Александр шагнул вперед, наступив ногой в лужу отцовской крови. Он больше не смотрел на тело.
— Созвать войско, — продолжил он, и его слова падали, как удары молота. — Созвать совет. Царь мёртв. Теперь вашим царем буду я.
Он стоял, молодой, бледный, с пустым взглядом, но от него исходила такая сила, что даже седые ветераны, видевшие смерть Филиппа, не посмели усомниться. Ковка, начатая Аристотелем и Филиппом, была завершена в огне предательства и крови. Оружие было вынуто из горна. Начинался путь меча.
Глава 10: Дурачок
Воздух в тронном зале был густым и неподвижным, словно в склепе. Пахло воском, остывшим пеплом из жаровен и страхом. Всего день прошел с той минуты, как на мраморе Эг расплылось алое пятно, но казалось — целая вечность.
Александр сидел на отцовском троне. Он был бледен, кожа на скулах натянута, но руки лежали на подлокотниках совершенно спокойно, не ёрзал, не искал взглядом поддержки. Просто смотрел на собравшихся македонских аристократов, полководцев, родственников. Его взгляд был пустым и тяжёлым, как речной булыжник.
Вокруг стояли его друзья — Гефестион, Птолемей, Неарх. Они были бледны не меньше, но их челюсти были сжаты, а руки лежали на рукоятях мечей. Они были живой стеной, но все понимали — настоящей стеной был он, этот двадцатилетний юноша на троне.
Антипатр, оставшийся регентом, первым прервал молчание.
— Армия ждёт. Полисы шлют гонцов. Нам нужно решение, басилевс.
Слово «басилевс» прозвучало непривычно. Кто-то из старых военачальников, седой ветеран с шрамом через глаз, неодобрительно хмыкнул.
Александр медленно перевёл на него взгляд. Он не сказал ни слова. Но в воздухе что-то изменилось. Тяжёлая, холодная волна покатилась от трона и накрыла зал. Это была не ярость, а абсолютная, безраздельная, как власть ночи уверенность. Ветеран невольно выпрямился, отводя глаза.
— Решения уже приняты, — голос Александра был негромким, но каждый звук был отчеканен из стали. — Аминта, сын Пердикки, покойного царя. Агис, Геромен… — он перечислял имена, не глядя в свиток. Он знал их наизусть. Всех, в чьих жилах текла царская кровь, кто мог хоть как-то посягнуть на его трон.
В зале зашептались.
— Александр, они… — начал один из знати.
— Они — угроза Македонии, — отрезал Александр. Его пневма, острая и неумолимая, коснулась каждого, кто был готов возразить. Он не ломал их волю. Он просто показывал её ничтожество перед своей. — Пока я жив, у Македонии один царь. И один наследник. Их казнить. Сегодня.
Приказ повис в воздухе, холодный и окончательный. Никто не посмел больше слова сказать. Это была не жестокость. Это была хирургическая операция. Он вырезал смуту на корню и прижигал калёным железом, не дав ей даже шанса начаться.
Ночь не принесла покоя. В покоях, пахнущих дымом и лечебными травами, Александр метался на постели. За закрытыми веками ему виделся отец.
Не великий Филипп-полководец, а Филипп последних месяцев — тяжёлый, подозрительный, с воспалёнными от вина глазами. Он стоял у его изголовья, молчаливый и укоряющий.
Ты позволил этому случиться, сын, — звучал в его голове голос, знакомый до боли. Ты стоял и смотрел. Ты думал, я не видел надежды в твоих глазах?
— Нет, — прошептал Александр в подушку, сжимая виски пальцами. — Я не хотел этого. Ты сам… ты сам всё рушил. Своей новой женой, своим Атталом…
Я строил империю для тебя! — призрак был неумолим. А ты? Мальчишка, жаждущий славы! Хочешь затмить Ахилла? Ты не затмишь даже меня. Ты — лишь тень на моём троне.
— Нет, — сквозь зубы прошипел Александр, вскакивая с постели. Он подошёл к окну, глотнул ночного воздуха. — Я возьму твою армию и пройду там, где тебе и не снилось. Я не буду собирать союзы, как ты. Я завоюю всё. До самого края мира. Ты будешь смотреть на меня с того берега Стикса и кусать локти от зависти.
Он говорил в пустоту, но ему казалось, что тень отца смеётся — тихим, презрительным смехом. Чувство вины, острое и тошнотворное, подкатило к горлу. Он сглотнул его, заставил сжаться в маленький, твёрдый камень и отшвырнул в самую тёмную глубь своего существа. Ему нельзя было быть сыном. Только царём.
Прошло почти три недели. Утренний свет уже не казался таким резким, а головная боль после бессонных ночей стала привычным спутником. Александр пил разбавленное вино, когда Птолемей привёл македонского лазутчика, только что вернувшегося из Аттики.
Человек был пыльный и усталый. Он передал донесение, где говорилось, что оратор Демосфен, едва весть о смерти Филиппа достигла Афин, устроил пиршество. Что он является в Народное собрание в венке и называет нового македонского царя не иначе как «мальчишка» и «маргит» — деревенский дурачок из сказок
Александр слушал, не перебивая. Затем уголки его губ поползли вверх. Это был не смех, а оскал. Холодный, хищный. Теперь у него было публичное оскорбление, которое можно будет предъявить Афинам, когда придёт время.
Птолемей сгрёб гонца за хитон.
— Этот червь смеет…!
— Оставь его, — тихо сказал Александр.
Птолемей отпустил гонца. Тот, не помня себя от страха, выбежал из зала.
Александр сидел неподвижно. Затем уголки его губ поползли вверх. Сначала медленно, потом всё увереннее. Это была не радость. Это был оскал молодого волка, учуявшего слабину в стаде.
— Маргит… — произнёс он, пробуя слово на вкус. — Хорошо. Пусть думают так.
Он посмотрел на Птолемея, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, которого так ждали друзья. Холодный, хищный, ясный.
— Теперь у меня есть причина, — сказал Александр. — Они оскорбили не меня. Они оскорбили царя Македонии. И когда-нибудь, очень скоро, они за это ответят. Всем своим серебром, всем своим флотом, всей своей псевдосвободой.
Он встал и подошёл к карте, висевшей на стене. Его палец лёг не на Афины, а на север, где уже поднимали голову фракийские племена.
— Сначала наведём порядок у себя дома. А потом… потом покажем на что «дурачок» способен.
Глава 11: Гроза над Балканами
Весна 335 года до н.э. пришла в Пеллу тревожными вестями. С севера, из-за горного хребта Гем, доходили слухи о том, что трибаллы царя Сирма подняли оружие. С запада, из суровых иллирийских земель, приходили известия о царе тавлантиев Главкии и царе дарданов Бардиле, собирающих войска. Седые сподвижники Филиппа советовали уступки и подкуп.
— Зачем нам лезть в эти дикие горы? — ворчали они. — Оставьте фракийцев фракийцам.
Зал совета был погружен в полумрак. На столе из темного дерева лежали разложенные кожаные карты, отмеченные тревожными значками. Александр, в простом шерстяном хитоне, стоял у стола, опираясь на рукоять короткого меча. Рядом с ним — Птолемей в дорожном плаще, Гефестион, изучающий карту, и седовласый Антипатр, оставленный регентом.
— Трибаллы собирают силы здесь, у реки Лигин, — палец Александра уперся в точку на карте. — А Клин и Главкий уже перекрыли западные проходы у Пелия.
Антипатр мрачно покачал головой. — Две войны сразу? Армия не выдержит. Предложи трибаллам дань, как делал твой отец.
— Дань? — Александр повернулся к нему. Его глаза в свете масляных ламп казались почти прозрачными. — Я дам им не серебро, а железо. Если мы покажем слабину сейчас, к осени они будут у стен Пеллы.
Гефестион оторвался от карты. — Начать с трибаллов? Их земли ближе.
— Нет, — Александр провел линию от Амфиполя к горным хребтам. — Сначала фракийцы у Гема. Разбив их, мы получим плацдарм для удара по трибаллам.
Десять дней пути от Амфиполя привели македонскую армию к подножию Гема. Перед ними вставала стена гор, а на единственном перевале — готовая к бою орда фракийцев. Но не их численность пугала ветеранов Филиппа, а десятки тяжелых телег, поставленных врагом на самом краю обрыва.
— Смотри, — мотнул головой Птолемей, стоя рядом с Александром. — Ждут, пока мы полезем в гору, чтобы раздавить этими колымагами.
Александр молча наблюдал. Он чувствовал, как по рядам его фаланги пробегает знакомая дрожь — тот самый страх, что мог парализовать волю. Он закрыл глаза, отсек гул ветра и ржание коней, и нашел внутри себя этот холодный поток. Он не стал его останавливать. Он направил его, превратив в ледяную, безразличную решимость.
— Приказ фаланге, — его голос прозвучал спокойно, будто он отдавал распоряжение о лагере. — Когда пойдут телеги — расступиться. Кто не успеет — лечь и сомкнуть щиты.
Приказ, долетев до воинов, сперва повис в воздухе. Но воля, с которой он был отдан, оказалась сильнее страха. Когда повозки с грохотом покатились вниз, строй исполнил этот безумный маневр с выверенной точностью. Телеги пролетели сквозь них, не причинив вреда.
И прежде чем фракийцы опомнились от шока, на них обрушились стрелы лучников, а следом — стальная стена фаланги. Битвы не вышло — был лишь разгром.
Разгромив фракийцев у Гема, Александр двинулся к землям трибаллов. Их царь Сирм, хитрый и опытный воин, не стал ждать македонян в открытом поле. Он заманил их к лесу у реки Лигин, где фаланга теряла всю свою мощь.
— Лобовая атака — самоубийство, — сказал Пердикка, с тревогой глядя на густую чащу, где прятались воины Сирма.
— Поэтому атаковать будем не мы, — ответил Александр. Его дар, отточенный в предыдущих стычках, работал тоньше. Он не подавлял волю противника, а дразнил и раздражал ее.
Он выдвинул вперед лучников и пращников. Туча стрел и камней впивалась в деревья на опушке, не нанося серьезного урона, но методично выводя трибаллов из себя. Терпение варваров лопнуло — они ринулись в яростную, но нестройную атаку. И тут Александр отпустил поводья. Конница с флангов и фаланга в центре смяли вышедшего из леса врага. Три тысячи трибаллов остались лежать на берегу реки.
Главное испытание ждало его на западе, у иллирийской крепости Пелий. Цари Бардил и Главкий не только укрепились в цитадели, но и заняли все окружающие высоты. Македонская армия оказалась в ловушке.
— Штурмовать нельзя, отступать — значит подставить спину, — сумрачно резюмировал Птолемей, осматривая позиции с небольшого холма.
Александр молчал несколько минут, его взгляд скользил по склонам, усеянным вражескими воинами. Потом он обернулся, и на его лице появилась тень улыбки.
— Мы не пойдем на них. Они сойдут к нам.
Он приказал построить фалангу на равнине — в немыслимые двенадцать шеренг в глубину. И отдал самый странный приказ за всю кампанию: «Ни слова. Ни звука. Только шаг».
Тысячи воинов начали сложные перестроения в гробовой тишине. Сначала иллирийцы с высот смотрели с насмешкой. Потом с недоумением. Потом с растущей тревогой. Эта немая, идеально отлаженная машина из людей и стали гипнотизировала и пугала их. Один за другим, они начали спускаться ниже, чтобы разглядеть невиданное зрелище.
И в тот момент, когда толпа варваров подошла достаточно близко, тишину разорвал один-единственный резкий звук трубы. Фалангиты ударили древками сарисс о щиты, и с горных склонов ответило эхо оглушительного, звериного рева. Иллирийцы, не выдержав этого психологического удара, в панике бросились назад.
На следующую ночь, пользуясь замешательством врага, Александр скрытно переправил часть армии через реку и нанес сокрушительный удар по лагерю союзников. Бардил и Главкий, застигнутые врасплох, бежали. Пелий пал.
На рассвете Александр стоял на склоне, глядя на дым от сожженных запасов иллирийцев. Кампания, начавшаяся у стен Гема, была победоносно завершена у стен Пелия. Он почувствовал не гордость, а тяжелую усталость. Его дар, его воля были тем мечом, который он вонзил по рукоять в балканскую землю, чтобы обезопасить свой тыл.
Он знал, что этот меч скоро придется вновь вынуть. И направить на юг. Гонец, только что прибывший из Греции, принес вести: Фивы восстали. Урок, преподанный на севере, предстояло повторить на юге. И сделать его еще более жестоким и окончательным.
Глава 12: Буря приближается
Храм Посейдона на мысе Сунион. Октябрь 335 года до н. э.
Прохладный ветер с моря гулял под сводами храма Посейдона на мысе Сунион, словно пытаясь развеять тяжёлую атмосферу, витавшую среди собравшихся Хранителей. Масляные лампады отбрасывали тревожные тени на их лица, скрытые в глубине капюшонов.
— Искра упала в сухую солому, — голос коринфянина, обычно ровный и уверенный, теперь звучал устало. Он разламывал восковую табличку с донесением. — Пока наш «проект» воюет с дикарями на севере, в Греции его уже похоронили. Демосфен в Афинах раздаёт персидское золото, словно разбрасывает зерно перед голубями на агоре. Он называет это «патриотическим воодушевлением». Фивы осадили наш гарнизон в Кадмее. Весь Пелопоннес, от Коринфа до Аргоса, замер в ожидании, куда дунет ветер. Македонский экспедиционный корпус в Малой Азии держится из последних сил и отступает. Вопрос в том, справится ли Александр со всем этим сразу?
— С севером? Безусловно, — ответил Аристотель. Он сидел в тени, его лицо, обрамлённое сединой, было спокойно, но пальцы нервно перебирали складки простого шерстяного гиматия. — Его дарования оказались… намного мощнее, чем я предполагал когда-то. Филипп выковал идеальный военный механизм. Александр же… он вдохнул в этот механизм душу. И в этом корень наших будущих бед.
Он медленно обвёл взглядом собравшихся мрачным взглядом.
— Филипп удовлетворился бы тем, чтобы отбросить персов от ионийского побережья, создать буферные царства и процветать, контролируя проливы. Александр не удовлетворится не то что Малой Азией с сокровищами Суз, но и Египтом и даже Месопотамией. Он чувствует в себе силу и право покорить всю Ойкумену, до самого края мира. Подчинить себе всё. Я… я больше не уверен, что мы, сидя здесь, в этом храме, сможем не то что направлять этот разлившийся поток, а хоть как-то влиять на него. Мы пробудили не послушный инструмент, а титана, стихию. А стихии свойственно сметать на своём пути всё, включая своих создателей.
— Это безумие! — один из старших Хранителей, спартанский эфор, с силой ударил кручёным шнуром своего плаща по каменному полу. — Ни одна армия в истории не покоряла всю Персидскую империю! Это гигантская пустыня, неприступные горы, десятки народов! Он надорвётся, и его общегреческий поход провалится в Аид, увлекая за собой и Элладу!
— А ведь когда-то и самой Персидской империи не существовало, — холодно, как будто читая лекцию в Ликее, парировал Аристотель. — Пока не пришёл Кир. И Кир, напомню вам всем, был не только великим полководцем, но и сильнейшим психархом, сумевшим сплотить разрозненные племена. Но дар Александра… он иного порядка. Намного мощнее. Если Филипп мечтал только победить Персию, оторвав от неё куски послаще. Александр, я чувствую, мечтает её… заменить. И продолжить там, где остановились персидские цари.
В этот момент в храм, нарушая уединение, вошли двое новых людей. Первый — афинянин, его лицо, обычно бесстрастное маской дипломата, сейчас было искажено неподдельной тревогой. За ним, словно в его тени, шёл фиванец, от которого исходил едва уловимый, но нестерпимый запах страха и дорожной пыли.
— Мои сограждане… они теряют рассудок, — начал афинянин, едва сдерживая дрожь в голосе. Его взгляд метнулся к Аристотелю, ища поддержки.
