Она появилась в стойбище после удачного набега на южан, и её сразу отдали ему — за доблесть в той сече. Она сидела на разостланной кошме, не опуская глаз, и этот спокойный, прямой взгляд обжигал сильнее, чем ярость врага. Её тело под простым платьем из грубой шерсти дышало силой — широкие бёдра, тугой живот, тяжёлая грудь, округлая и полная, колеблемая размеренным дыханием. Когда она наклонялась, чтобы поправить очаг, ткань обтягивала крутые изгибы спины и ягодиц. Её руки, сильные и смуглые, ловко месили тесто, и в каждом движении чувствовалась не рабская покорность, а живая, земная мощь. По вечерам её низкий голос наполнял кибитку старинными песнями, а в темноте, под овечьими шкурами, её кожа оказывалась горячей и гладкой, как отполированный камень. Она принимала его не как господина, а как самца — отвечая тихими стонами, цепляясь за спину короткими крепкими ногтями, заставляя забыть обо всём, кроме жара её тела, солёного вкуса кожи между грудями и влажной, жадной глубины, принимавшей его. От неё пахло дымом очага, сушёной полынью, потом и женщиной.
Первого сына ему подали завёрнутым в овчину. Младенец был красен. Крохотные пальцы вцепились в его большой палец. Он смотрел на это хрупкое существо, и что-то в нём перевернулось и сошлось заново. В ту ночь он вышел под звёзды и смотрел на Млечный Путь. Теперь по этой дороге предков пойдёт и его кровь.
Избрание царя проводилось по древним правилам. После смерти старого вождя племена собрались у большого кургана. Обряд вёл главный жрец. Он принёс чашу с кумысом и конской кровью. По очереди чашу подносили каждому претенденту. Она дошла и до него. Он взял её, выпил залпом, не моргнув. Затем снял с себя пояс с золотыми бляхами — знак воина — и бросил его к подножию воткнутого в землю акинака. Это был его вызов — заявка на власть. В ответ вожди других родов один за другим стали подходить и класть свои пояса поверх его. Молча. Когда груда кожи и металла выросла по колено, старейший из жрецов накинул ему на плечи шкуру белого волка, выдубленную до мягкости бархата. Тяжесть её была неожиданной. Так он стал Царём.
Гибель пришла с востока. Ему было за пятьдесят, старые раны ныли. Но когда на горизонте взметнулась чужая пыль, он взял топор. Битва была беспорядочной. Он бился, но тело уже не слушалось его как в молодости. Стрела ударила в бок, вторая вонзилась в шею. Силы покинули его. В ушах стоял звон. Перед глазами плыли осколки: трава, тени, полоска неба. Сквозь шум пробился крик Аримы и исчез. Осталось горькое дыхание полыни, тёплая влага на груди и тишина. Степь дала ему жизнь, степь и забрала.
А потом началась вторая жизнь. Совершенно иная.Она началась с жары. Плотной, солёной от морских испарений, неподвижной жары, которая лежала на городе тяжёлым покрывалом. Он открыл глаза — и это были уже другие глаза. Он лежал в четырёхколонном портике, на мягких подушках. Сквозь резные деревянные решётки проникал слепящий свет и шелест листьев гранатового дерева. Воздух был густым от ароматов. Терпкий запах кедрового дерева от балок, сладковатый дым мирры, горящей в курильнице, и едкая пыль с улицы. Где-то за стеной слышалось мерное журчание воды — её по выдолбленному из камня желобу подавали из цистерны во внутренний дворик.Это был мир договоров и меры, камня и письма. Он жил в акрополе приморского города, чьи циклопические стены из тёсаного песчаника стояли прямо на скалах. В гавани внизу, как зубья в челюсти, теснились высокобортные корабли из ливанского кедра. С утра доносился гул рынка у восточных ворот: гортанные крики иностранных купцов, предлагающих пурпурные ткани, бруски олова, стеклянный бисер; мычание быков, запах оливкового масла, рыбы и специй. Он спускался туда, и подошвы его кожаных сандалий скользили по отполированному веками ногами камню мостовой. Потом — занятия. Писцы с обритой до синевы головой и в белых льняных одеждах учили его не только метать дротик и править колесницей, но и выводить двадцать два священных знака алфавита на вощёной дощечке, вести счёт шекелям и минам, понимать речь египетских послов и арамейских купцов.А ещё были колесницы. Это была его страсть. Лёгкая, ажурная, с кузовом, собранным из гнутого ясеня и обтянутым окрашенной кожей, колесница, запряжённая парой сирийских скакунов с налобниками из конского волоса. Он стоял на оси, обёрнув поводья вокруг стана, чувствуя, как вся упряжь натягивается в одну поющую струну, и мир сужался до облака пыли, треска кнута над крупами и яростного пульса в висках. По специально укатанной грунтовой дороге за городом они неслись, обгоняя ветер. Это было мастерство — не дикая удаль, а точное, выверенное до дыхания управление силой и пространством.Вечера здесь были полны иных расчётов. Прохладные залы с полами, вымощенными отшлифованным известняком, где на циновках расставляли низкие столики с яствами. Музыка — переливчатый звон бронзовых колокольчиков и тихий перебор струн многоугольной лиры. И женщины. Они появлялись в длинных туниках из тончайшего льна, подпоясанных ниже груди, с накинутыми поверх шерстяными накидками с каймой. Их волосы, умащенные кедровым маслом, были убраны под сетки из золочёных нитей, а глаза, искусно подведённые змеевиком, смотрели с холодноватым любопытством дочерей знатных родов. Он помнил одну. На её запястье звенел браслет из витой бронзовой проволоки с наконечниками в виде львиных голов, и смех её был сдержанным, словно бы приглушённым самой церемонностью этого мира. Они говорили о предсказаниях жрецов, о ценах на медь, о странных богах, которым поклоняются в портах за Великим морем.И было море. Оно лежало в шаге от стен, безбрежное, цвета бирюзы и тёмного вина. Он стоял на настиле корабля с высоко загнутыми кормой и носом, и солёный ветер рвал его плащ. Кедровые мачты несли прямые паруса из плотного полотна, потемневшие от солёной влаги и солнца, которые наполнялись с глухим хлопком. Вода блистала, отражая небо. Это было чувство иного пути. Не по пыльной земле, а по безбрежному морю, туда, на Запад, где финикийские корабли обменивали пурпур и стекло на слитки серебра.Но потом всё изменилось. Резко и бесповоротно. Не было войны. Был приказ царя. Его, сына главы рода, взяли в залог верности, и когда она была нарушена, это стало приговором.Помнились длинные низкие своды царской крепости, возведённой на скале среди пустыни. Его привели в помещение, больше похожее на мастерскую царского искусника-кузнеца, где в глиняных тиглях плавили металл, а на стенах висели инструменты. Здесь были люди с сосредоточенными лицами, руками, испачканными сажей и глиной. Они смотрели на него оценивающе, как на подходящий материал.Началась боль. Но это была не боль от удара или укола. Это была боль растворения. Как будто в него вливали расплавленный электрум — сплав серебра и золота, — и он застывал в его жилах, вытесняя кровь. Его волю вытягивали, как нить из кокона, и вплетали в узор чужого замысла. Перед глазами плясали те самые магические знаки защиты и призыва, что он потом увидит на своей лампе. Его устами заставляли произносить заклятия на древнем, забытом языке, и каждый звук прожигал горло. Это было создание из юноши знатного рода чего-то иного, нечеловеческого.Последнее, что он видел в той жизни — лицо мага. Борода, заплетённая в ритуальные косы, глаза, умные и пустые, как два обсидиановых зеркала, отражающих только волю его бога и царя. В этих глазах не было жестокости. Была холодная торжественность священного ремесла. Потом — удар чеканного медного молота по крышке сосуда, гулкий, как погребальный колокол, сдавливающая темнота и вечный мрак выкованного из бронзы кувшина. Одиночество, растянувшееся на три тысячи лет.
Сознание возвращалось мучительно долго, как всплытие со дна ледяного, безвоздушного моря. Сначала — запах. Чистый, почти агрессивно стерильный, с лёгкой, неуловимой нотой озона и горьких трав. Не болото. Не степь. Потом — звук. Ровное, успокаивающее гудение аппаратуры, тихий писк монитора где-то за спиной. Потом — свет. Мягкий, рассеянный, давящий на закрытые веки.
Александр заставил себя открыть глаза. Белый потолок. Аккуратные акустические плиты. На самом краю его возвращающегося зрения, на широком подоконнике у окна, возникли два силуэта. Один — угольно-черный, другой — ослепительно белый. Кошачьи очертания, освещённые сзади слепящим дневным светом. Они сидели неестественно неподвижные.
Александр заморгал, пытаясь поймать фокус. Когда он снова открыл глаза, подоконник был пуст. Только пыльный луч света на пустой пластиковой поверхности. Он попытался пошевелиться — тело ответило не болью, а странной, свинцовой тяжестью и глухим, разлитым нытьём во всех мышцах и костях.
— О, вы с нами. Доброе утро. Или уже вечер, — прозвучал спокойный, доброжелательный голос рядом. — Как себя чувствуете? Попробуйте не двигаться резко.
Он медленно, с трудом повернул голову. Возле койки стояла женщина в белоснежном халате. Молодая, с аккуратной светлой косой и внимательными, карими глазами. В руках у неё был планшет, а на ближайшей тумбочке лежал использованный шприц.
— Где… — его собственный голос прозвучал чужим, скрипучим, как ржавая дверь. Горло болело.
— В стационаре. Клинический корпус «Лукоморья», палата №4, — ответила она, делая пометку на планшете. — Не пытайтесь вставать. У вас ещё капельница.
В дверь, не стуча, вошёл мужчина лет пятидесяти, в таком же белом халате. У него было усталое, умное лицо с сеточкой морщин у глаз и коротко подстриженная седая щетина.
— Ну вот и наш ночной дозорник пришёл в себя, — сказал он, подходя к койке и беря в руки висящий на стойке планшет с графиками. — Давайте по порядку, Александр. Сосредоточьтесь. Головная боль есть? Тошнота? Головокружение? Звон в ушах? — Он смотрел не на планшет, а прямо ему в глаза, изучающе, как бы ища что-то за зрачками. — Самое важное: ощущение посторонних мыслей, воспоминаний, которые явно не ваши? Чувство, что вы наблюдаете за собой со стороны?
Александр с трудом покачал головой, ощущая, как мир слегка плывёт. Воспоминания были свои. Ужасающие, но свои. Падение. Болото. Удушье. И тот вселенский ужас вселения... и синий дым.
— Джинн… — выдавил он, и это слово вызвало спазм в пересохшем горле.
— Ваш подопечный, Аладдин, — кивнул врач, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. — Цел и невредим. Вернее, восстанавливается в своей лампе под присмотром Жанны Фаддеевны. Судя по всему, получил энергетический удар, серьёзный, но, надеюсь, без последствий. Он, можно сказать, дважды вас вытащил. Сначала физически — выволок из трясины, пока Несси приходил в себя и искал оборудование, чтобы вмешаться. А потом… ментально. Его отчёт и показания наших сенсоров на месте происшествия совпадают. Если бы не его экстренное вмешательство в форме эфирной проекции и прямое столкновение с сущностью внутри вашего поля, последствия были бы куда серьёзнее.
Врач отложил планшет, сел на табурет рядом.
— Вы пролежали без сознания около двадцати шести часов. Диагноз: множественные ушибы мягких тканей, растяжение связок правого плечевого сустава, лёгкое сотрясение мозга. Но это, как вы понимаете, ерунда. Главная проблема — вы пережили прямую, агрессивную попытку инкарнации духом места с уровнем угрозы «Гамма». Для справки: «Альфа» — призрак-шум, «Бета» — полтергейст, «Гамма» — разумная сущность, способная к влиянию на материю и психику. А затем — экстренное вытеснение оного другой разумной сущностью с минимальными временными зазорами. Это, Александр, не прогулка по парку для вашей психики и не только для неё. Ваша аура выглядит так, будто по ней проехал асфальтоукладчик. Энергетические каналы в состоянии «шока».
Он помолчал, давая словам улечься.
— Поэтому вы проведёте здесь, под наблюдением, не меньше недели. Будем делать ежедневные МРТ с магической калибровкой, проверять поле на разрывы и инородные включения, отслеживать восстановление нервных связей. Стандартный, но очень тщательный протокол после подобного… инцидента с двойным проникновением.
— Дух? — с трудом спросил Александр, чувствуя, как веки снова тяжелеют.
— Пойман, обездвижен, помещён в стазис-контейнер высшего класса, — врач позволил себе лёгкую, профессиональную усмешку. — «Скифский Всадник». Предварительная датировка — V-IV век до нашей эры. Дух-покровитель определённого места силы. Редчайший, прекрасно сохранившийся экземпляр. Сильный, древний, невероятно ценный для историков и инженеров-эфирщиков. Ваша команда, несмотря на творческий подход к тактике и полное уничтожение служебного транспорта, выполнила задание на «отлично с плюсом». Говорят, премия будет соответствующая.
Он встал, поправил халат.
— Отдыхайте. За вами присмотрят. Медсестра Лидия тут дежурит постоянно. И главное, Александр, — его голос стал чуть мягче, — радуйтесь, что отделались таким исходом. Сущности такого калибра и древности не просто «вселяются». Они переделывают. Переписывают биополе под себя. Создавая живой артефакт с памятью прежнего хозяина или без неё. Так что считайте, что ваш синекожий напарник спас вам не только жизнь, но и саму возможность остаться человеком. А ваша задача теперь — помочь себе восстановиться. Неделя покоя, капельниц и сканеров — малая цена.
Врач вышел. Медсестра Лидия молча поправила подушку, поставила на тумбочку стакан с водой. Александр лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по всему телу разливается тяжёлая, сладкая волна истощения, поверх которой пробивалось странное, хрупкое облегчение. Он был жив. Он был собой. Его мысли были его мыслями, а воспоминания — его воспоминаниями, даже самыми жуткими.
А где-то в другом крыле, в своей бронзовой банке, отсыпался тот, кто полез за ним в самое пекло. Кто назвал его «повелителем» в тот решающий миг. И где-то по коридорам, наверное, уже носился слегка помятый, но невероятно довольный трёхглавый дракон, сочиняя эпическую оду их «блестяще проведённой операции».
Александр закрыл глаза. В тишине палаты, под мерный писк аппаратуры, в его очищенном от древней ярости сознании теперь звучало лишь тихое, настойчивое эхо, обжигающее и странно успокаивающее:
«...ИЛИ Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КЛОЧЬЯ, КОТОРЫЕ БУДУТ ТЛЕТЬ ВЕЧНОСТЬ!..»
Может, они и правда становились командой. Пусть и собранной на авантюре, скреплённой общим безумием и постоянно что-нибудь крушащей. Но командой. Он уснул с этой мыслью, и сон, впервые за долгое время, был пустым и глубоким, без видений.
Кабинет Ариадны преобразился. Исчезли пуфики и подушки. Вместо них появились кресла — крутые, массивные, из тёмного, почти чёрного дерева, с высокими спинками и широкими подлокотниками, такими, чтобы можно было развалиться по-хозяйски. И невысокий диван, обтянутый прочным серым велюром, на котором даже дракон в килте чувствовал бы себя уютно. Но главным украшением комнаты теперь был аквариум — цельная стеклянная колонна от пола до потолка, в которой медленно танцевали водоросли всех оттенков изумрудного. Снизу, от скрытой подсветки, тянулись вверх вереницы серебристых пузырьков. А среди этой подводной чащи плавала золотая рыба-змея. Длинная, гибкая, с переливчатой чешуёй, она не плыла, а словно парила, то бесшумно всплывая к поверхности, то спускаясь ко дну, извиваясь вокруг стеблей водорослей. Это было гипнотическое зрелище — меланхоличный, вечный танец в столбе тихой воды.
Первого сына ему подали завёрнутым в овчину. Младенец был красен. Крохотные пальцы вцепились в его большой палец. Он смотрел на это хрупкое существо, и что-то в нём перевернулось и сошлось заново. В ту ночь он вышел под звёзды и смотрел на Млечный Путь. Теперь по этой дороге предков пойдёт и его кровь.
Избрание царя проводилось по древним правилам. После смерти старого вождя племена собрались у большого кургана. Обряд вёл главный жрец. Он принёс чашу с кумысом и конской кровью. По очереди чашу подносили каждому претенденту. Она дошла и до него. Он взял её, выпил залпом, не моргнув. Затем снял с себя пояс с золотыми бляхами — знак воина — и бросил его к подножию воткнутого в землю акинака. Это был его вызов — заявка на власть. В ответ вожди других родов один за другим стали подходить и класть свои пояса поверх его. Молча. Когда груда кожи и металла выросла по колено, старейший из жрецов накинул ему на плечи шкуру белого волка, выдубленную до мягкости бархата. Тяжесть её была неожиданной. Так он стал Царём.
Гибель пришла с востока. Ему было за пятьдесят, старые раны ныли. Но когда на горизонте взметнулась чужая пыль, он взял топор. Битва была беспорядочной. Он бился, но тело уже не слушалось его как в молодости. Стрела ударила в бок, вторая вонзилась в шею. Силы покинули его. В ушах стоял звон. Перед глазами плыли осколки: трава, тени, полоска неба. Сквозь шум пробился крик Аримы и исчез. Осталось горькое дыхание полыни, тёплая влага на груди и тишина. Степь дала ему жизнь, степь и забрала.
А потом началась вторая жизнь. Совершенно иная.Она началась с жары. Плотной, солёной от морских испарений, неподвижной жары, которая лежала на городе тяжёлым покрывалом. Он открыл глаза — и это были уже другие глаза. Он лежал в четырёхколонном портике, на мягких подушках. Сквозь резные деревянные решётки проникал слепящий свет и шелест листьев гранатового дерева. Воздух был густым от ароматов. Терпкий запах кедрового дерева от балок, сладковатый дым мирры, горящей в курильнице, и едкая пыль с улицы. Где-то за стеной слышалось мерное журчание воды — её по выдолбленному из камня желобу подавали из цистерны во внутренний дворик.Это был мир договоров и меры, камня и письма. Он жил в акрополе приморского города, чьи циклопические стены из тёсаного песчаника стояли прямо на скалах. В гавани внизу, как зубья в челюсти, теснились высокобортные корабли из ливанского кедра. С утра доносился гул рынка у восточных ворот: гортанные крики иностранных купцов, предлагающих пурпурные ткани, бруски олова, стеклянный бисер; мычание быков, запах оливкового масла, рыбы и специй. Он спускался туда, и подошвы его кожаных сандалий скользили по отполированному веками ногами камню мостовой. Потом — занятия. Писцы с обритой до синевы головой и в белых льняных одеждах учили его не только метать дротик и править колесницей, но и выводить двадцать два священных знака алфавита на вощёной дощечке, вести счёт шекелям и минам, понимать речь египетских послов и арамейских купцов.А ещё были колесницы. Это была его страсть. Лёгкая, ажурная, с кузовом, собранным из гнутого ясеня и обтянутым окрашенной кожей, колесница, запряжённая парой сирийских скакунов с налобниками из конского волоса. Он стоял на оси, обёрнув поводья вокруг стана, чувствуя, как вся упряжь натягивается в одну поющую струну, и мир сужался до облака пыли, треска кнута над крупами и яростного пульса в висках. По специально укатанной грунтовой дороге за городом они неслись, обгоняя ветер. Это было мастерство — не дикая удаль, а точное, выверенное до дыхания управление силой и пространством.Вечера здесь были полны иных расчётов. Прохладные залы с полами, вымощенными отшлифованным известняком, где на циновках расставляли низкие столики с яствами. Музыка — переливчатый звон бронзовых колокольчиков и тихий перебор струн многоугольной лиры. И женщины. Они появлялись в длинных туниках из тончайшего льна, подпоясанных ниже груди, с накинутыми поверх шерстяными накидками с каймой. Их волосы, умащенные кедровым маслом, были убраны под сетки из золочёных нитей, а глаза, искусно подведённые змеевиком, смотрели с холодноватым любопытством дочерей знатных родов. Он помнил одну. На её запястье звенел браслет из витой бронзовой проволоки с наконечниками в виде львиных голов, и смех её был сдержанным, словно бы приглушённым самой церемонностью этого мира. Они говорили о предсказаниях жрецов, о ценах на медь, о странных богах, которым поклоняются в портах за Великим морем.И было море. Оно лежало в шаге от стен, безбрежное, цвета бирюзы и тёмного вина. Он стоял на настиле корабля с высоко загнутыми кормой и носом, и солёный ветер рвал его плащ. Кедровые мачты несли прямые паруса из плотного полотна, потемневшие от солёной влаги и солнца, которые наполнялись с глухим хлопком. Вода блистала, отражая небо. Это было чувство иного пути. Не по пыльной земле, а по безбрежному морю, туда, на Запад, где финикийские корабли обменивали пурпур и стекло на слитки серебра.Но потом всё изменилось. Резко и бесповоротно. Не было войны. Был приказ царя. Его, сына главы рода, взяли в залог верности, и когда она была нарушена, это стало приговором.Помнились длинные низкие своды царской крепости, возведённой на скале среди пустыни. Его привели в помещение, больше похожее на мастерскую царского искусника-кузнеца, где в глиняных тиглях плавили металл, а на стенах висели инструменты. Здесь были люди с сосредоточенными лицами, руками, испачканными сажей и глиной. Они смотрели на него оценивающе, как на подходящий материал.Началась боль. Но это была не боль от удара или укола. Это была боль растворения. Как будто в него вливали расплавленный электрум — сплав серебра и золота, — и он застывал в его жилах, вытесняя кровь. Его волю вытягивали, как нить из кокона, и вплетали в узор чужого замысла. Перед глазами плясали те самые магические знаки защиты и призыва, что он потом увидит на своей лампе. Его устами заставляли произносить заклятия на древнем, забытом языке, и каждый звук прожигал горло. Это было создание из юноши знатного рода чего-то иного, нечеловеческого.Последнее, что он видел в той жизни — лицо мага. Борода, заплетённая в ритуальные косы, глаза, умные и пустые, как два обсидиановых зеркала, отражающих только волю его бога и царя. В этих глазах не было жестокости. Была холодная торжественность священного ремесла. Потом — удар чеканного медного молота по крышке сосуда, гулкий, как погребальный колокол, сдавливающая темнота и вечный мрак выкованного из бронзы кувшина. Одиночество, растянувшееся на три тысячи лет.
Глава 37: Пациент магической больницы
Сознание возвращалось мучительно долго, как всплытие со дна ледяного, безвоздушного моря. Сначала — запах. Чистый, почти агрессивно стерильный, с лёгкой, неуловимой нотой озона и горьких трав. Не болото. Не степь. Потом — звук. Ровное, успокаивающее гудение аппаратуры, тихий писк монитора где-то за спиной. Потом — свет. Мягкий, рассеянный, давящий на закрытые веки.
Александр заставил себя открыть глаза. Белый потолок. Аккуратные акустические плиты. На самом краю его возвращающегося зрения, на широком подоконнике у окна, возникли два силуэта. Один — угольно-черный, другой — ослепительно белый. Кошачьи очертания, освещённые сзади слепящим дневным светом. Они сидели неестественно неподвижные.
Александр заморгал, пытаясь поймать фокус. Когда он снова открыл глаза, подоконник был пуст. Только пыльный луч света на пустой пластиковой поверхности. Он попытался пошевелиться — тело ответило не болью, а странной, свинцовой тяжестью и глухим, разлитым нытьём во всех мышцах и костях.
— О, вы с нами. Доброе утро. Или уже вечер, — прозвучал спокойный, доброжелательный голос рядом. — Как себя чувствуете? Попробуйте не двигаться резко.
Он медленно, с трудом повернул голову. Возле койки стояла женщина в белоснежном халате. Молодая, с аккуратной светлой косой и внимательными, карими глазами. В руках у неё был планшет, а на ближайшей тумбочке лежал использованный шприц.
— Где… — его собственный голос прозвучал чужим, скрипучим, как ржавая дверь. Горло болело.
— В стационаре. Клинический корпус «Лукоморья», палата №4, — ответила она, делая пометку на планшете. — Не пытайтесь вставать. У вас ещё капельница.
В дверь, не стуча, вошёл мужчина лет пятидесяти, в таком же белом халате. У него было усталое, умное лицо с сеточкой морщин у глаз и коротко подстриженная седая щетина.
— Ну вот и наш ночной дозорник пришёл в себя, — сказал он, подходя к койке и беря в руки висящий на стойке планшет с графиками. — Давайте по порядку, Александр. Сосредоточьтесь. Головная боль есть? Тошнота? Головокружение? Звон в ушах? — Он смотрел не на планшет, а прямо ему в глаза, изучающе, как бы ища что-то за зрачками. — Самое важное: ощущение посторонних мыслей, воспоминаний, которые явно не ваши? Чувство, что вы наблюдаете за собой со стороны?
Александр с трудом покачал головой, ощущая, как мир слегка плывёт. Воспоминания были свои. Ужасающие, но свои. Падение. Болото. Удушье. И тот вселенский ужас вселения... и синий дым.
— Джинн… — выдавил он, и это слово вызвало спазм в пересохшем горле.
— Ваш подопечный, Аладдин, — кивнул врач, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. — Цел и невредим. Вернее, восстанавливается в своей лампе под присмотром Жанны Фаддеевны. Судя по всему, получил энергетический удар, серьёзный, но, надеюсь, без последствий. Он, можно сказать, дважды вас вытащил. Сначала физически — выволок из трясины, пока Несси приходил в себя и искал оборудование, чтобы вмешаться. А потом… ментально. Его отчёт и показания наших сенсоров на месте происшествия совпадают. Если бы не его экстренное вмешательство в форме эфирной проекции и прямое столкновение с сущностью внутри вашего поля, последствия были бы куда серьёзнее.
Врач отложил планшет, сел на табурет рядом.
— Вы пролежали без сознания около двадцати шести часов. Диагноз: множественные ушибы мягких тканей, растяжение связок правого плечевого сустава, лёгкое сотрясение мозга. Но это, как вы понимаете, ерунда. Главная проблема — вы пережили прямую, агрессивную попытку инкарнации духом места с уровнем угрозы «Гамма». Для справки: «Альфа» — призрак-шум, «Бета» — полтергейст, «Гамма» — разумная сущность, способная к влиянию на материю и психику. А затем — экстренное вытеснение оного другой разумной сущностью с минимальными временными зазорами. Это, Александр, не прогулка по парку для вашей психики и не только для неё. Ваша аура выглядит так, будто по ней проехал асфальтоукладчик. Энергетические каналы в состоянии «шока».
Он помолчал, давая словам улечься.
— Поэтому вы проведёте здесь, под наблюдением, не меньше недели. Будем делать ежедневные МРТ с магической калибровкой, проверять поле на разрывы и инородные включения, отслеживать восстановление нервных связей. Стандартный, но очень тщательный протокол после подобного… инцидента с двойным проникновением.
— Дух? — с трудом спросил Александр, чувствуя, как веки снова тяжелеют.
— Пойман, обездвижен, помещён в стазис-контейнер высшего класса, — врач позволил себе лёгкую, профессиональную усмешку. — «Скифский Всадник». Предварительная датировка — V-IV век до нашей эры. Дух-покровитель определённого места силы. Редчайший, прекрасно сохранившийся экземпляр. Сильный, древний, невероятно ценный для историков и инженеров-эфирщиков. Ваша команда, несмотря на творческий подход к тактике и полное уничтожение служебного транспорта, выполнила задание на «отлично с плюсом». Говорят, премия будет соответствующая.
Он встал, поправил халат.
— Отдыхайте. За вами присмотрят. Медсестра Лидия тут дежурит постоянно. И главное, Александр, — его голос стал чуть мягче, — радуйтесь, что отделались таким исходом. Сущности такого калибра и древности не просто «вселяются». Они переделывают. Переписывают биополе под себя. Создавая живой артефакт с памятью прежнего хозяина или без неё. Так что считайте, что ваш синекожий напарник спас вам не только жизнь, но и саму возможность остаться человеком. А ваша задача теперь — помочь себе восстановиться. Неделя покоя, капельниц и сканеров — малая цена.
Врач вышел. Медсестра Лидия молча поправила подушку, поставила на тумбочку стакан с водой. Александр лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по всему телу разливается тяжёлая, сладкая волна истощения, поверх которой пробивалось странное, хрупкое облегчение. Он был жив. Он был собой. Его мысли были его мыслями, а воспоминания — его воспоминаниями, даже самыми жуткими.
А где-то в другом крыле, в своей бронзовой банке, отсыпался тот, кто полез за ним в самое пекло. Кто назвал его «повелителем» в тот решающий миг. И где-то по коридорам, наверное, уже носился слегка помятый, но невероятно довольный трёхглавый дракон, сочиняя эпическую оду их «блестяще проведённой операции».
Александр закрыл глаза. В тишине палаты, под мерный писк аппаратуры, в его очищенном от древней ярости сознании теперь звучало лишь тихое, настойчивое эхо, обжигающее и странно успокаивающее:
«...ИЛИ Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КЛОЧЬЯ, КОТОРЫЕ БУДУТ ТЛЕТЬ ВЕЧНОСТЬ!..»
Может, они и правда становились командой. Пусть и собранной на авантюре, скреплённой общим безумием и постоянно что-нибудь крушащей. Но командой. Он уснул с этой мыслью, и сон, впервые за долгое время, был пустым и глубоким, без видений.
Глава 38: Чаепитие у Ариадны
Кабинет Ариадны преобразился. Исчезли пуфики и подушки. Вместо них появились кресла — крутые, массивные, из тёмного, почти чёрного дерева, с высокими спинками и широкими подлокотниками, такими, чтобы можно было развалиться по-хозяйски. И невысокий диван, обтянутый прочным серым велюром, на котором даже дракон в килте чувствовал бы себя уютно. Но главным украшением комнаты теперь был аквариум — цельная стеклянная колонна от пола до потолка, в которой медленно танцевали водоросли всех оттенков изумрудного. Снизу, от скрытой подсветки, тянулись вверх вереницы серебристых пузырьков. А среди этой подводной чащи плавала золотая рыба-змея. Длинная, гибкая, с переливчатой чешуёй, она не плыла, а словно парила, то бесшумно всплывая к поверхности, то спускаясь ко дну, извиваясь вокруг стеблей водорослей. Это было гипнотическое зрелище — меланхоличный, вечный танец в столбе тихой воды.
