– Умею, – ответила Нохораи и, после паузы, осторожно поинтересовалась: – А… почему ты спрашиваешь, мама?
– Так, – я, смутившись, покрутила пальцами. – Мало ли…
– С Оллирейном у нас мир, мама, – мягко выговорила она. – Уже третий десяток пошёл как! У нас даже в экспедиции они за безопасность…
– Что?! – в меня будто штырь раскалённый всадили.
– Мама, – укоризненно сказала Нохораи, – ну, что ты, в самом деле… Они – лучшие бойцы, и… не могу ничего плохого сказать: несколько раз выручали очень серьёзно.
Я потёрла пальцами лицо.
– Прости. Не могу привыкнуть…
– Я тебя сейчас спрошу, – серьёзно сказала она. – Ответишь?
– Всегда, – заверила я.
– Ты ведь сама… – она коснулась пальцами своей щеки – зеркаля мою.
Ту, на которой переливался голографическим сиянием та-горм клана Иларийонов.
– Да, – тяжело сказала я. – Я сама. Я сделала это ради дочери, твоей сестры. Я уже говорила тебе о ней. Её зовут Элен, она родилась на Планете Забвения, там и выросла, пока нас не нашли. Поисковая экспедиция Хайтемьюлы Шокквальскирп.
– Я знаю. Мы с отцом давали ей координаты для анализа… Ты же знаешь, поисковиков никто не трогает.
– Как давно… – голос сорвался – на самом деле давно, раз Игорь был ещё жив, она же точно сказала «мы с отцом» и подтекстом – вместе.
– Мы всегда помнили о тебе, – сказала моя повзрослевшая без меня дочь, накрывая мою руку своей ладошкой. – Когда получили от флота отчёт-карту по тебе, сразу пошли в поисковую службу. Ну, вот, а там нас встретила она. Хайтемьюла Шокквальскирп. Это ведь она, не так ли? Та самая женщина, которая вывезла тебя тогда с Соппата?
– Она, – кивнула я. – И мне пришлось… пойти на это, – я коснулась пальцами та-горма, – в том числе ещё и затем, чтобы спасти ей жизнь.
Нохораи собрала острую складочку на переносице. А вот это – чисто её фишка, Ликесса так никогда не делала.
– Расскажешь?
– Расскажу. Ты ведь улетаешь не завтра.
Она заулыбалась – солнечная улыбка, честное слово. И тоже не Ликессина, а её собственная. Красивая у меня дочь. Умная. И красивая. Но это я уже повторяюсь. Впрочем, могу повторить ещё сто раз, мне не жалко.
– Мне нужно в госпиталь, Нохораи, – сказала я, поднимаясь. – К Аркаше.
– Он у нас теперь доктор Огнев, – хихикнула Нохораи. – Важная особа. А ты, между прочим, знай – он по утрам манную кашу не ел! Вот. Всё норовил в мусоросборник тарелку сунуть.
– Это серьёзное преступление, – покивала я с важным видом. – Оформлю ему выговор.
Нохораи прыснула в кулачок. Потом встала, обняла меня, сунула нос мне куда-то в подмышку. Маленькая она всё-таки у меня получилась. То ли детские проблемы сказались так, то ли биологический отец не мог похвастаться высоким ростом. Про её биологического отца я ничего не знала. И узнавать не хотелось. Мне хватило того, что он сделал с матерью Нохораи…
Я осторожно погладила её по голове, по плечам:
– Плачешь, что ли? Нохораи!
– Ты больше не пропадай, – втянув в себя воздух – чтобы не разреветься окончательно! – прошептала она. – Не пропадай больше… так надолго… мама…
– Не пропаду, маленькая, – пообещала я. – Никогда не пропаду. Никуда.
А сама свирепо подумала, что ведь действительно, костьми лягу, но не пропаду больше никогда. И никуда.
– Ты договорилась с Аркашей? – спросила Нохораи, остраняясь.
– Нет, – ответила я. – Я хочу свалиться ему как астероид на голову.
– Как снег, – засмеялась Нохораи. – Как снег на голову!
– А, ну да, у вас на Старой Терре именно снег. Всё ещё живёшь там?
– Всё ещё живу.
– Почему? – удивилась я искренне. – Ты же можешь перебраться в мир потеплее!
– Не хочу, – коротко ответила она.
Без вызова и упрямства, но так, что я поняла сразу: бесполезно лезть с расспросами, она ответит только тогда и только так, как сочтёт нужным.
Я смотрела на мою повзрослевшую без меня дочь и никак не могла перестроиться. Только что вспоминала её совсем маленькую, в коляске, на детской площадке, – для мемуаров этих, будь они неладны, о которых просила инфосфера в лице Лиды Тропининой. Растревоженная память держала перед внутренним взором маленького взъерошенного ребёнка. Но…
Профессор Ламберт-Балина, доктор ксеноархеологических наук, – и это в таком, относительно юном для подобных научных степеней возрасте! Тридцать три года. Со средней продолжительностью жизни (носителей паранормы пирокинеза в счёт нее берём) в сто сорок лет, – это ни о чём.
Моя приёмная дочь, давным-давно ставшая родной. Нохораи.
Огромной глупостью будет относиться к ней как к ребёнку. Той малышки, которую я вытащила из прогерии Лагуновой, давно уже нет. Выросла.
Дорого бы я дала за то, чтобы вспомнить поэтапно лечение! Оно же шло интуитивно, вслепую, наощупь, что-то документировалось, конечно же, но экспериментальные паранормальные коррекции тем и характерны, что они – экспериментальные! Одному помогло, второму не поможет, а то и навредит. Я пыталась, в клинике доктора Девлятова, на Старой Терре… пыталась и не смогла. Ушла в армию. Тогда и там другого выхода я не видела, а он был, наверное.
Толку сожалеть.
– Мама, – сказала Нохораи, – я договорилась с ксенопсихологом для нашего чуда, – так она называла Кита, тот злился, но помешать ей никак не мог, и выбрал угрюмое молчание, чем окончательно закрепил для Нохораи своё прозвание. – НУ, она, в общем, уже прибыла.
– Она? – уточнила я.
– Ага, – личико Нохораи стало хитрым-хитрым, что-то доча моя задумала отменное, сразу видно!
– Сюрприз? – уточнила я. – Пойду за плазмоганом!
– Не надо плазмогана! – Нохораи уже откровенно смеялась. – Этот сюрприз тебе понравится!
– Да?
– Понравится, понравится, вот увидишь. Надо только немного подождать. Аркаша ведь всё равно на операциях, ты его раньше девятнадцатого часа не выцепишь.
… Сюрприз оказался гентбаркой-чабис, я удивилась безмерно, чабис, это мягко говоря, не самая умная часть гентбарского общества. Они – солдаты, бойцы, охрана, идеальные исполнители. Им ничего не нужно от этой жизни, только приказ. Приказ даже не Старшей Матери, для крылатых женщин ниже их достоинства приказывать чабис, а старшего командира в их воинской иерархии, обычно военачальника-свитимь, реже – управляющего-кисмирув... А потом я вспомнила!
Даже удивилась, как могла забыть.
Всегда, у любого народа, находились те, кто прыгал выше и дальше определённой гендером и обществом социальной роли. В докосмические эпохи своих рас у таких прыгунов бывали обычно очень печальные судьбы. Сейчас такой фрукт мог уйти к тем, кто принял бы его со всеми его странностями, списывая слабости на расовое происхождение.
Что делать, если ты – чабис, и у тебя при этом изрядный избыток ума? Правильно, бежать из родного Дома, роняя тапки. Жизни там у тебя всё равно не будет. А куда бежать? Да к людям же!
Нанистипаль Феолис.
Вообще не изменилась за пролетевшие два десятка лет. Такая же низенькая, самоуверенная, с живым взглядом маленьких – на гентбарский манер маленьких, конечно же! – серебряных глазок. И тем же басом, опять же, гентбарским:
-Здорово, командир! – улыбка на всё лицо.
– Нанис, – сказала я, – как я рада тебя видеть!
Правда, рада. Сколько плазмы выхлебали вместе – вёдрами и цистернами. Боевая подруга, память, память…
– Я же говорила, – тихонько фыркнула Нохораи, – тебе понравится!
Нанис попала ко мне в отряд после бойни в Карамельных Скалах – на Ласточке! Мы тогда получили от врага по полной программе, были потери и у меня в отряде. Нанис, помню, всё глазки в пол строила, мол, я что, я ничего, я маленькая, я слабенькая, я тупенькая, и вообще чабис, что с меня взять. А в личное время информацию глотала по психологии разных рас, на прямой вопрос ответила прямо: выйду в отставку, стану психологом… Над ней смеялись поначалу, потом смеяться перестали…
– Сбылась мечта? – спросила я, жадно разглядывая гентбарку.
Нет, всё-таки время оттопталось и по ней. Заметная плешь в прекрасных волосах – люди седеют, гентбарцы лысеют, увы, естественный процесс.
– Ещё как! – кивнула она. – Так… давай сначала дело, командир. Потом поговорим.
– А…
– Всё расскажу, – подняла она ладошки. – Обязательно.
Я провела её к мальчику.
Кит всё так же сидел, упёршись мёртвым взглядом в стену. Где он был сейчас, по каким тропкам бродил, заблудившись в собственном разуме? Я не увидела у Нанис телепатического ранга, но она к инфосфере всегда относилась скептически и не раз повторяла, что записываться в телепаты не собирается. Что она будет делать?
Ни у кого же из нас ни черта ничего не получилось! Ни у меня, ни у Аркаши, молчу про Нохораи. Кит ушёл в себя и возвращаться не собирался. Я могла бы сказать очень много злых слов про его маму, решившую , что девочка парня ему не ровня, но мать сама лежала сейчас в реанимации с паранормальным срывом. Можно было то же самое выдать и про родню девчонки, вот только они далеко и не услышат. Что за извращённое удовольствие, портить собственным детям жизнь, запрещая им влюбляться в тех, в кого они хотят влюбиться?!
Мама Толла… острой иголочкой навылет сквозь сердце тяжёлая боль… – моя мама не запрещала мне встречаться с Севиным, хотя он ей активно не нравился, и она знала, что нечего ждать добра от отношений шестнадцатилетней девчонки со взрослым мужиком в три раза её старше. Но она понимала, к чему приведёт запрет. К ссоре, побегу, возможно, к прыжку с моста вниз головой на трубы монорельса…
Теперь, спустя три десятка лет, я смогла оценить в полной мере любовь приёмной мамы и её заботу обо мне, несмотря ни на что и вопреки всему.
Нанис по дороге к комнате Кита спросила о причинах, я ответила:
– С мамой поссорился и девушку родственники той с планеты увезли.
– Так, – кивнула Нанис. – Принято.
Я осталась у порога, Нохораи тоже, не решилась войти, раз я не стала. Кит сидел на полу у полностью прозрачного окна, и в комнату лился неяркий зимний свет. Снаружи калил мороз, но небо затянули жемчужные тучи, из них сыпался колкими искрами редкий снежок. Деревья уходили террасами вниз, к набережной, за набережной сиял схваченный льдом океан, соседний остров тонул в серебристой дымке. Зима на Океании, наверное, как-то пообщалась с зимой Старой Терры, и теперь копировала старотерранские настройки: без спецодежды, а того лучше, лёгкого скафандра на улицу лучше даже не соваться.
Нанис села напротив, потёрла свои трёхпалые гентбарские лапки и заговорила.
Клянусь, я не поняла ни слова, то есть, какие-то отдельные слова, я, конечно, понимала, зря, что ли, двадцать лет на Планете Забвения с ольром в одной пещере жила, да и потом, уже в клане Иларийонов… Нанис говорила на том самом Высоком Языке, который, кроме его носителей, как я считала, вообще никто постичь не в состоянии, столько там нюансов, оттенков и смыслов. Хочешь с гарантией взбесить любого выходца из Оллирейна, попробуй обратиться к нему на Высоком Языке.
Святыня.
За покушение – смерть.
Я поняла задумку Нанис: парня надо было вытряхнуть из его скорлупы, пусть даже и шоковым методом – покушением на сокровенное.
Позже я поняла, как сильно ошибалась. Нанис на самом деле владела Высоким Языком Оллирейна на очень приличном уровне.
Кит медленно сфокусировал зрение на незваной гостье. Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, не спугнуть. В душу плеснуло отменной жутью: кто не видел никогда, как в пустой, направленный в никуда, взгляд возвращается разум, тот не поймёт, насколько страшно и одновременно прекрасно это может выглядеть.
– Кофе хочешь? – деловито спросила между тем Нанис. – Я конфеты с собой привезла. Аркадийские!
Аркадия, одна из аграрных планет Земной Федерации, славилась своими сладостями. Мёд, мармелад, шоколад, – такое всё. И ещё не меньше сотни названий с непременной приставкой «аркадийское». После любого из этих лакомств, впервые отведанного, жизнь твоя уже не будет прежней…
Кит шевельнул руками. Жестовая речь, и я напряглась: он просил разрешения спросить позволения у матери…
– Нанис, – тихо сказала я, – его мать в реанимации, состояние у неё такое, что…
Нанис подняла ладонь универсальным жестом: молчи и не вмешивайся.
– Спрашивай, – мягко кивнула она Киту.
Тот медленно поднял взгляд на меня. Я даже назад невольно дёрнулась: не могу объяснить, но в его лице было что-то… и разорвало бы всех Шокквальми вместе взятых на части! Какой взгляд знакомый! В душу плеснуло памятью – гранитные своды пещеры, тонкая звенящая капель снаружи – весна, запах угасающих углей в очаге, а под углями – луковицы водяных лилий, я их нарочно разводила который уже год в озерке за соседней скалой, именно ради еды, хотя и на цветы посмотреть не отказывалась… И этот пронзительный, такой синий взгляд…
Я зло ущипнула себя за руку, с подвывертом и в перекрут, синяк останется… но наваждение пропало. Я снова была в своём доме на Океании и была рядом со мною Нанис, старая боевая подруга, с которой мы прошли не один бой и которая мечтала однажды, после отставки, заняться ксенопсихологией, а пока, за неимением лабораторного материала, практиковалась на нас. Чем, откровенно говоря, бесила порой до острого зуда в кулаках, но я отвлеклась.
Жесты Кита сложились во вполне внятную фразу. Разрешения он просил у меня. Именно что, обращаясь как к матери.
– Я объясню, командир, – тихо сказала Нанис. – Пока – ответь. Ответь ему…
Я ответила, а потом мы спустились вниз. Пить кофе.
Кофе был великолепен, Нохораи варила, не другой кто. А вот мармелад оказался слишком приторным, и восторга вызвал мало. На любителя вкусность. На любителя…
Кит снова ушёл в себя. Крутил в руках чашечку, хмурился. Молчал. Я смотрела на него, и по спине ползли мурашки. Я чего-то не понимала! Совсем. И это вызывало во мне нервную дрожь.
Отвыкла я от проблем, которые невозможно решить ударом в морду, вот что!
– Служба Генетического Контроля завелась у них не просто так, – начала объяснять Нанис. – Это – механизм самосохранения расы. Отлаженный и вычищенный до блеска. Сейчас, когда войны с Земной Федерации нет, отчаянная молодёжь иногда бежит. Сюда бежит, к нам. Не нравится им диктат Генконтроля, хотят рожать от любимого, а не от того, на кого злой врач-генетик укажет. Их детей спасаем потом мы. Не всегда удаётся, между прочим.
– Мы, – уточнила я.
– Да, – кивнула Нанис. – У нас центр психологической реабилитации, работаем с травмированными детьми и подростками всех рас, арендуем здесь несколько островов, в соседней локали – горную местность, там ещё кое-где… по мелочи уже. Болото, океанический пляж, куб пространства в поясе астероидов….
– Размахнулись вы, – с уважением выговорила я.
– Работы много, – Нанис огладила трёхпалой ладошкой свою плешь. – Детей травмированных много, командир. Сейчас-то уже не так, а после войны – выли и в фотосферу звёзд лезли… столько было дел... Так вот, у этих друзей, – кивнула на Кита, – наследственная память, и передаётся она очень сложно… одним словом, некоторым женщинам действительно нельзя рожать. Либо вообще, либо от какого-то конкретного мужчины в частности. Иначе получаются вот такие вот… бастарды. Всё у них не так, всё перевёрнуто, а главное, в головёшке – сущий бардак и расставить всё по местам... непросто.
– Ничего, что ты при нём о нём говоришь? – спросила я напряжённо. – Он же всё слышит!
– Так, – я, смутившись, покрутила пальцами. – Мало ли…
– С Оллирейном у нас мир, мама, – мягко выговорила она. – Уже третий десяток пошёл как! У нас даже в экспедиции они за безопасность…
– Что?! – в меня будто штырь раскалённый всадили.
– Мама, – укоризненно сказала Нохораи, – ну, что ты, в самом деле… Они – лучшие бойцы, и… не могу ничего плохого сказать: несколько раз выручали очень серьёзно.
Я потёрла пальцами лицо.
– Прости. Не могу привыкнуть…
– Я тебя сейчас спрошу, – серьёзно сказала она. – Ответишь?
– Всегда, – заверила я.
– Ты ведь сама… – она коснулась пальцами своей щеки – зеркаля мою.
Ту, на которой переливался голографическим сиянием та-горм клана Иларийонов.
– Да, – тяжело сказала я. – Я сама. Я сделала это ради дочери, твоей сестры. Я уже говорила тебе о ней. Её зовут Элен, она родилась на Планете Забвения, там и выросла, пока нас не нашли. Поисковая экспедиция Хайтемьюлы Шокквальскирп.
– Я знаю. Мы с отцом давали ей координаты для анализа… Ты же знаешь, поисковиков никто не трогает.
– Как давно… – голос сорвался – на самом деле давно, раз Игорь был ещё жив, она же точно сказала «мы с отцом» и подтекстом – вместе.
– Мы всегда помнили о тебе, – сказала моя повзрослевшая без меня дочь, накрывая мою руку своей ладошкой. – Когда получили от флота отчёт-карту по тебе, сразу пошли в поисковую службу. Ну, вот, а там нас встретила она. Хайтемьюла Шокквальскирп. Это ведь она, не так ли? Та самая женщина, которая вывезла тебя тогда с Соппата?
– Она, – кивнула я. – И мне пришлось… пойти на это, – я коснулась пальцами та-горма, – в том числе ещё и затем, чтобы спасти ей жизнь.
Нохораи собрала острую складочку на переносице. А вот это – чисто её фишка, Ликесса так никогда не делала.
– Расскажешь?
– Расскажу. Ты ведь улетаешь не завтра.
Она заулыбалась – солнечная улыбка, честное слово. И тоже не Ликессина, а её собственная. Красивая у меня дочь. Умная. И красивая. Но это я уже повторяюсь. Впрочем, могу повторить ещё сто раз, мне не жалко.
– Мне нужно в госпиталь, Нохораи, – сказала я, поднимаясь. – К Аркаше.
– Он у нас теперь доктор Огнев, – хихикнула Нохораи. – Важная особа. А ты, между прочим, знай – он по утрам манную кашу не ел! Вот. Всё норовил в мусоросборник тарелку сунуть.
– Это серьёзное преступление, – покивала я с важным видом. – Оформлю ему выговор.
Нохораи прыснула в кулачок. Потом встала, обняла меня, сунула нос мне куда-то в подмышку. Маленькая она всё-таки у меня получилась. То ли детские проблемы сказались так, то ли биологический отец не мог похвастаться высоким ростом. Про её биологического отца я ничего не знала. И узнавать не хотелось. Мне хватило того, что он сделал с матерью Нохораи…
Я осторожно погладила её по голове, по плечам:
– Плачешь, что ли? Нохораи!
– Ты больше не пропадай, – втянув в себя воздух – чтобы не разреветься окончательно! – прошептала она. – Не пропадай больше… так надолго… мама…
– Не пропаду, маленькая, – пообещала я. – Никогда не пропаду. Никуда.
А сама свирепо подумала, что ведь действительно, костьми лягу, но не пропаду больше никогда. И никуда.
– Ты договорилась с Аркашей? – спросила Нохораи, остраняясь.
– Нет, – ответила я. – Я хочу свалиться ему как астероид на голову.
– Как снег, – засмеялась Нохораи. – Как снег на голову!
– А, ну да, у вас на Старой Терре именно снег. Всё ещё живёшь там?
– Всё ещё живу.
– Почему? – удивилась я искренне. – Ты же можешь перебраться в мир потеплее!
– Не хочу, – коротко ответила она.
Без вызова и упрямства, но так, что я поняла сразу: бесполезно лезть с расспросами, она ответит только тогда и только так, как сочтёт нужным.
Я смотрела на мою повзрослевшую без меня дочь и никак не могла перестроиться. Только что вспоминала её совсем маленькую, в коляске, на детской площадке, – для мемуаров этих, будь они неладны, о которых просила инфосфера в лице Лиды Тропининой. Растревоженная память держала перед внутренним взором маленького взъерошенного ребёнка. Но…
Профессор Ламберт-Балина, доктор ксеноархеологических наук, – и это в таком, относительно юном для подобных научных степеней возрасте! Тридцать три года. Со средней продолжительностью жизни (носителей паранормы пирокинеза в счёт нее берём) в сто сорок лет, – это ни о чём.
Моя приёмная дочь, давным-давно ставшая родной. Нохораи.
Огромной глупостью будет относиться к ней как к ребёнку. Той малышки, которую я вытащила из прогерии Лагуновой, давно уже нет. Выросла.
Дорого бы я дала за то, чтобы вспомнить поэтапно лечение! Оно же шло интуитивно, вслепую, наощупь, что-то документировалось, конечно же, но экспериментальные паранормальные коррекции тем и характерны, что они – экспериментальные! Одному помогло, второму не поможет, а то и навредит. Я пыталась, в клинике доктора Девлятова, на Старой Терре… пыталась и не смогла. Ушла в армию. Тогда и там другого выхода я не видела, а он был, наверное.
Толку сожалеть.
– Мама, – сказала Нохораи, – я договорилась с ксенопсихологом для нашего чуда, – так она называла Кита, тот злился, но помешать ей никак не мог, и выбрал угрюмое молчание, чем окончательно закрепил для Нохораи своё прозвание. – НУ, она, в общем, уже прибыла.
– Она? – уточнила я.
– Ага, – личико Нохораи стало хитрым-хитрым, что-то доча моя задумала отменное, сразу видно!
– Сюрприз? – уточнила я. – Пойду за плазмоганом!
– Не надо плазмогана! – Нохораи уже откровенно смеялась. – Этот сюрприз тебе понравится!
– Да?
– Понравится, понравится, вот увидишь. Надо только немного подождать. Аркаша ведь всё равно на операциях, ты его раньше девятнадцатого часа не выцепишь.
… Сюрприз оказался гентбаркой-чабис, я удивилась безмерно, чабис, это мягко говоря, не самая умная часть гентбарского общества. Они – солдаты, бойцы, охрана, идеальные исполнители. Им ничего не нужно от этой жизни, только приказ. Приказ даже не Старшей Матери, для крылатых женщин ниже их достоинства приказывать чабис, а старшего командира в их воинской иерархии, обычно военачальника-свитимь, реже – управляющего-кисмирув... А потом я вспомнила!
Даже удивилась, как могла забыть.
Всегда, у любого народа, находились те, кто прыгал выше и дальше определённой гендером и обществом социальной роли. В докосмические эпохи своих рас у таких прыгунов бывали обычно очень печальные судьбы. Сейчас такой фрукт мог уйти к тем, кто принял бы его со всеми его странностями, списывая слабости на расовое происхождение.
Что делать, если ты – чабис, и у тебя при этом изрядный избыток ума? Правильно, бежать из родного Дома, роняя тапки. Жизни там у тебя всё равно не будет. А куда бежать? Да к людям же!
Нанистипаль Феолис.
Вообще не изменилась за пролетевшие два десятка лет. Такая же низенькая, самоуверенная, с живым взглядом маленьких – на гентбарский манер маленьких, конечно же! – серебряных глазок. И тем же басом, опять же, гентбарским:
-Здорово, командир! – улыбка на всё лицо.
– Нанис, – сказала я, – как я рада тебя видеть!
Правда, рада. Сколько плазмы выхлебали вместе – вёдрами и цистернами. Боевая подруга, память, память…
– Я же говорила, – тихонько фыркнула Нохораи, – тебе понравится!
Нанис попала ко мне в отряд после бойни в Карамельных Скалах – на Ласточке! Мы тогда получили от врага по полной программе, были потери и у меня в отряде. Нанис, помню, всё глазки в пол строила, мол, я что, я ничего, я маленькая, я слабенькая, я тупенькая, и вообще чабис, что с меня взять. А в личное время информацию глотала по психологии разных рас, на прямой вопрос ответила прямо: выйду в отставку, стану психологом… Над ней смеялись поначалу, потом смеяться перестали…
– Сбылась мечта? – спросила я, жадно разглядывая гентбарку.
Нет, всё-таки время оттопталось и по ней. Заметная плешь в прекрасных волосах – люди седеют, гентбарцы лысеют, увы, естественный процесс.
– Ещё как! – кивнула она. – Так… давай сначала дело, командир. Потом поговорим.
– А…
– Всё расскажу, – подняла она ладошки. – Обязательно.
Я провела её к мальчику.
Кит всё так же сидел, упёршись мёртвым взглядом в стену. Где он был сейчас, по каким тропкам бродил, заблудившись в собственном разуме? Я не увидела у Нанис телепатического ранга, но она к инфосфере всегда относилась скептически и не раз повторяла, что записываться в телепаты не собирается. Что она будет делать?
Ни у кого же из нас ни черта ничего не получилось! Ни у меня, ни у Аркаши, молчу про Нохораи. Кит ушёл в себя и возвращаться не собирался. Я могла бы сказать очень много злых слов про его маму, решившую , что девочка парня ему не ровня, но мать сама лежала сейчас в реанимации с паранормальным срывом. Можно было то же самое выдать и про родню девчонки, вот только они далеко и не услышат. Что за извращённое удовольствие, портить собственным детям жизнь, запрещая им влюбляться в тех, в кого они хотят влюбиться?!
Мама Толла… острой иголочкой навылет сквозь сердце тяжёлая боль… – моя мама не запрещала мне встречаться с Севиным, хотя он ей активно не нравился, и она знала, что нечего ждать добра от отношений шестнадцатилетней девчонки со взрослым мужиком в три раза её старше. Но она понимала, к чему приведёт запрет. К ссоре, побегу, возможно, к прыжку с моста вниз головой на трубы монорельса…
Теперь, спустя три десятка лет, я смогла оценить в полной мере любовь приёмной мамы и её заботу обо мне, несмотря ни на что и вопреки всему.
Нанис по дороге к комнате Кита спросила о причинах, я ответила:
– С мамой поссорился и девушку родственники той с планеты увезли.
– Так, – кивнула Нанис. – Принято.
Я осталась у порога, Нохораи тоже, не решилась войти, раз я не стала. Кит сидел на полу у полностью прозрачного окна, и в комнату лился неяркий зимний свет. Снаружи калил мороз, но небо затянули жемчужные тучи, из них сыпался колкими искрами редкий снежок. Деревья уходили террасами вниз, к набережной, за набережной сиял схваченный льдом океан, соседний остров тонул в серебристой дымке. Зима на Океании, наверное, как-то пообщалась с зимой Старой Терры, и теперь копировала старотерранские настройки: без спецодежды, а того лучше, лёгкого скафандра на улицу лучше даже не соваться.
Нанис села напротив, потёрла свои трёхпалые гентбарские лапки и заговорила.
Клянусь, я не поняла ни слова, то есть, какие-то отдельные слова, я, конечно, понимала, зря, что ли, двадцать лет на Планете Забвения с ольром в одной пещере жила, да и потом, уже в клане Иларийонов… Нанис говорила на том самом Высоком Языке, который, кроме его носителей, как я считала, вообще никто постичь не в состоянии, столько там нюансов, оттенков и смыслов. Хочешь с гарантией взбесить любого выходца из Оллирейна, попробуй обратиться к нему на Высоком Языке.
Святыня.
За покушение – смерть.
Я поняла задумку Нанис: парня надо было вытряхнуть из его скорлупы, пусть даже и шоковым методом – покушением на сокровенное.
Позже я поняла, как сильно ошибалась. Нанис на самом деле владела Высоким Языком Оллирейна на очень приличном уровне.
Кит медленно сфокусировал зрение на незваной гостье. Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, не спугнуть. В душу плеснуло отменной жутью: кто не видел никогда, как в пустой, направленный в никуда, взгляд возвращается разум, тот не поймёт, насколько страшно и одновременно прекрасно это может выглядеть.
– Кофе хочешь? – деловито спросила между тем Нанис. – Я конфеты с собой привезла. Аркадийские!
Аркадия, одна из аграрных планет Земной Федерации, славилась своими сладостями. Мёд, мармелад, шоколад, – такое всё. И ещё не меньше сотни названий с непременной приставкой «аркадийское». После любого из этих лакомств, впервые отведанного, жизнь твоя уже не будет прежней…
Кит шевельнул руками. Жестовая речь, и я напряглась: он просил разрешения спросить позволения у матери…
– Нанис, – тихо сказала я, – его мать в реанимации, состояние у неё такое, что…
Нанис подняла ладонь универсальным жестом: молчи и не вмешивайся.
– Спрашивай, – мягко кивнула она Киту.
Тот медленно поднял взгляд на меня. Я даже назад невольно дёрнулась: не могу объяснить, но в его лице было что-то… и разорвало бы всех Шокквальми вместе взятых на части! Какой взгляд знакомый! В душу плеснуло памятью – гранитные своды пещеры, тонкая звенящая капель снаружи – весна, запах угасающих углей в очаге, а под углями – луковицы водяных лилий, я их нарочно разводила который уже год в озерке за соседней скалой, именно ради еды, хотя и на цветы посмотреть не отказывалась… И этот пронзительный, такой синий взгляд…
Я зло ущипнула себя за руку, с подвывертом и в перекрут, синяк останется… но наваждение пропало. Я снова была в своём доме на Океании и была рядом со мною Нанис, старая боевая подруга, с которой мы прошли не один бой и которая мечтала однажды, после отставки, заняться ксенопсихологией, а пока, за неимением лабораторного материала, практиковалась на нас. Чем, откровенно говоря, бесила порой до острого зуда в кулаках, но я отвлеклась.
Жесты Кита сложились во вполне внятную фразу. Разрешения он просил у меня. Именно что, обращаясь как к матери.
– Я объясню, командир, – тихо сказала Нанис. – Пока – ответь. Ответь ему…
Я ответила, а потом мы спустились вниз. Пить кофе.
Кофе был великолепен, Нохораи варила, не другой кто. А вот мармелад оказался слишком приторным, и восторга вызвал мало. На любителя вкусность. На любителя…
Кит снова ушёл в себя. Крутил в руках чашечку, хмурился. Молчал. Я смотрела на него, и по спине ползли мурашки. Я чего-то не понимала! Совсем. И это вызывало во мне нервную дрожь.
Отвыкла я от проблем, которые невозможно решить ударом в морду, вот что!
– Служба Генетического Контроля завелась у них не просто так, – начала объяснять Нанис. – Это – механизм самосохранения расы. Отлаженный и вычищенный до блеска. Сейчас, когда войны с Земной Федерации нет, отчаянная молодёжь иногда бежит. Сюда бежит, к нам. Не нравится им диктат Генконтроля, хотят рожать от любимого, а не от того, на кого злой врач-генетик укажет. Их детей спасаем потом мы. Не всегда удаётся, между прочим.
– Мы, – уточнила я.
– Да, – кивнула Нанис. – У нас центр психологической реабилитации, работаем с травмированными детьми и подростками всех рас, арендуем здесь несколько островов, в соседней локали – горную местность, там ещё кое-где… по мелочи уже. Болото, океанический пляж, куб пространства в поясе астероидов….
– Размахнулись вы, – с уважением выговорила я.
– Работы много, – Нанис огладила трёхпалой ладошкой свою плешь. – Детей травмированных много, командир. Сейчас-то уже не так, а после войны – выли и в фотосферу звёзд лезли… столько было дел... Так вот, у этих друзей, – кивнула на Кита, – наследственная память, и передаётся она очень сложно… одним словом, некоторым женщинам действительно нельзя рожать. Либо вообще, либо от какого-то конкретного мужчины в частности. Иначе получаются вот такие вот… бастарды. Всё у них не так, всё перевёрнуто, а главное, в головёшке – сущий бардак и расставить всё по местам... непросто.
– Ничего, что ты при нём о нём говоришь? – спросила я напряжённо. – Он же всё слышит!
