Девушка отпрянула, пунцовая от смущения, но в глазах у неё плясали чёртики восторга.
Другая сотрудница пошла ещё дальше. Показывая коллекцию трусов, делая вид, что помогает ему определить размер, на мгновение приложила ладонь к его паху, якобы оценивая посадку модели. Александр, увидев это, от изумления поперхнулся воздухом, но Дин, казалось, воспринял это как странный, но допустимый местный ритуал.
Позже, выбирая аксессуары, Дин взял в руки шёлковый шарф небесно-голубого оттенка.
— О! — воскликнул он, прижимая ткань к щеке. — Сие творение подобно облаку, поцелованному на рассвете лепестками магнолии!
Консультантка из отдела аксессуаров, заслушавшись, сняла с витрины этот самый шарф и, сунув ему в карман пиджака вместе с ярлыком свою визитку с номером телефона, прошептала: «Это вам. В подарок. От всего сердца».
Когда понадобилась коробка с обувью с верхней полки, Дин, видя, как хрупкая девушка тянется за ней, легко обхватил её за талию и поднял, как пёрышко. Та замерла в его руках с таким блаженным, отрешённым видом, словно её возносили в райские кущи. Александру пришлось громко и нарочито прокашляться, чтобы вернуть её на грешную землю и к профессиональным обязанностям.
Забавным стал момент с джинсами. Дин, примеряя модель с застежкой-молнией, был совершенно очарован этим механизмом. Выйдя из кабинки, он с восторженным видом продемонстрировал его шокированной продавщице.
— Взгляни, о хранительница тканей! — весело восклицал он, гипнотизируя взглядом движущуюся застёжку. — Какая магия! Она послушна малейшему движению руки! Смотри, как она скользит!
Девушка была на грани обморока, а Аркадий, смерив Дина долгим взглядом, констатировал, обращаясь к Александру:
— Что ж, энтузиазм по отношению к продукции — лучшая реклама. Пожалуй, мы подарим ему этот образец «магии». Во избежание дальнейших… публичных демонстраций.
Пиком абсурда стала беседа с другой консультанткой, Светланой, которая, узнав, что Дин «из Камызяка», пришла в неописуемый восторг.
— О, Камызяк! — воскликнула она, сверкая глазами. — Это где-то на Востоке, да? Я просто обожаю восточных мужчин! Они такие страстные, загадочные… — она подошла ближе, понизив голос до интимного шёпота. — Может, научите меня каким-нибудь… восточным премудростям? Прямо здесь, в примерочной?
Жанна, наблюдая за всем этим сначала со снисходительной улыбкой, постепенно начала мрачнеть. Её пальцы стали чуть более нервно перебирать ручку сумки. Со стороны было видно, что её знаменитая выдержка начинает давать трещину. Этот синекожий подопечный, которого она всего сутки назад считала своей забавной игрушкой, а потом объектом исследований, вдруг стал объектом всеобщего вожделения.
Александру тоже было удивительно наблюдать такой невероятный успех Дина, можно сказать, магический. У него даже закралось впечатление, что дело не во внешнем виде, а в каком-нибудь аромате, который сводил женщин с ума.
— Жанна, а чем пахнет Дин?
Та посмотрела на него удивлённо. Потом подумала и, кажется, поняла, к чему он клонит, и ответила: — Хороший вопрос, надо будет это выяснить.
И тут же с командными нотками громко произнесла:
— Аркадий, поторопите ваших людей. У меня не вся вечность в распоряжении.
— Как пожелаете, сударыня, — кивнул Аркадий, безмолвным приказом ускорив подчинённых.
Наконец, после двух часов гормонального хаоса женской половины бутика, были отобраны несколько костюмов, дюжина рубашек, куртка, горы брюк, свитеров и аксессуаров. Дин, переодетый в шикарный белый костюм, в котором он был попросту прекрасен. Ткань идеально сидела на его плечах, подчёркивая атлетическую фигуру и вызывающе контрастируя с его загорелой кожей. Он выглядел как восточный принц, сошедший со страниц сказки. Его природная дикость, облачённая в рамки строгого кроя, создавала взрывной эффект.
Аркадий, подводя итоги, с удовлетворением посмотрел на горы упакованной в бумагу одежды.
— Поздравляю, молодой человек. Вы прошли курс молодого бойца в мире мужского стиля. — Он протянул Дину свою визитку. — На всякий случай.
Дин взял картонку с благоговением, как священную реликвию.
— Благодарю тебя, о мудрый старец! Я сохраню сей магический талисман!
Когда они, нагруженные покупками, вышли на улицу, Жанна швырнула сумки в багажник с такой силой, что Александр невольно поморщился.
— Ну что, «племянничек», — сказала она голосом, в котором смешались ирония и явное раздражение.
— Теперь ты не только джинн, но и денди. Только смотри, не зазнайся. В этой твоей лампе, небось, и гардеробной теперь не хватит.
Дин, сияя ослепительной улыбкой, смотрел на своё отражение в тёмном стекле витрины.
— О, Мастер! — прошептал он. — Этот мир ещё прекраснее, чем я помнил. И полон таких дивных роз… — он многозначительно посмотрел на Жанну, — но лишь одна из них — царица всего сада.
Жанна фыркнула, завела мотор и, не глядя на него, буркнула:
— Садись, рифмоплёт. И пристёгивайся. Сейчас поедем знакомить тебя с величайшим изобретением человечества — рестораном. Надо отметить твоё преображение.
Александр, устроившись на пассажирском сиденье, с тоской подумал, что поход утоление голода грозит превратиться в очередной триумф гаремного джинна. Видя такой его успех у слабого пола, собственная самооценка стремительно падала вниз. Её срочно надо было как-то поднимать, в качестве профилактики как минимум тоже обновить гардероб.
Глава 11: Гастрономическая магия
Следующей клеткой в зоопарке цивилизации, куда препроводили джинна, стал рыбный ресторан «Акватория». Заведение претендовало на средиземноморский шик, и пахло здесь соответствующим образом: йодом и жареными кальмарами. Интерьер был выдержан в сине-белых тонах, на стенах висели сети и старинные карты, а с потолка свисали хрустальные подвески, имитирующие пузыри воздуха. Александру показалось, что они попали на День Нептуна на старинном корабле.
Жанна, выбравшая это место, с удовольствием вдыхала знакомый аромат.
— После службы на флоте, — пояснила она, усаживаясь, — у меня выработалась стойкая духовная связь с морепродуктами.
Александр наблюдал, как Дин, для которого пищеварение было такой же абстракцией, как для венецианского стула — балет, впитывает атмосферу с сосредоточенным видом антрополога, впервые попавшего на ритуал каннибалов. Джинн сиял в своём новом, идеально сидящем белом костюме, выглядел так, будто сошёл с красной дорожки кинофестиваля.
Жанна, восседая в позе Клеопатры на амфитеатре из бархатных подушек, с удовлетворением разглядывала их общего «протеже». Её глубокое декольте приковывало взгляды всех окружающих мужчин, они застревали, путались и безнадёжно тонули в этой соблазнительной бездне. Даже женщины задерживали взгляд, чувствуя щемящий приступ зависти. Впрочем, они тут же мстили своим мужчинам, разглядывая Аладдина, который был для них не менее притягателен.
— Ну что, Аладдин, — начала она, разминая паузу, пока они изучали меню, — первые впечатления от мира современной торговли? Шопинг в третьем тысячелетии — это не пряности на базаре покупать?
Дин повернул к ней своё одухотворённое лицо.
— О, лучезарная Жанна! — его голос струился, словно растопленный мёд. — Это было подобно путешествию по океану, где каждый прилавок — новый материк, а каждая вещь — диковинная раковина, таящая в себе дух нового облачения. Но скажите, о мудрая, почему служительницы настойчиво пытались вручить мне маленькие бумажные прямоугольники с таинственными чёрными знаками?
Александр фыркнул, откладывая в сторону тяжёлый фолиант меню, где «тартар из тунца» соседствовал с «деконструкцией тирамису».
— Это, Дин, не амулеты. Это визитки. Средство, чтобы установить общения. Ты произвёл на тех девушек настолько неизгладимое впечатление, что они надеялись на… продолжение.
— Продолжение? — джинн искренне удивился, и на его высоком лбу залегла тень недоумения. — Но разве сам миг восхищения прекрасным, сам трепет от встречи взглядов не является вечностью, вырванной у безжалостного времени? Зачем низводить этот миг до уровня земных договорённостей о времени и месте? Это столь же приземлённо и безнадёжно, как пытаться заключить в глиняный кувшин дуновение ветра с вершин Ливана или поймать в сачок отблеск заходящего солнца на куполе мечети.
— Философ, блин, — пробормотал Александр, думая о счёте, который оплатила за гардероб джинна Жанна. Понятно, что платила контора, но всё же, в принципе, он бы тоже не возражал против помощи приобрести одежду, соответствующую хозяину лампы. А то как-то странно получается, слуга выглядит гораздо роскошнее своего господина.
Их официантка, девушка с лицом уставшей нимфы по имени Алиса, застыла у стола с блокнотом, пытаясь классифицировать эту странную троицу: молодой бизнесмен или менеджер средней руки, роковая женщина, от которой пахло опасностью и дорогим парфюмом, и невероятно красивый экзотичный мужчина, разглядывающий соломинку для коктейля как артефакт с другой планеты.
— О, дитя вечерней зари, чьи ресницы трепещут, как крылья колибри! — обратился к ней Дин, и Алиса зарделась, будто её внезапно осветили прожектором. — Скажи мне, что таит в себе сей алхимический эликсир? — он указал на соседний столик, где пара потягивала мохито.
— Это… мохито, сэр, — прошептала она, забыв про блокнот. — Белый ром, лайм, мята…
— Мята! — восторженно перебил её джинн. — Трава, что шепчет о прохладе оазиса в знойный полдень! В мои времена за горсть таких листьев дарили шелковый тюрбан. Я возьму этот напиток пустыни, о прекрасная хранительница тайн напитков!
Алиса, забыв спросить остальных, кивнула и упорхнула, пошатываясь от свалившегося на неё потока поэзии.
— Ну что, тронул ты её за душу, — усмехнулась Жанна, играя ободком своего бокала.
— Я лишь воздал должное её труду, о лучезарная Жанна, — с неподдельной искренностью парировал Дин. — Ведь служение — это высшая форма искусства. Я знаю это лучше многих.
Жанна с интересом наклонила голову.
— Отложим светский этикет. Ты не чувствуешь голода, жажды. А память о вкусах у тебя осталась? Скажем, можешь описать, каким был вкус рыбы, поданной при дворе Харуна ар-Рашида?
— Вкус? — Дин на мгновение задумался, и его сапфировый взгляд стал отрешённым, будто он вглядывался в устройство самого себя. — О, мудрая Жанна, вы касаетесь самой сути уз, что сковали меня. Нет, я не лишён осязания или обоняния. Без них я был бы плохим слугой в своём ремесле. Как я мог бы ощутить трепет кожи под пальцами или уловить благоухание страсти, если бы был слеп и нем к этим ощущениям?
Но вкус яств... Это иное. Это потребность тех, кто из плоти и крови. Моя сущность питается иным — дыханием лампы, самой жизненной силой мира. Мне оставили чувства, нужные для служения, но отсекли те, что ведут к самостоятельной жизни.
Я могу ощутить на языке тепло лепёшки, её солоность или сладость финика. Но это лишь знание, холодное, как отчёт писца. Во рту не рождается влага в ожидании трапезы. В горле не сжимается жажда. В уме не вспыхивает восторг от сочного плода или омерзение от протухшего мяса. Меж ощущением и мной — стена. Я — слепой, что может описать солнце, но не видит его света.
Такова воля создавших меня. Они не сделали меня безчувственным идолом. Они оставили всю гамму ощущений, но вырезали из неё те краски, что принадлежат мне. Я могу чувствовать женщину, но не могу чувствовать голод. Я могу наслаждаться её наслаждением, но не могу насытиться хлебом.
— А этот мир, — не унималась Жанна, широким, плавным жестом указывая на весь ресторан, на сверкающую стойку бара, на шепчущих друг другу что-то парочки, — что тебя в нём поражает больше всего? Кроме, разумеется, всеобщего и вполне объяснимого женского внимания. Что кажется самым странным?
Дин понизил голос до заговорщицкого шёпота.
— Все эти люди вокруг. Они не отрывают взгляда от маленьких светящихся плиток, шепчут в них, тычут пальцами с таким видом, будто нашептывают заклинания духам, запертым в стекле и металле. Скажи, это новая магия? Доступная каждому? Колдовство для бедных?
— Хуже, — мрачно усмехнулся Александр, отпивая воду. — Это ловушки для душ. А демоны, что сидят в этих штуках, питаются человеческим вниманием. Представь диван, с которого ты никогда не встанешь, и зеркало, которое всегда показывает тебя уродом. Добро пожаловать в цифровую ловушку, Аладдин. Свобода, увы, не в моде.
— Но зачем же тогда… — Дин покачал головой, в его голосе звучала неподдельная жалость. — Зачем добровольно заключать в карман такого злобного джинна? Разве мало им собственных тревог?
— А вот это, друг мой, великая загадка, — вздохнул Александр. — Одни ищут там любовь. Другие — подтверждение, что они не одни в своей тоске. Третьи... третьи просто хотят посмотреть, как горит чужой шатёр. И все они по уши в долгу у этих демонов. Платят вниманием, временем, кусочками души.
— О, — прошептал Дин, с внезапным прозрением глядя на пару, снимавшую себя на камеру. — Значит, это своего рода... публичный гарем? Где каждый может выставить себя напоказ и ловить взгляды незнакомцев?
— В некотором роде, — фыркнул Александр. — Только вместо взглядов — закорючки одобрения. А вместо интимности — падающие сердечки от людей, которые в реальной жизни и на порог к тебе не пустят.
— Странно, — покачал головой джинн. — В мои времена для такого существовали специальные кварталы. Туда хотя бы шли сознательно. А здесь... это же повсюду! Даже дети?
— Особенно дети, — мрачно констатировал Александр. — Их учат ходить и говорить одновременно с умением показывать себя через стекляшку. Прогресс.
Дин на несколько минут погрузился в задумчивость, его идеально поднятая бровь выражала крайнюю степень недоумения перед лицом этой новой, непостижимой формы человеческого безумия.
— Повелитель, ты попросил принести тебе «бургер», что это, какое-то явство? — с детской непосредственностью спросил джинн.
— Это, Аладдин, — с набитой оскоминой иронией ответил Александр, — не просто яство. Это философская категория, квинтэссенция эпохи. Симбиоз мяса, хлеба и социального статуса. Парадокс, заключённый в булку. Его едят исключительно руками, дабы подчеркнуть возврат к первобытным истокам, но подают на фоне позолоченных интерьеров, дабы напомнить о тщетности всякого прогресса.
— Но... зачем? — не унимался Дин. — Если человек голоден, почему бы не съесть просто лепёшку с мясом? Зачем заворачивать сие в столь сложную метафору?
— Потому что одна только лепёшка не стоит тысячу динаров, — просветил его Александр. — А статус — стоит. Видишь ли, в наше время еда — это не утоление голода. Это сообщение. Сообщение миру: «Смотри, я могу позволить себе переплатить за простейшую пищу, и при этом мне не жаль испачкать пальцы, ибо я столь уверен в своём положении, что могу себе это позволить».
— О! — воскликнул Дин, и в его глазах вспыхнул огонёк понимания. — Значит, это своего рода... съедобный герб?
— Именно! — подтвердил Александр, чувствуя себя Сократом, ведущим диалог с очень способным, но слегка наивным учеником. — Только герб носят на щите, а этот «герб» носят в желудке. А потом ещё и в виртуальных чертогах выкладывают, чтобы все видели твой «фамильный перстень».
— Вир-ту-аль-ные чертоги? — растянул Дин незнакомое слово.
