Я вернулся в коридор. Си стал пялиться на меня, как полудурок. Все в его образе вдруг стало противно мне. Я видел многое и мог бы закрыть глаза на подобный поступок в других обстоятельствах, но сейчас… во мне словно проснулся от долгого сна живой человек, способный чувствовать и сопереживать, я возненавидел этого бледного, надменного утырка, индифферентного, как статуя какого-нибудь греческого божка. Я схватил Си за горло здоровой рукой и прижал его к стене. Он не проронил ни звука, даже более того, Си отпустил пистолет и позволил ему упасть на пол. Я ударил его по лицу протезом, в искусственной руке утяжелитель, каждый удар может стать для человека последним. Голова Си дернулась так, как будто сейчас улетит в сторону, словно футбольный мяч. Я ослабил хватку и позволил парню упасть на деревянный пол, а сам поднял пистолет.
– Зачем? – слова давались мне с большим трудом. – Зачем детей? В чем смысл? Никогда не понимал таких мудаков.
А вот и еще одно убеждение нашлось: нельзя убивать тех, кто не заслужил смерти. По моему мнению, каждый взрослый человек хотя бы раз за жизнь делал что-нибудь такое, за что не стыдно было бы пустить ему пулю в лоб, но вот дети и животные – это другой разговор. Они вне всяких рамок.
– Это не я. Я так не убиваю, – Си улыбнулся и сел в позу лотоса, кровь струилась по его лицу и одежде, но он не обращал на нее абсолютно никакого внимания.
– Тогда кто? – я направил на парня пистолет, как быстро мы поменялись ролями.
– Понятия не имею. Я пришел сюда по делу. Они уже лежали там. Плохая работа. Отвратительная, – Си сморщился. – Нельзя так резать, человек практически ничего не чувствует, я бы сделал надрез менее глубоким, тогда было бы очень больно. Понимаешь? Множество неглубоких и четких надрезов – это моя работа, несколько глубоких и бездушных – нет.
Я ударил бледного утырка рукояткой пистолета, тот завалился на бок и истерично засмеялся. Я больше не могу находиться в этом месте. Оно давит на меня, заставляет все внутренности дрожать от воплей. Я пожалел, что вообще решил приехать сюда. Нужно бежать. Мне хочется скрыться от этой грязи и боли. Хочется чего-то светлого. Я устал.
Я выбежал на улицу, в глазах двоится, голова словно чугунная, каждая мысль дается с огромным трудом. Я бреду вдоль бесконечных, похожих как две капли воды, домов; крик сам вырывается из моего горла, я не могу ему противиться. Но что же я кричу? Не могу понять… Провал в памяти. Помню только, как несколько раз упал, а после уже оказался дома. Дома? Это место – мой дом? Эти груды мусора и книг? Спальник на полу, пара пистолетов под подушкой и початая бутылка виски? Это все, что осталось у меня в жизни? Похоже, что так. Я приложился к горлу и сделал один большой глоток.
За что меня обрекли на жизнь? Я и раньше задавал себе такой вопрос, но теперь он стал для меня главным вопросом, узнав ответ на него, я смогу умереть спокойно. Нахождение в теле человека – это худшее из возможных наказаний. Если Бог существует, то так он наказывает только самые гнилые и ужасные души. Ссылка на Землю – наказание, постепенно выжигающее душу.
Стук в дверь… Кто это? Ко мне еще ни разу никто не приходил за все время, что я тут живу. РО обычно отправляет мне сообщения, когда я ему нужен. Плату за жилье я уже перечислил, так что это точно не собственники этой лачуги. Я взял в руки один из пистолетов и направился к входной двери. Тут даже нет блядского глазка.
– Кто? – какой же у меня противный бас, от сигарет и постоянного пьянства я стал звучать так, словно постоянно говорю в бочку. Еще и хриплю, кашляю и отплевываюсь каждые пять минут. Может быть, я докурился до рака? Паршивая смерть.
– Открывай, мотылек, – знакомый женский голос. Голос, который не должен тут звучать. Он вообще больше не может нигде звучать. Крис умерла почти два года назад. Я лично организовывал ее похороны. Лично, мать его. Но я не могу не открыть. Я спятил. Окончательно спятил… не могу ничего с собой поделать, рука сама тянется к дверной ручке. Я поворачиваю ее и впадаю в ступор. Это она. Та самая Крис, выглядит так, словно этих двух… ужасных лет не было. Она делает шаг в мою сторону и обнимает меня. Я на секунду теряюсь, но после начинаю судорожно рыдать, все тело сотрясается от приступов истерического плача. Мне становится так легко. С каждым всхлипом из меня выходит часть стресса; стресса, который копился во мне на протяжении… жизни? Когда я в последний раз плакал? Кажется, что никогда. Может быть, в детстве, которое я не помню?
– Как? – единственное слово, которое я могу исторгнуть из себя.
– Хотела бы я знать. Можно войти?
– Да.
Я пропускаю Крис, она заходит и недовольно цокает языком:
– Нам с тобой предстоит очень много уборки.
И почти весь день до самого вечера мы действительно проводим за уборкой. Я не решаюсь задавать какие-либо вопросы, только делаю то, что Крис просит меня сделать. Так, я сходил к соседям и выпросил у них швабру, ведра и тряпки для уборки. Прогулялся в ближайший магазин за чистящими средствами и там же нашел надувной матрас. Не спать же нам на одном. Вынося один за одним пакеты, полные звенящих бутылок и окурков, отмывая стены и пол от въевшейся грязи, я, кажется, снова обрел некое подобие душевного спокойствия. Это именно то, что мне было нужно. Порядок! Рутинная работа. Я никогда не хотел быть героем дешевого бульварного романчика, не хотел размахивать оружием направо и налево, убивать людей и щеголять бионическим протезом руки. Мне всегда ближе была рутинная спокойная жизнь, но я не ценил ее, когда она у меня была. Считал ее обрыдлой и бессмысленной. Глупо. Почти всегда самые банальные вещи оказываются правдивыми. Справедливо это и в отношении поговорки: «Имеючи не ценим, потерявши – плачем». Только молодость делает нас невосприимчивыми к таким простым истинам, она подгоняет нас, твердя в спину: «Ты лучше, ты знаешь то, чего не знали они!». А это ложь, самая жестокая ложь, на которую только способна жизнь; ложь, которая в более зрелом возрасте разбивается с таким треском, что можно до самого дня смерти застрять в глубочайшей депрессии. И даже уходя из этого мира, не почувствовать облегчения. На самом деле, ничего мы не знаем лучше, чем наши предки или их предки: прописные истины не меняются, меняется только количество информации о мире. Можно попытаться стать кем-то большим, но смысла в этом не больше чем в…
– Ты стал еще более задумчивым, чем раньше, – лениво бросает Крис, она уже надула свой матрас и улеглась на него, теперь она наблюдает за тем, как я очищаю подоконник от грязи и пепла. – Ты так и не нашел себе опору? То, ради чего стоит жить. Это очень обидно. Ты единственный из всех нас еще мог найти цель. Я всегда завидовала тебе. Теперь уже можно признаться, не обижайся, я завидовала не со зла, а от собственного отчаяния. Для меня не нашлось места в этом мире. Или я плохо искала его и рано сдалась. А ты, мотылек, в тебе всегда было что-то такое… я бы сказала необычное. Вот этому я и завидовала, ведь необычные люди рождаются с заранее предопределенным местом в судьбе мира. Но теперь это дело прошлое. Теперь мое место здесь, – Крис указывает пальцем на висок, – в твоей голове.
– Я не понимаю, – я достал сигарету из пачки и присел напротив Крис, – я больше ничего не понимаю. Помоги мне.
– Только ты сам можешь помочь себе.
– Я сам? Я не могу… Может, вообще все происходит только в моей голове? Я думал над этим. Недавно думал. Что, если весь мир находится только в моей голове? И я сам придумываю себе странные правила и запреты, чтобы не осознать эту простую истину? Как только я задумываюсь об этом, странный голосок внутри шепчет: «Ты думаешь, что ты особенный?», но вдруг этот голосок – это защитный механизм сознания, который мешает понять пугающую правду.
– Я не могу ответить на твой вопрос, – Крис потянулась и забралась под одеяло, – но кто-то наверняка сможет. Я всегда была посредственным мыслителем, ты же знаешь, мотылек.
– Ты самый прекрасный мыслитель из всех, кого я знаю.
– Ты до неприличия сентиментален. С твоим нынешним видом… с твоим нынешним видом, – Крис зевнула, – это выглядит так, словно бегемот пытается влезть в балетную чешку. Смешно и удивительно интересно. Оставайся таким, какой ты есть, мотылек.
Крис, кажется, уснула. Последние слова она произнесла, уже будучи в полудреме. Что со мной происходит? Почему я вижу ее? Я не хочу, чтобы она исчезала. Если это сумасшествие, то я выбираю его, а не трезвый ум. Теперь в моей квартире снова загорелся огонек, а в моей жизни появился намек на смысл. Плевать, что Крис может быть всего лишь галлюцинацией моего отчаявшегося сознания; главное, что она здесь, рядом со мной и от этого мне так уютно на душе. Человеку без прошлого – многого не нужно. После извлечения СН-чипа воспоминания в голове превратились в ужасную кашу, я не могу отличить правду ото лжи. Я не понимаю кто я. Не знаю кто мои родители. Даже точно не могу определить свой возраст. Только примерно. И, несмотря на это, я живу, и тело мое стремится к жизни, тогда как разум всеми силами хочет свое существование прекратить… но теперь все будет иначе. Теперь, когда у меня есть Крис, дела наладятся. Я в это верю. Нет, я это знаю!
Сообщение. В такой момент? Я посмотрел на часы. Это от РО. Как всегда, коротко и лаконично: «Нужен. Машина будет ровно через сорок пять минут». Хочу выпить воды, в горле пересохло. Когда я в последний раз нормально ел? К черту. Выпью воды, умоюсь, переоденусь и поеду к РО. Интересно, что это придурок приготовил для меня на этот раз? Последнее дело было настоящим самоубийством, я и согласился-то на него с мыслью о том, что меня точно убьют, но я выбрался из той задницы, отделавшись парочкой царапин. Повезет ли мне так снова? Или теперь я точно умру? Но… сегодня все изменилось. Я не чувствую в себе желания умереть. Я хочу жить. Хочу снова вернуться в свою квартиру и увидеть Крис. Хочу поговорить с ней нормально и задать вопросы, которые не решился задать. Главное, чтобы она никуда не исчезла. Черт. Если я схожу с ума, то пусть это будет необратимый процесс, умоляю, мать его. Я никогда не верил в Бога, но если нужно, то буду в него верить. Пусть только она никуда не исчезнет.
Я взял листок бумаги и ручку, и написал короткую записку для Крис, чтобы она не волновалась, когда не обнаружит меня утром дома. Порывшись в карманах, я нашел немного лутума. Последние монетки, остались у меня после похода в магазин. Я приложил их к записке. Тут немного, но вполне хватит, чтобы прожить пару дней, пока я не вернусь. А в этот раз я точно вернусь. Будет забавно, если я умру. То есть, я это к чему, я уже давно заметил странную закономерность между ожиданием успеха и провалом и, наоборот, между ожиданием провала и успехом. Когда ты всеми фибрами своей сраной душонки веришь в то, что чего-то добьешься, обычно ты всегда жидко обсираешься; а вот, когда почти полностью уверен в провале, то успех приходит к тебе без особых усилий. Мне кажется, что вселенная – один большой и очень вредный организм. Она умеет чувствовать твои желания и всячески этим желаниям противиться. Это только мое наблюдение, возможно, у других людей все происходит иначе, ага.
Пора выходить. Морось. Я застегнул плащ и укутался в воротник. Люблю дождь, но не переношу холод. Мне ближе всего легкая весенняя морось. Да и вообще середина весны – идеальное время. Температура, природные условия… почти все находится ровно посередине, не выше нормы и не ниже нормы. Середина идеальна. Так же, кстати, можно сказать и о любом другом аспекте жизни: красота хороша, когда она не вызывающа; успех, когда он не чрезмерен; болезнь, когда она не смертельна; страх, когда он не панический. По два примера от приятного и неприятного. Да и само наличие в жизни приятного и неприятного тоже должно быть на среднем уровне. Если так задуматься, то мы существа очень капризные. Для того чтобы жить, нам нужно очень много условий. Если хотя бы что-то одно из гигантского списка «для нужд человечества» перестанет работать как нужно или выйдет за границу среднего, то… это будет концом для нас. По неволе задумаешься и о том, что мир рукотворен, и о том, что количество вселенных безгранично. Это бы многое объяснило.
А вот и моя машина. Я уже соскучился по своему водителю.
– Привет, Иван, – я захлопнул за собой дверь. – Как жизнь?
– Отлично жизнь. Как славно, что сегодня у меня снова ты, Мори. Знал бы ты, каких мудаков мне приходилось возить. Как вспомню, так чуть сознание от злости не теряю, блядь. Кстати, книга. Я обещал.
– Тоже рад тебя видеть. Про книгу помню.
Иван взял свою сумку с сидения напротив и стал в ней рыться, через несколько минут он извлек на свет потрепанный фолиант и протянул его мне:
– Называется «Пустота и фельдфебель». Самое лучшее из того, что мой друг Виктор написал. Остальное я прочитать не смог, а эту хотя бы до конца осилил. Почитай на досуге, Мори. Мне такое не очень, но, возможно, тебе понравится.
Иван надавил на газ и направил машину в сторону башни РО. Обычно я еду туда спокойно, но сегодня у меня дрожат руки. Причем обе, даже в отсутствующей руке я ощущаю дрожь. Я боюсь? Как многое в нашей жизни меняет слово «смысл». Если смысла нет, то и жизни считай нет. А когда смысл появляется, то все вдруг встает на свои места и появляется дикий страх, что вот эта вот законченная мозаика, которая так много для тебя значит, вдруг может взять и развалиться на части. Но я должен поехать к РО. Я попрошу у него лутум. Рефинансирую свой долг, так сказать. Он заплатит за меня Хромому и еще паре засранцев, а я буду работать на него бесплатно. Встает только вопрос о том, где брать лутум на жизнь, ведь теперь нас двое. Это я мог неделями не есть, а Крис нужно кормить. Черт. Придется найти работу. Как бы забавно это ни звучало, но в свободное от убийств время, я должен буду заняться честным трудом. А так, как я ни хрена в этой жизни не умею, то никем, кроме грузчика или продавца, работать не смогу. Блядь. Дожил. Да и хер бы с ним! Главное, что я буду делать это ради чего-то, а не просто так. Я так устал жить просто так. Лучше устроиться грузчиком. Лутум можно забирать сразу после смены. Да и физической работы я не боюсь. Возникает резонный вопрос: «Мори, а почему бы не пойти работать наемником к кому-нибудь, кроме РО?». На что у меня есть вполне резонный ответ: «На РО я работаю, потому что у нас с ним есть общая история и Лилия. Убивать просто так не в моем духе. Такая вот серая мораль».
– Слушай, – начал я, – а ты не знаешь, где можно грузчиком поработать?
– Ты это серьезно? – Иван усмехнулся, он, наверное, думает, что я большая шишка. – Зачем человеку, который связан с башнями думать о работе грузчика?
Рассказать ли ему все как есть? Что я теряю? Хватит держать все в себе. Мне нужно этим с кем-то поделиться.
– Потому что я должен больше, чем зарабатываю. Сегодня я получу тринадцать миллионов лутума, которые отдам в счет своих долгов и буду работать забесплатно, а сбережений у меня нет. Такие дела.
– Тринадцать миллионов?! – Иван аж охрип, когда произносил число. – Как можно задолжать столько? Я не осуждаю, я просто не могу осознать такую сумму.
