- Так кто для тебя пример настоящего человека? – мягко повторил падре Антонио, так и не дождавшись ответа.
Я пожала плечами, что в крысином облике было довольно трудно:
- Разумеется, Диего и дон Алехандро.
И опять вовремя прикусила язык, благополучно не сказав, что я вообще мало кого кроме них тут знаю.
- Похвальный выбор, - падре Антонио плавно опустился в кресло, задумчиво погладил меня между ушками. – А почему ты считаешь их настоящими людьми?
Чёрт, ну чего он ко мне прикопался, а? Я не любительница разговоров по душам, да и на исповеди ни разу в жизни не была.
Падре Антонио деликатно молчал, но я прекрасно понимала, что он не отвяжется от меня до тех пор, пока не получит внятного ответа на свой вопрос.
- Я не знаю, - пробурчала я, делая попытку вывернуться из рук священника. Ага, с тем же успехом ведьма может отбиваться от лап Инквизиции!
- А как вы познакомились?
Я фыркнула и сначала неохотно, а потом всё больше и больше увлекаясь, рассказала о первой встрече с Диего, о моих пакостях, которые красавчик никогда не спускал…
- Ой, подождите! – я подпрыгнула в руках падре Антонио, - в одежде Бернардо… - я осеклась под мягким, всё понимающим и ничего не забывающим взглядом священника, но потом отважно встряхнулась и закончила, - там бумаги лежат. Из тайника.
- Полагаю, дитя моё, тебе стоит сказать об этом самому Бернардо. Или Диего.
Угу, просто спешу и падаю. Бернардо мне за такую подставу и хвост оторвать может, а выглядеть прожжённой стервой в глазах Диего мне и вовсе не улыбается.
- И тем не менее, - падре Антонио мягко почесал меня между ушек, - покаяние без искупления мало действенно.
Я нахохлилась, став похожей на комок пыли в углу комнаты нерадивой хозяйки. Не хочу разочаровывать Диего! До слёз больно даже представить, как его тёмные глаза огорчённо потухнут.
- А вы можете позвать Бернардо? – из двух зол я привычно выбрала меньшее, мальчишка-слуга и так считал меня исчадием ада, а значит, моё признание ничего не изменит.
- Разумеется, - падре Антонио был просто сама любезность. – Заодно попрошу его принести тебе, дитя моё, бальное платье.
- Зачем?
- Когда ты станешь человеком, то, вполне естественно, захочешь побывать на балу. Жители нашего города уверяют, что дон Алехандро устраивает самые интересные праздники, получить приглашение на которые большая честь.
- Не припомню, чтобы меня приглашали, - пробурчала я, тщетно делая вид, что мне всё это совершенно неинтересно.
Падре Антонио укоризненно покачал длинным и тонким, словно высохшая веточка, пальцем:
- Дитя моё, ты лукавишь.
Я фыркнула и демонстративно свернулась клубочком, уткнув носик в бочок и обвив себя хвостиком. Подумаешь, уж и пококетничать немножко нельзя!
В крови пузырьками шампанского гуляло почти забытое ожидание настоящего чуда. Я опять чувствовала себя Золушкой, которой добрая крёстная пообещала новое платье, хрустальные туфельки, бал во дворце и принца в комплекте.
«Стоп, Каталина, успокойся. Вспомни, как закончилась твоя сказка в прошлый раз, - пытался достучаться голос разума, но его начисто заглушал восторженный писк романтичной дурочки, которую учить чему-либо просто бесполезно. – В этот раз всё будет по-другому, по-настоящему!»
Разум пожал плечами, выразительно закатил глаза и умолк, считая ниже своего достоинства спорить со всякими романтическими бреднями.
Пока я предавалась радужным мечтам, падре Антонио позвал Бернардо. Мальчишка бесшумной тенью скользнул в комнату и замер, вопросительно глядя на священника.
- Ну же, дитя моё, - падре Антонио чуть пощекотал мою шейку, - Бернардо ждёт.
Я судорожно сглотнула, не испытывая ни малейшего желания каяться в совершённых проступках. И вообще, что такого страшного я сделала? Подумаешь, документы перепрятала! Между прочим, тайник даже не закрывался как следует, так что по большому счёту Диего мне ещё спасибо сказать должен!
- Сеньорита, - в голосе падре Антонио прозвучало предостережение, - вспомните о заклятии.
Да чтоб вас всех! Я сердито взъерошилась, отвесила себе мысленную оплеуху и нарочито ровным тоном произнесла:
- Бернардо…
Мальчишка ожидаемо вздрогнул и вытаращился на меня с чем-то неуловимо напоминающим страх. Можно подумать, никогда говорящих крыс не видел!
- У тебя в одежде документы из тайника Диего лежат, - я беззаботно вильнула хвостиком, - после того, как ты их обратно в тайник уберёшь, мне платье принеси, бальное, - я умильно сложила ушки фунтиком и добавила, - пожалуйста.
Судя по тому, как мальчишка непроизвольно стиснул кулаки, платье он готов был сшить исключительно из моей шкурки. Да ладно, ничего страшного я не сотворила, а если вспомнить, что сначала я бумаги сжечь хотела, то вообще была удивительно милосердна и благоразумна!
- Бернардо, - падре Антонио пересадил меня на подушку, подошёл к индейцу и отечески положил ладонь ему на плечо, - я знаю, сеньорита часто испытывала твоё терпение, но ты же помнишь, что ни одно испытание не даётся нам просто так. И принимать их стоит с христианским смирением и кротостью.
Индеец судорожно взмахнул руками, а потом так яростно принялся жестикулировать, что я сразу поняла: на меня жалуется. Тоже мне, ябеда-корябеда!
Я громко пренебрежительно фыркнула и отвернулась к стенке. Чёрт, сейчас падре выслушает кляузу этого мальчишки и откажется мне помогать. А то ещё и Диего против меня попытается настроить, мол, эта дрянь достойна того, что с ней произошло. Конечно, Диего меня не бросит, я в этом уверена, но всё равно где-то в глубине души голодным комаром зудит: «Никто тебе не станет помогать, никому ты не нужна, а будешь выпучиваться, вышвырнут на улицу, чтобы не мешала». Я так прониклась жалостью к себе любимой, что не сдержала громкого горестного всхлипа. Одного единственного, зато очень звучного. Я сжалась в комок и оскалилась, уже готовая к насмешкам и скрытому, а то и явному торжеству, как бывало всякий раз, стоило мне показать свою слабость в присутствии коллег, но падре Антонио только мягко улыбнулся мне, а Бернардо… Бернардо взял меня на руки и чуть покачал, словно маленькую девочку, которой приснился страшный сон.
- Прости меня, - пискнула я, виновато отводя глаза.
Хотелось добавить что-то ещё, но проклятые слова разбежались быстрее тараканов от включенного света.
Бернардо озорно мне подмигнул, а потом скорчил нарочито серьёзную гримасу и протянул мне руку. Я подавила короткий смешок и пожала своей лапкой краешек пальца Бернардо, на большее, сами понимаете, крысиной лапки просто не хватило.
- Отлично, - падре Антонио широко улыбнулся, - а сейчас, когда топор войны наконец зарыт, Бернардо, будь добр, принеси Каталине бальное платье. Сеньорита идёт на свой первый бал!
А ведь падре Антонио прав. В моей жизни было много вечеринок, званых приёмов и прочих мероприятий различной степени замороченности, но бала, с прекрасными девушками в пышных платьях в духе Скарлетт, галантными кавалерами в украшенных вышивками камзолах, кружащими своих партнёрш по натёртому до блеска паркету под живую музыку, не было ни разу. Почему? Это уже не важно.
- Падре, - я охнула и всплеснула лапками, так стремительно повернувшись к священнику, что чуть не упала на пол, - я что, пойду на бал?
На изрезанном морщинами лице старика не дрогнул ни один мускул, только в глазах мелькнуло что-то вроде лёгкого удивления. Ну да, признаю, вопрос идиотский, но я только сейчас по-настоящему стала осознавать размер надвигающейся катастрофы.
- Что тебя тревожит, дитя моё? – мягко спросил священник, успокаивающе беря меня на руки.
- Я ни разу в жизни не была на балу, - выдохнула я, - я ничего не знаю!
- Ты умеешь танцевать вальс?
Я удивлённо посмотрела на старика и переступила с лапки на лапку:
- Танцевать я умею, это не проблема. Точнее, проблема не в этом. Мне же нужно будет что-то о себе рассказывать, да и с этикетом я не особенно дружу. Там, откуда я… прибыла… - я замялась, подбирая слова.
- Общество Лос-Анхелеса довольно миролюбиво и снисходительно, - падре Антонио с лёгкой задумчивой улыбкой устремил взор куда-то в далёкие дали, видимые лишь ему, - здесь много прощают, особенно дебютанткам.
Кхм, учитывая, что у нас дебютантками называли девочек четырнадцати-пятнадцати лет, я под это определение явно не подхожу.
- По поводу же своей истории не беспокойся, я назову тебя своей воспитанницей.
- А у почтенной публики не возникнет вопросов, откуда у вас появилась воспитанница? – подозрительно уточнила я. – И где вы скрывали её столько лет?
Падре Антонио негромко рассмеялся:
- Поверь мне, дитя моё, в Лос-Анхелесе не принято задавать вопросы священникам.
Эстебан Рокхе всегда чувствовал себя на балах как привыкший и зимой и летом бегать босиком деревенский мальчишка в подаренных ему новых ботинках. Вроде бы и тепло, и красиво, а всё равно что-то мешает, давит, жмёт и сковывает движения. Вот и сейчас, в гасиенде да Ла Вега сеньор Рокхе всё сильнее ощущал себя лишним на развернувшемся перед ним празднике жизни. Впрочем, не он один. За приветливой улыбкой молодого дона Диего, в честь возвращения из Испании которого любящий отец и устроил столь пышное торжество, проницательный сеньор Рокхе безошибочно угадывал скуку и нетерпение.
- Разве можно скучать на столь блестящем празднике, дон Диего? – Эстебан с лёгкой улыбкой, призванной скрасить возможную бестактность, покачал головой.
- Ах, сеньор Рокхе, - Диего страдальчески вздохнул, - когда сердца всех прекрасных сеньорит покорены разбойником в чёрной маске, что ещё остаётся?
- Не всех, - Эстебан ловко подхватил с подноса пробегавшего мимо слуги два бокала. Один протянул Диего, а из второго с удовольствием отхлебнул сам, - сеньорита Эсперанса, между нами говоря, страшно разгневалась на Зорро за то, что он истоптал клумбу. И даже сказала, что если этот разбойник ещё раз сунет свой лисий хвост в её владения, она спустит на него собак.
Диего возблагодарил небеса за то, что не успел сделать глоток из бокала, иначе благородное старое вино точно бы застряло в горле словно старая кость, и не сдержал изумлённого восклицания:
- А мне сеньорита Эсперанса всегда казалась скромной и доброй девушкой!
Пожалуй, даже излишне скромной, но, как оказалось, этот тихий омут обильно заселён разнообразной и далеко не всегда безопасной живностью.
Эстебан жёстко усмехнулся одним уголком губ и негромко заметил:
- Что же ещё ей оставалось, если она в родном доме жила на положении то ли приживалки, то ли бедной родственницы!
Диего был полностью согласен с этим дерзким, безусловно выходящим за рамки хорошего тона, но при этом смелым и искренним парнем, только вот образ светского щёголя и книгочея подразумевал совсем иную реакцию.
- В нашем обществе принято считать, что сеньорита Эсперанса является воспитанницей дона Рамиреса, - поджав губы, чопорно заявил Диего. – И мы искренне восхищаемся доном Рамиресом, поскольку…
- Он запросто мог вышвырнуть девчонку на улицу, - хмыкнул сеньор Рокхе.
- Сеньор Рокхе, Вы говорите возмутительные вещи! – Диего оскорблённо вскинулся, решив не ждать более благоприятного момента для завершения беседы с человеком, чья проницательность становилась опасной.
- Я говорю правду, - устало вздохнул Эстебан, - но если Вам она не по душе, может быть поговорим о Зорро?
В этот раз Диего даже притворяться не пришлось, гримаса отвращения и недовольства сама собой появилась.
- Я Вас умоляю, - сеньор де Ла Вега небрежно взмахнул рукой, - только не это! Давайте лучше поговорим о Вас, ведь Вы, если не ошибаюсь, новый человек в нашем обществе? Давно Вы прибыли из Испании?
Сеньор Рокхе подобрался, словно тигр перед прыжком:
- А кто Вам сказал, что я из Испании?
Диего удивлённо захлопал глазами и деланно рассмеялся:
- А откуда ещё к нам приезжают столь блестящие кабальеро!
Эстебан сузил тёмно-серые, сейчас казавшиеся почти чёрными глаза, внимательно изучая стоящего перед ним кабальеро.
«А мальчишка-то не так глуп, как кажется на первый взгляд, - отметил для себя сеньор Рокхе. – И фигура у него не учёного, а воина, привыкшего к пешим и верховым прогулкам, вон, ноги какие мускулистые! И сутулости, характерной для учёных нет, как и близорукости, присущей всем книгочеям».
- Вы правы, дон Диего, - чувствуя, что пауза затягивается, медленно произнёс Эстебан, - я действительно прибыл из Испании.
- О, - оживился Диего, не терявший надежды узнать хоть что-нибудь существенное о человеке, которого все местные кумушку готовы были обвинить во всех смертных грехах и самых страшных преступлениях, начиная с предательства Иисуса Христа. – Я так и знал, что у нас найдётся тема для совместных воспоминаний!
- Вряд ли, дон Диего, - сухо ответил сеньор Рокхе, - в Испании мы точно вращались в разных кругах.
«Что-то кабальеро темнит, - отметил Диего, сохраняя на лице выражение благодушного любопытства, свойственного, как он успел заметить, всем людям, проводящим больше времени в книгах, чем в реальном мире, - кто он? Зачем приехал в Лос-Анхелес? Или правильнее будет спросить, почему уехал из Испании?» В голове Диего вспыхнули какие-то смутные образы, обрывки какой-то истории, скандальной настолько, что не услышать её было невозможно, но при этом не затрагивающей Диего и его знакомых, а потому не осевшей в памяти.
Эстебан по чуть блеснувшим глазам Диего понял, что невольно навёл молодого кабальеро на размышления о своей скромной особе (а учитывая праздный образ жизни, который вёл молодой де Ла Вега, времени на раздумья у него было более чем достаточно) и под первым же благовидным предлогом, танцем с сеньоритой Эсперансой, поспешил раскланяться. Только вот точно так же вежливо раскланяться с собственными мыслями не удалось, да и не привык сеньор Рокхе тешить себя иллюзиями, а потому, вернувшись домой, раскурил сигару, придвинул к себе поближе чернильницу и стопку листов и уселся в глубокое кресло, в котором любил отдыхать после обеда дон Рамирес.
Эсперанса, безошибочно определив, что любимого сейчас беспокоить не стоит, ушла в сад возиться с цветами, которые, как поговаривали встречающиеся в каждом городке сплетники, любила даже больше людей. Эстебан же сидел в глубоком кресле, с отсутствующим видом попыхивая сигарой и что-то черкая пером на подхваченном со стола листе. Постепенно из хаоса чёрточек и линий разной степени кривизны проступило очертание мужской фигуры. Сеньор Рокхе окинул придирчивым взглядом набросок, удовлетворённо хмыкнул, раздавил окурок в хрустальной пепельнице, деловито потёр ладони и ещё энергичнее заскользил пером по листу.
Через час Эстебан с усталым вздохом откинулся на спинку кресла, раскуривая новую сигару. На коленях у мужчины лежал портрет дона Диего де Ла Вега, выполненный столь точно, что мог бы оказать честь любому художнику-портретисту.
- Что это у тебя? – бесшумно замершая на пороге комнаты Эсперанса с любопытством посмотрела на рисунок, но подходить ближе без приглашения не стала.
Эстебан взмахом руки подозвал девушку к себе, а когда она подошла, ловко усадил к себе на колени, игнорируя смущённый писк.
- Смотри, - сеньор Рокхе разгладил набросок и показал его Эсперансе.
Девушка наклонила голову, чуть щурясь на рисунок, и удивлённо приподняла брови:
Я пожала плечами, что в крысином облике было довольно трудно:
- Разумеется, Диего и дон Алехандро.
И опять вовремя прикусила язык, благополучно не сказав, что я вообще мало кого кроме них тут знаю.
- Похвальный выбор, - падре Антонио плавно опустился в кресло, задумчиво погладил меня между ушками. – А почему ты считаешь их настоящими людьми?
Чёрт, ну чего он ко мне прикопался, а? Я не любительница разговоров по душам, да и на исповеди ни разу в жизни не была.
Падре Антонио деликатно молчал, но я прекрасно понимала, что он не отвяжется от меня до тех пор, пока не получит внятного ответа на свой вопрос.
- Я не знаю, - пробурчала я, делая попытку вывернуться из рук священника. Ага, с тем же успехом ведьма может отбиваться от лап Инквизиции!
- А как вы познакомились?
Я фыркнула и сначала неохотно, а потом всё больше и больше увлекаясь, рассказала о первой встрече с Диего, о моих пакостях, которые красавчик никогда не спускал…
- Ой, подождите! – я подпрыгнула в руках падре Антонио, - в одежде Бернардо… - я осеклась под мягким, всё понимающим и ничего не забывающим взглядом священника, но потом отважно встряхнулась и закончила, - там бумаги лежат. Из тайника.
- Полагаю, дитя моё, тебе стоит сказать об этом самому Бернардо. Или Диего.
Угу, просто спешу и падаю. Бернардо мне за такую подставу и хвост оторвать может, а выглядеть прожжённой стервой в глазах Диего мне и вовсе не улыбается.
- И тем не менее, - падре Антонио мягко почесал меня между ушек, - покаяние без искупления мало действенно.
Я нахохлилась, став похожей на комок пыли в углу комнаты нерадивой хозяйки. Не хочу разочаровывать Диего! До слёз больно даже представить, как его тёмные глаза огорчённо потухнут.
- А вы можете позвать Бернардо? – из двух зол я привычно выбрала меньшее, мальчишка-слуга и так считал меня исчадием ада, а значит, моё признание ничего не изменит.
- Разумеется, - падре Антонио был просто сама любезность. – Заодно попрошу его принести тебе, дитя моё, бальное платье.
- Зачем?
- Когда ты станешь человеком, то, вполне естественно, захочешь побывать на балу. Жители нашего города уверяют, что дон Алехандро устраивает самые интересные праздники, получить приглашение на которые большая честь.
- Не припомню, чтобы меня приглашали, - пробурчала я, тщетно делая вид, что мне всё это совершенно неинтересно.
Падре Антонио укоризненно покачал длинным и тонким, словно высохшая веточка, пальцем:
- Дитя моё, ты лукавишь.
Я фыркнула и демонстративно свернулась клубочком, уткнув носик в бочок и обвив себя хвостиком. Подумаешь, уж и пококетничать немножко нельзя!
В крови пузырьками шампанского гуляло почти забытое ожидание настоящего чуда. Я опять чувствовала себя Золушкой, которой добрая крёстная пообещала новое платье, хрустальные туфельки, бал во дворце и принца в комплекте.
«Стоп, Каталина, успокойся. Вспомни, как закончилась твоя сказка в прошлый раз, - пытался достучаться голос разума, но его начисто заглушал восторженный писк романтичной дурочки, которую учить чему-либо просто бесполезно. – В этот раз всё будет по-другому, по-настоящему!»
Разум пожал плечами, выразительно закатил глаза и умолк, считая ниже своего достоинства спорить со всякими романтическими бреднями.
Пока я предавалась радужным мечтам, падре Антонио позвал Бернардо. Мальчишка бесшумной тенью скользнул в комнату и замер, вопросительно глядя на священника.
- Ну же, дитя моё, - падре Антонио чуть пощекотал мою шейку, - Бернардо ждёт.
Я судорожно сглотнула, не испытывая ни малейшего желания каяться в совершённых проступках. И вообще, что такого страшного я сделала? Подумаешь, документы перепрятала! Между прочим, тайник даже не закрывался как следует, так что по большому счёту Диего мне ещё спасибо сказать должен!
- Сеньорита, - в голосе падре Антонио прозвучало предостережение, - вспомните о заклятии.
Да чтоб вас всех! Я сердито взъерошилась, отвесила себе мысленную оплеуху и нарочито ровным тоном произнесла:
- Бернардо…
Мальчишка ожидаемо вздрогнул и вытаращился на меня с чем-то неуловимо напоминающим страх. Можно подумать, никогда говорящих крыс не видел!
- У тебя в одежде документы из тайника Диего лежат, - я беззаботно вильнула хвостиком, - после того, как ты их обратно в тайник уберёшь, мне платье принеси, бальное, - я умильно сложила ушки фунтиком и добавила, - пожалуйста.
Судя по тому, как мальчишка непроизвольно стиснул кулаки, платье он готов был сшить исключительно из моей шкурки. Да ладно, ничего страшного я не сотворила, а если вспомнить, что сначала я бумаги сжечь хотела, то вообще была удивительно милосердна и благоразумна!
- Бернардо, - падре Антонио пересадил меня на подушку, подошёл к индейцу и отечески положил ладонь ему на плечо, - я знаю, сеньорита часто испытывала твоё терпение, но ты же помнишь, что ни одно испытание не даётся нам просто так. И принимать их стоит с христианским смирением и кротостью.
Индеец судорожно взмахнул руками, а потом так яростно принялся жестикулировать, что я сразу поняла: на меня жалуется. Тоже мне, ябеда-корябеда!
Я громко пренебрежительно фыркнула и отвернулась к стенке. Чёрт, сейчас падре выслушает кляузу этого мальчишки и откажется мне помогать. А то ещё и Диего против меня попытается настроить, мол, эта дрянь достойна того, что с ней произошло. Конечно, Диего меня не бросит, я в этом уверена, но всё равно где-то в глубине души голодным комаром зудит: «Никто тебе не станет помогать, никому ты не нужна, а будешь выпучиваться, вышвырнут на улицу, чтобы не мешала». Я так прониклась жалостью к себе любимой, что не сдержала громкого горестного всхлипа. Одного единственного, зато очень звучного. Я сжалась в комок и оскалилась, уже готовая к насмешкам и скрытому, а то и явному торжеству, как бывало всякий раз, стоило мне показать свою слабость в присутствии коллег, но падре Антонио только мягко улыбнулся мне, а Бернардо… Бернардо взял меня на руки и чуть покачал, словно маленькую девочку, которой приснился страшный сон.
- Прости меня, - пискнула я, виновато отводя глаза.
Хотелось добавить что-то ещё, но проклятые слова разбежались быстрее тараканов от включенного света.
Бернардо озорно мне подмигнул, а потом скорчил нарочито серьёзную гримасу и протянул мне руку. Я подавила короткий смешок и пожала своей лапкой краешек пальца Бернардо, на большее, сами понимаете, крысиной лапки просто не хватило.
- Отлично, - падре Антонио широко улыбнулся, - а сейчас, когда топор войны наконец зарыт, Бернардо, будь добр, принеси Каталине бальное платье. Сеньорита идёт на свой первый бал!
А ведь падре Антонио прав. В моей жизни было много вечеринок, званых приёмов и прочих мероприятий различной степени замороченности, но бала, с прекрасными девушками в пышных платьях в духе Скарлетт, галантными кавалерами в украшенных вышивками камзолах, кружащими своих партнёрш по натёртому до блеска паркету под живую музыку, не было ни разу. Почему? Это уже не важно.
- Падре, - я охнула и всплеснула лапками, так стремительно повернувшись к священнику, что чуть не упала на пол, - я что, пойду на бал?
На изрезанном морщинами лице старика не дрогнул ни один мускул, только в глазах мелькнуло что-то вроде лёгкого удивления. Ну да, признаю, вопрос идиотский, но я только сейчас по-настоящему стала осознавать размер надвигающейся катастрофы.
- Что тебя тревожит, дитя моё? – мягко спросил священник, успокаивающе беря меня на руки.
- Я ни разу в жизни не была на балу, - выдохнула я, - я ничего не знаю!
- Ты умеешь танцевать вальс?
Я удивлённо посмотрела на старика и переступила с лапки на лапку:
- Танцевать я умею, это не проблема. Точнее, проблема не в этом. Мне же нужно будет что-то о себе рассказывать, да и с этикетом я не особенно дружу. Там, откуда я… прибыла… - я замялась, подбирая слова.
- Общество Лос-Анхелеса довольно миролюбиво и снисходительно, - падре Антонио с лёгкой задумчивой улыбкой устремил взор куда-то в далёкие дали, видимые лишь ему, - здесь много прощают, особенно дебютанткам.
Кхм, учитывая, что у нас дебютантками называли девочек четырнадцати-пятнадцати лет, я под это определение явно не подхожу.
- По поводу же своей истории не беспокойся, я назову тебя своей воспитанницей.
- А у почтенной публики не возникнет вопросов, откуда у вас появилась воспитанница? – подозрительно уточнила я. – И где вы скрывали её столько лет?
Падре Антонио негромко рассмеялся:
- Поверь мне, дитя моё, в Лос-Анхелесе не принято задавать вопросы священникам.
Прода от 28.01.2021, 10:54
Глава 10
Эстебан Рокхе всегда чувствовал себя на балах как привыкший и зимой и летом бегать босиком деревенский мальчишка в подаренных ему новых ботинках. Вроде бы и тепло, и красиво, а всё равно что-то мешает, давит, жмёт и сковывает движения. Вот и сейчас, в гасиенде да Ла Вега сеньор Рокхе всё сильнее ощущал себя лишним на развернувшемся перед ним празднике жизни. Впрочем, не он один. За приветливой улыбкой молодого дона Диего, в честь возвращения из Испании которого любящий отец и устроил столь пышное торжество, проницательный сеньор Рокхе безошибочно угадывал скуку и нетерпение.
- Разве можно скучать на столь блестящем празднике, дон Диего? – Эстебан с лёгкой улыбкой, призванной скрасить возможную бестактность, покачал головой.
- Ах, сеньор Рокхе, - Диего страдальчески вздохнул, - когда сердца всех прекрасных сеньорит покорены разбойником в чёрной маске, что ещё остаётся?
- Не всех, - Эстебан ловко подхватил с подноса пробегавшего мимо слуги два бокала. Один протянул Диего, а из второго с удовольствием отхлебнул сам, - сеньорита Эсперанса, между нами говоря, страшно разгневалась на Зорро за то, что он истоптал клумбу. И даже сказала, что если этот разбойник ещё раз сунет свой лисий хвост в её владения, она спустит на него собак.
Диего возблагодарил небеса за то, что не успел сделать глоток из бокала, иначе благородное старое вино точно бы застряло в горле словно старая кость, и не сдержал изумлённого восклицания:
- А мне сеньорита Эсперанса всегда казалась скромной и доброй девушкой!
Пожалуй, даже излишне скромной, но, как оказалось, этот тихий омут обильно заселён разнообразной и далеко не всегда безопасной живностью.
Эстебан жёстко усмехнулся одним уголком губ и негромко заметил:
- Что же ещё ей оставалось, если она в родном доме жила на положении то ли приживалки, то ли бедной родственницы!
Диего был полностью согласен с этим дерзким, безусловно выходящим за рамки хорошего тона, но при этом смелым и искренним парнем, только вот образ светского щёголя и книгочея подразумевал совсем иную реакцию.
- В нашем обществе принято считать, что сеньорита Эсперанса является воспитанницей дона Рамиреса, - поджав губы, чопорно заявил Диего. – И мы искренне восхищаемся доном Рамиресом, поскольку…
- Он запросто мог вышвырнуть девчонку на улицу, - хмыкнул сеньор Рокхе.
- Сеньор Рокхе, Вы говорите возмутительные вещи! – Диего оскорблённо вскинулся, решив не ждать более благоприятного момента для завершения беседы с человеком, чья проницательность становилась опасной.
- Я говорю правду, - устало вздохнул Эстебан, - но если Вам она не по душе, может быть поговорим о Зорро?
В этот раз Диего даже притворяться не пришлось, гримаса отвращения и недовольства сама собой появилась.
- Я Вас умоляю, - сеньор де Ла Вега небрежно взмахнул рукой, - только не это! Давайте лучше поговорим о Вас, ведь Вы, если не ошибаюсь, новый человек в нашем обществе? Давно Вы прибыли из Испании?
Сеньор Рокхе подобрался, словно тигр перед прыжком:
- А кто Вам сказал, что я из Испании?
Диего удивлённо захлопал глазами и деланно рассмеялся:
- А откуда ещё к нам приезжают столь блестящие кабальеро!
Эстебан сузил тёмно-серые, сейчас казавшиеся почти чёрными глаза, внимательно изучая стоящего перед ним кабальеро.
«А мальчишка-то не так глуп, как кажется на первый взгляд, - отметил для себя сеньор Рокхе. – И фигура у него не учёного, а воина, привыкшего к пешим и верховым прогулкам, вон, ноги какие мускулистые! И сутулости, характерной для учёных нет, как и близорукости, присущей всем книгочеям».
- Вы правы, дон Диего, - чувствуя, что пауза затягивается, медленно произнёс Эстебан, - я действительно прибыл из Испании.
- О, - оживился Диего, не терявший надежды узнать хоть что-нибудь существенное о человеке, которого все местные кумушку готовы были обвинить во всех смертных грехах и самых страшных преступлениях, начиная с предательства Иисуса Христа. – Я так и знал, что у нас найдётся тема для совместных воспоминаний!
- Вряд ли, дон Диего, - сухо ответил сеньор Рокхе, - в Испании мы точно вращались в разных кругах.
«Что-то кабальеро темнит, - отметил Диего, сохраняя на лице выражение благодушного любопытства, свойственного, как он успел заметить, всем людям, проводящим больше времени в книгах, чем в реальном мире, - кто он? Зачем приехал в Лос-Анхелес? Или правильнее будет спросить, почему уехал из Испании?» В голове Диего вспыхнули какие-то смутные образы, обрывки какой-то истории, скандальной настолько, что не услышать её было невозможно, но при этом не затрагивающей Диего и его знакомых, а потому не осевшей в памяти.
Эстебан по чуть блеснувшим глазам Диего понял, что невольно навёл молодого кабальеро на размышления о своей скромной особе (а учитывая праздный образ жизни, который вёл молодой де Ла Вега, времени на раздумья у него было более чем достаточно) и под первым же благовидным предлогом, танцем с сеньоритой Эсперансой, поспешил раскланяться. Только вот точно так же вежливо раскланяться с собственными мыслями не удалось, да и не привык сеньор Рокхе тешить себя иллюзиями, а потому, вернувшись домой, раскурил сигару, придвинул к себе поближе чернильницу и стопку листов и уселся в глубокое кресло, в котором любил отдыхать после обеда дон Рамирес.
Эсперанса, безошибочно определив, что любимого сейчас беспокоить не стоит, ушла в сад возиться с цветами, которые, как поговаривали встречающиеся в каждом городке сплетники, любила даже больше людей. Эстебан же сидел в глубоком кресле, с отсутствующим видом попыхивая сигарой и что-то черкая пером на подхваченном со стола листе. Постепенно из хаоса чёрточек и линий разной степени кривизны проступило очертание мужской фигуры. Сеньор Рокхе окинул придирчивым взглядом набросок, удовлетворённо хмыкнул, раздавил окурок в хрустальной пепельнице, деловито потёр ладони и ещё энергичнее заскользил пером по листу.
Через час Эстебан с усталым вздохом откинулся на спинку кресла, раскуривая новую сигару. На коленях у мужчины лежал портрет дона Диего де Ла Вега, выполненный столь точно, что мог бы оказать честь любому художнику-портретисту.
- Что это у тебя? – бесшумно замершая на пороге комнаты Эсперанса с любопытством посмотрела на рисунок, но подходить ближе без приглашения не стала.
Эстебан взмахом руки подозвал девушку к себе, а когда она подошла, ловко усадил к себе на колени, игнорируя смущённый писк.
- Смотри, - сеньор Рокхе разгладил набросок и показал его Эсперансе.
Девушка наклонила голову, чуть щурясь на рисунок, и удивлённо приподняла брови:
