Он видел результат. Афины, узнав о судьбе Фив, в панике прислали посольство с полной капитуляцией. Спарта затаилась. Персидские агенты свернули свою деятельность и тоже в страхе затаились. Цель была достигнута. Цена в тридцать тысяч жизней и один из древнейших городов Эллады показалась ему разумной платой за покорение половины мира.
Разрушение Фив – это был не импульс гнева. Это был холодный, циничный и совершенный по своей эффективности политический акт. Урок Фив был выжжен на теле Греции раскалённым железом, и шрам от него будет виден веками. Александр перестал быть учеником Аристотеля. В тот день он стал Ахиллом, не знающим пощады, палачом, исполняющим приговор над целым народом, орудием возмездия, сравнимым с гневом самих богов.
Персидская империя, столица Сузы, резиденция Царя Царей. Поздний вечер 335 года до н.э.
Воздух в личных покоях Дария III был густым, как в храме, но пахнул не ладаном, а властью и страхом. Запах воска от сотен светильников, аромат дорогого кедрового дерева, из которого был сделан низкий столик с картами, и едва уловимый, терпкий дух человеческого пота — пота тех, кто докладывал плохие вести.
Совет был тайным, чрезвычайным и на нём не было вельмож в расшитых тиарах и пышных одеяниях. Лишь пятеро мужчин в простых, но безупречно чистых темно-синих кафтанах, подпоясанных узкими ремнями с серебряными пряжками. Это были «Уши и Глаза Царя» — начальники имперской разведки, системы, опутавшей всю Ойкумену от Инда до Геркулесовых столбов. Их лица были выхолены, но глаза — старые и усталые, видевшие все грехи мира.
Дарий, облаченный в простой пурпурный хитон, сидел на жестком табурете. В отличие от своих аскетично одетых шпионов, он был воплощением царственного изящества. Это был мужчина поразительной, почти скульптурной красоты, с благородными чертами лица, отточенными словно резцом мастера. Его темные, густые волосы, умащенные благовониями, были уложены в искусные локоны, ниспадающие на плечи. Но главным были его глаза — большие, миндалевидные, цвета темного меда. В них читался не только ум и тяжесть власти, но и глубокая, печальная мудрость. Он выглядел не как кровожадный деспот с восточных барельефов, а как утонченный аристократ и философ на троне, вызывающий невольную симпатию и доверие. Его осанка была прямой, взгляд — тяжелым и сосредоточенным. Он не смотрел на докладчиков, а водил пальцем по выделанной коже карты, будто ощупывая язвы на теле своей державы.
— Вавилония, — начал первый, его голос был монотонным, как заученная молитва. — Жрецы Мардука ворчат о «нечестивом» царе, сменившем «нечестивого» царя. Но ворчат тихо. Золото, выделенное на восстановление Эсагилы, подействовало как успокоительное. Восстания нет. Пока.
— Египет, — подхватил второй, чуть более молодой, с лицом писца. — После того как ты, Великий Царь, лично возглавил карательную экспедицию и распял на стенах Мемфиса двух тысяч мятежников, аппетит к свободе у египтян поутих. Но жрецы Амона в Фивах… они шепчутся с пустыней. Ждут знака. Ждут, когда наш взгляд отвлечется.
Дарий кивнул, не глядя. Он помнил египетский поход. Жаркое солнце, тучи стрел, яростный, фанатичный бой у храмов и холодная, методичная расправа после. Он не любил жестокость, но понимал её язык. Иногда только он и был понятен людям.
Третий, самый старший, с седой бородой и лицом, испещренным морщинами, как высохшее русло реки, заговорил о востоке.
— Бактрия, Согдиана… Сатрапы там ведут себя как цари. Особенно Бесс. Он собирает конницу, не спрашивая Суз. На севере его владения граничат с кочевьями саков, на востоке — с царствами Инда. Он чувствует себя хозяином на перекрестке миров. И тяготится необходимостью отсылать дань.
— Он запросил дополнительных войск для защиты границ? — уточнил Дарий, наконец подняв глаза. Его взгляд был темным и глубоким, как колодец.
— Нет, Великий Царь. Он просит права чеканить свою монету.
В комнате повисло молчание. Это была не просьба, а заявка на независимость.
— Продолжайте наблюдение, — голос Дария был ровным, но в нем послышался легкий стальной звон. — Бактрия далека. Сначала разберемся с крысой, что пришла в наш дом.
В этот момент в покой, пропущенный стражей, вошли двое. Первый — высокий, широкоплечий грек в практичном панцире, с лицом, обветренным морскими солеными ветрами. Это был Мемнон Родосский, лучший из греческих стратегов на персидской службе. За ним, робко крадучись, следовал другой эллин, тщедушный, в потертом гиматии, с горящими лихорадочным блеском глазами.
— Мемнон, — Дарий жестом разрешил им приблизиться. — Твои вести с запада.
— Великий Царь, — Мемнон склонил голову, но не выказывал подобострастия. Его уважали, и он знал себе цену. — Македонский авангард Пармениона и Аттала разгромлен. Вернее, он разложился сам после смерти их царя Филиппа. Аттал убит по приказу нового царя, Александра. Парменион отозван. Их преемник, Каллас, — бездарность. Он заперся в Ретейоне и Абидосе. Взять их — вопрос двух недель.
— Но? — одним словом спросил Дарий.
— Но «но» уже высадилось в Троаде, Сам Александр со своей армией. — Мемнон положил на стол свиток. — Это письмо от Александра тебе, Великий царь. Как я понимаю объявление войны. Он не похож на своего отца. Филипп был пауком, который плел сети. Александр — это молот. Он прошел через Грецию, как пожар. От Фив осталось только имя и горы пепла.
Дарий медленно перевел взгляд на тщедушного грека.
— А это кто?
— Это, Великий Царь, — сказал Мемнон, — голос из пепла. Он был в Фивах. Вернее, бежал оттуда. Назовись.
Грек сделал шаг вперед, его руки дрожали.
— Я… меня зовут Филон, из Фив. Я… я был учеником Аристотеля из Стагира.
Имя философа заставило Дария чуть склонить голову. Оно было известно и в Сузах.
— Аристотель учил меня не только логике и риторике, — зашептал Филон. — Он учил… чувствовать пневму. Дыхание души. Он называл это психархией.
Один из начальников разведки, тот, что был похож на писца, кивнул:
— «Хварна» или «Царский огонь». Благодать Ахура Мазды, нисходящая на избранных. Мы знаем эту науку. Ею владел сам Кир Великий.
— Да, — выдохнул Филон, смотря на Дария с внезапным пониманием. — И… и вы, Повелитель. Я чувствую это. Ваша воля… она давит на воздух.
Дарий не стал это отрицать. Он лишь спросил:
— Что ты чувствовал в Фивах?
Лицо Филона исказилось гримасой боли.
— Ад. Я стоял на стене, когда его конница пошла на прорыв. И я… я почувствовал не их ярость. Я почувствовал его волю. Холодную, как лед, и острую, как бритва. Она не вселяла страх. Она… разрешала. Разрешала убивать, ломать, жечь. Она стекала по их спинам, и они превращались не в солдат, а в демонов. Он был везде. В каждом крике, в каждом ударе меча. Он был самой битвой. Ничего подобного… говорят избранные, могут вдохновить десятки, сотни. Но этот… он может заразить яростью тысячи, находясь в самой гуще сечи. Он — психарх, какого мир ещё не видел.
В комнате воцарилась гробовая тишину. Мемнон, прагматик и воин, смотрел на фиванца с нескрываемым интересом. Персидские сановники — с растущей тревогой.
— Кир пал, потому что бросился в гущу боя, поддавшись своей ярости, — медленно проговорил Дарий. — Наши цари издревле предпочитали направлять хварну издалека. Это безопаснее.
— Но менее эффективно.— догадался Мемнон. — Против этого мальчика безопасность не сработает. Я предлагаю тактику выжженной земли. Отступать, уничтожая всё на пути. Голод и персидская конница сделают свое дело. А наш флот должен ударить по его коммуникациям, поднять Грецию. Будь он хоть трижды психарх или как там, если солдатам нечего жрать, много не навоюешь.
— Сатрапы Малой Азии не позволят жечь свои земли! — возразил один из сановников. — Арсит из Даскилия хвастается, что его конница одна сбросит этих македонцев в море!
Дарий поднял руку, и спор стих. Его взгляд был устремлен в пустоту, но все чувствовали, как повелитель размышляет, взвешивая и рассчитывая.
— Арсит получит своё сражение, — наконец изрек царь. — Его гордыня полезна. Пусть испытает коготь этого молодого льва. Пусть он думает, что это его война. — Он повернулся к Мемнону. — А ты, Мемнон, готовь флот. И план «выжженной земли». Мы дадим им битву. Возможно, не одну. Но настоящая война начнется после того, как мы измотаем его армию и отрежем от Эллады. Я же займусь мобилизацией. От Египта до Бактрии. Эта угроза… она смертельна. Мы имеем дело не с простым человеком. Мы имеем дело с избранным. И эту чуму нужно выжигать не считаясь ни с чем и не жалея ничего.
Филона увели. Решение было принято. Дарий понимал: чтобы спасти империю, ему предстояло стать тем, кем он не хотел быть — не только Царем Царей, но и Тенью, готовой на все, чтобы погасить слепящий свет, идущий с Запада.
Разрушение Фив – это был не импульс гнева. Это был холодный, циничный и совершенный по своей эффективности политический акт. Урок Фив был выжжен на теле Греции раскалённым железом, и шрам от него будет виден веками. Александр перестал быть учеником Аристотеля. В тот день он стал Ахиллом, не знающим пощады, палачом, исполняющим приговор над целым народом, орудием возмездия, сравнимым с гневом самих богов.
Глава 15: Царский огонь
Персидская империя, столица Сузы, резиденция Царя Царей. Поздний вечер 335 года до н.э.
Воздух в личных покоях Дария III был густым, как в храме, но пахнул не ладаном, а властью и страхом. Запах воска от сотен светильников, аромат дорогого кедрового дерева, из которого был сделан низкий столик с картами, и едва уловимый, терпкий дух человеческого пота — пота тех, кто докладывал плохие вести.
Совет был тайным, чрезвычайным и на нём не было вельмож в расшитых тиарах и пышных одеяниях. Лишь пятеро мужчин в простых, но безупречно чистых темно-синих кафтанах, подпоясанных узкими ремнями с серебряными пряжками. Это были «Уши и Глаза Царя» — начальники имперской разведки, системы, опутавшей всю Ойкумену от Инда до Геркулесовых столбов. Их лица были выхолены, но глаза — старые и усталые, видевшие все грехи мира.
Дарий, облаченный в простой пурпурный хитон, сидел на жестком табурете. В отличие от своих аскетично одетых шпионов, он был воплощением царственного изящества. Это был мужчина поразительной, почти скульптурной красоты, с благородными чертами лица, отточенными словно резцом мастера. Его темные, густые волосы, умащенные благовониями, были уложены в искусные локоны, ниспадающие на плечи. Но главным были его глаза — большие, миндалевидные, цвета темного меда. В них читался не только ум и тяжесть власти, но и глубокая, печальная мудрость. Он выглядел не как кровожадный деспот с восточных барельефов, а как утонченный аристократ и философ на троне, вызывающий невольную симпатию и доверие. Его осанка была прямой, взгляд — тяжелым и сосредоточенным. Он не смотрел на докладчиков, а водил пальцем по выделанной коже карты, будто ощупывая язвы на теле своей державы.
— Вавилония, — начал первый, его голос был монотонным, как заученная молитва. — Жрецы Мардука ворчат о «нечестивом» царе, сменившем «нечестивого» царя. Но ворчат тихо. Золото, выделенное на восстановление Эсагилы, подействовало как успокоительное. Восстания нет. Пока.
— Египет, — подхватил второй, чуть более молодой, с лицом писца. — После того как ты, Великий Царь, лично возглавил карательную экспедицию и распял на стенах Мемфиса двух тысяч мятежников, аппетит к свободе у египтян поутих. Но жрецы Амона в Фивах… они шепчутся с пустыней. Ждут знака. Ждут, когда наш взгляд отвлечется.
Дарий кивнул, не глядя. Он помнил египетский поход. Жаркое солнце, тучи стрел, яростный, фанатичный бой у храмов и холодная, методичная расправа после. Он не любил жестокость, но понимал её язык. Иногда только он и был понятен людям.
Третий, самый старший, с седой бородой и лицом, испещренным морщинами, как высохшее русло реки, заговорил о востоке.
— Бактрия, Согдиана… Сатрапы там ведут себя как цари. Особенно Бесс. Он собирает конницу, не спрашивая Суз. На севере его владения граничат с кочевьями саков, на востоке — с царствами Инда. Он чувствует себя хозяином на перекрестке миров. И тяготится необходимостью отсылать дань.
— Он запросил дополнительных войск для защиты границ? — уточнил Дарий, наконец подняв глаза. Его взгляд был темным и глубоким, как колодец.
— Нет, Великий Царь. Он просит права чеканить свою монету.
В комнате повисло молчание. Это была не просьба, а заявка на независимость.
— Продолжайте наблюдение, — голос Дария был ровным, но в нем послышался легкий стальной звон. — Бактрия далека. Сначала разберемся с крысой, что пришла в наш дом.
В этот момент в покой, пропущенный стражей, вошли двое. Первый — высокий, широкоплечий грек в практичном панцире, с лицом, обветренным морскими солеными ветрами. Это был Мемнон Родосский, лучший из греческих стратегов на персидской службе. За ним, робко крадучись, следовал другой эллин, тщедушный, в потертом гиматии, с горящими лихорадочным блеском глазами.
— Мемнон, — Дарий жестом разрешил им приблизиться. — Твои вести с запада.
— Великий Царь, — Мемнон склонил голову, но не выказывал подобострастия. Его уважали, и он знал себе цену. — Македонский авангард Пармениона и Аттала разгромлен. Вернее, он разложился сам после смерти их царя Филиппа. Аттал убит по приказу нового царя, Александра. Парменион отозван. Их преемник, Каллас, — бездарность. Он заперся в Ретейоне и Абидосе. Взять их — вопрос двух недель.
— Но? — одним словом спросил Дарий.
— Но «но» уже высадилось в Троаде, Сам Александр со своей армией. — Мемнон положил на стол свиток. — Это письмо от Александра тебе, Великий царь. Как я понимаю объявление войны. Он не похож на своего отца. Филипп был пауком, который плел сети. Александр — это молот. Он прошел через Грецию, как пожар. От Фив осталось только имя и горы пепла.
Дарий медленно перевел взгляд на тщедушного грека.
— А это кто?
— Это, Великий Царь, — сказал Мемнон, — голос из пепла. Он был в Фивах. Вернее, бежал оттуда. Назовись.
Грек сделал шаг вперед, его руки дрожали.
— Я… меня зовут Филон, из Фив. Я… я был учеником Аристотеля из Стагира.
Имя философа заставило Дария чуть склонить голову. Оно было известно и в Сузах.
— Аристотель учил меня не только логике и риторике, — зашептал Филон. — Он учил… чувствовать пневму. Дыхание души. Он называл это психархией.
Один из начальников разведки, тот, что был похож на писца, кивнул:
— «Хварна» или «Царский огонь». Благодать Ахура Мазды, нисходящая на избранных. Мы знаем эту науку. Ею владел сам Кир Великий.
— Да, — выдохнул Филон, смотря на Дария с внезапным пониманием. — И… и вы, Повелитель. Я чувствую это. Ваша воля… она давит на воздух.
Дарий не стал это отрицать. Он лишь спросил:
— Что ты чувствовал в Фивах?
Лицо Филона исказилось гримасой боли.
— Ад. Я стоял на стене, когда его конница пошла на прорыв. И я… я почувствовал не их ярость. Я почувствовал его волю. Холодную, как лед, и острую, как бритва. Она не вселяла страх. Она… разрешала. Разрешала убивать, ломать, жечь. Она стекала по их спинам, и они превращались не в солдат, а в демонов. Он был везде. В каждом крике, в каждом ударе меча. Он был самой битвой. Ничего подобного… говорят избранные, могут вдохновить десятки, сотни. Но этот… он может заразить яростью тысячи, находясь в самой гуще сечи. Он — психарх, какого мир ещё не видел.
В комнате воцарилась гробовая тишину. Мемнон, прагматик и воин, смотрел на фиванца с нескрываемым интересом. Персидские сановники — с растущей тревогой.
— Кир пал, потому что бросился в гущу боя, поддавшись своей ярости, — медленно проговорил Дарий. — Наши цари издревле предпочитали направлять хварну издалека. Это безопаснее.
— Но менее эффективно.— догадался Мемнон. — Против этого мальчика безопасность не сработает. Я предлагаю тактику выжженной земли. Отступать, уничтожая всё на пути. Голод и персидская конница сделают свое дело. А наш флот должен ударить по его коммуникациям, поднять Грецию. Будь он хоть трижды психарх или как там, если солдатам нечего жрать, много не навоюешь.
— Сатрапы Малой Азии не позволят жечь свои земли! — возразил один из сановников. — Арсит из Даскилия хвастается, что его конница одна сбросит этих македонцев в море!
Дарий поднял руку, и спор стих. Его взгляд был устремлен в пустоту, но все чувствовали, как повелитель размышляет, взвешивая и рассчитывая.
— Арсит получит своё сражение, — наконец изрек царь. — Его гордыня полезна. Пусть испытает коготь этого молодого льва. Пусть он думает, что это его война. — Он повернулся к Мемнону. — А ты, Мемнон, готовь флот. И план «выжженной земли». Мы дадим им битву. Возможно, не одну. Но настоящая война начнется после того, как мы измотаем его армию и отрежем от Эллады. Я же займусь мобилизацией. От Египта до Бактрии. Эта угроза… она смертельна. Мы имеем дело не с простым человеком. Мы имеем дело с избранным. И эту чуму нужно выжигать не считаясь ни с чем и не жалея ничего.
Филона увели. Решение было принято. Дарий понимал: чтобы спасти империю, ему предстояло стать тем, кем он не хотел быть — не только Царем Царей, но и Тенью, готовой на все, чтобы погасить слепящий свет, идущий с Запада.
