Он шагнул вперёд с таким уверенным видом, что Семашин бежал за ним, чувствуя одновременно лёгкость, азарт и абсолютную готовность к бою.
Наступил день суда над Омегой. Заголовки утренних газет пестрели удивительными заголовками, от официальных до абсолютно сплетнических:
«Необычное дело в Консистории: человек или машина?»
«Железо с сердцем? Консистория решает участь странного созданья»
«Адвокат Плевако взялся за невероятное дело»
«Слёзы и споры в зале: фрейлины поддерживают обвиняемого»
Лиза так нервничала, что вышла рано утром на прогулку и, не удержавшись, купила газету с заголовком нейтральным: «Адвокат Плевако взялся за невероятное дело». Статья гласила:
«Сегодня в здании Духовной консистории начался процесс, которому нет равных в истории Империи. На скамье подсудимых оказался не человек в обычном понимании этого слова, но существо, созданное при помощи последних достижений техномагии. Вопрос, который предстоит решить суду, звучит беспрецедентно: может ли подобное создание быть признано равным прочим гражданам и, главное, обладающим душой?
Судебное разбирательство собрало необыкновенное количество зрителей: представители высшего света, военные, чиновники и даже многие дамы общества пожелали собственными глазами увидеть то, что уже окрестили «процессом века». Необычайность дела подчёркивает и присутствие на заседании августейших особ: его величества государя-императора, наследника цесаревича и царевны Елены Николаевны.
Особое внимание публики привлекло участие в процессе известного адвоката Фёдора Никифоровича Плевако. Блистательный защитник, имя которого не раз звучало на самых громких процессах последних лет, принялся за это дело с особым рвением. По его словам, он почтёт за честь доказать человечность обвиняемого. «Разве железо способно на любовь? — заявил он нашему журналисту. — Разве механизм мог бы жертвовать собой ради ближнего? Перед вами — человек, и судить его следует по человеческим законам». Мы с замиранием сердца ждем сегодняшнего заседания. Это будет прецедент века!
Как решит Консистория столь необычное дело — остаётся лишь гадать. Но несомненно, что приговор окажет сильное влияние не только на судьбу подсудимого, но и на всё общество Империи».
Лиза жадно читала статью, которую явно писал какой-то неглупый журналист, сидя на скамейке в Летнем саду, до которого она добралась пешком за рекордные сорок минут. Она была будто бы в забытьи, а потому не понимала, как так смогла далеко зайти.
Неподалеку остановились две роскошно разодетые дамы и принялись судачить.
— Ах, Софья Никитична, вы читали, читали сегодняшнюю газету? — воскликнула одна из дам, поправляя накидку с кружевом.
— Разумеется, — важно протянула вторая, щёлкнув веером. — «Адвокат Плевако взялся за невероятное дело». Ах, уж если сам Плевако, значит, дело совсем невероятное.
— Но ведь это ж скандал, милая моя! Судят не кого-нибудь, а какого-то… механического господина.
— Господина? — вторая дама прыснула. — Ну, это вы уж слишком. Железо, каким бы приличным оно ни выглядело, господином быть не может.
— А я вам скажу, дорогая, — первая наклонилась и совершенно заговорщицки зашептала, — говорят, у этого… Омеги, или как его там… глаза такие, что даже барышни краснеют.
— Вот уж новость! — с иронией подняла брови вторая. —Хотя, знаете ли, у многих мужчин только глаза и есть, а ума и вовсе ни крупицы.
Обе захихикали, прикрываясь веерами.
— Но всё же, — продолжила первая, — не странно ли, что сам император будет сидеть в зале? Видали ли мы прежде, чтобы государь присутствовал на суде?
— Это уж точно. Значит, дело не простое. А вы заметили? Говорят, наследник руку пожал этому существу! Словно равному себе.
— Ах, ну что вы, это, конечно, жест воспитанности, ничего более. Но всё равно, я бы своим детям запретила с ним встречаться. А вдруг у него, знаете ли, внутри что-нибудь заискрит?
Обе снова прыснули.
— Хотя, честно сказать, — вздохнула первая, — если уж выбирать между нашим светом, где половина сплетники, а половина картёжники, то, может, и железный кавалер не худший вариант.
— Тсс, боже вас сохрани! Ещё услышат! — вторая прижала веер к губам и торопливо оглянулась. — А то завтра уже напишут, будто мы обе влюбились в механического человека.
Они снова прыснули, и, звонко смеясь, зашагали дальше по аллее.
Этот ужасно глупый разговор заставил Лизу покраснеть и вознегодовать: ну как они могут? Они же ничего не знают, как могут они так рассуждать? Негодяйки! Лиза вновь взяла в руки газету и ее взгляд упал на колонку с забавным названием: «Светские заметки княгини N.»
«Что еще за княгиня такая?» - подумала Лиза. А потом вспомнила, что уже несколько месяцев по Петербургу ходили различные слухи относительно некоей дамы высшего света, которая писала заметки в газету и даже имела собственную колонку. И что же пишет эта дама? Не про Омегу ли?
«Сенсация в Консистории: публика ахнет!»
Ну, так и есть! Лиза не смогла удержаться и принялась читать.
Ах, сударыни, в какое время мы живем! Нынче Консистория напомнит театр, и притом — театр переполненный. Скамьи будут ломиться от публики, дамы все непременно наденут кружевные накидки, вооружатся веерами, кавалеры в мундирах и сюртуках будут рядом с ними — все захотят увидеть своими глазами того, кого называют то машиной, то человеком, то чудом науки.
Вы спросите – видела ли я его? О, да, видела! Видела ли я машину? О, нет! Я видела юношу: высокого, статного с удивительно спокойным взглядом. Никакого вам железного чудовища! Скажу по совести: если бы я не знала всей этой истории, подумала бы, что это отпрыск какой-нибудь аристократической фамилии из самых известных. Но те, кто был рядом со мной, перешептывались: «А не холодны ли у него руки?», «А вдруг у него внутри механизмы?»
Право, у меня всегда холодны руки, не машина ли я?
Однако, теперь внимание! На стороне Омеги, так зовут этого бледного юношу, выступает сам Фёдор Никифорович Плевако — звезда всех громких процессов! Я с содроганием вспоминаю процессы, которые вел Плевако и коих я была свидетельницей. Я выходила из зала рыдая, как и другие дамы, что же будет теперь?
Словом, Петербург гудит, как улей. Одни уверены, что перед нами начало новой эры — человек, рождённый наукой. Другие же шепчут, что это кощунство, и церковь не может благословить подобное.
Одно можно сказать твёрдо: этот процесс станет самым обсуждаемым событием нынешнего сезона. И если вы, милые читательницы, ещё не обзавелись местечком на слушаниях, советую поторопиться».
Лиза скомкала газету, бросила ее в урну и быстрым шагом направилась вон из сада. Необходимо было вернуться во дворец, а путь не так, чтобы близкий. Быть может, она пройдется еще пешком и ей станет полегче. До суда оставалось всего несколько часов и ей надо туда успеть.
Зал суда был просторный, с высоким сводчатым потолком, белыми колоннами и резными скамьями для слушателей. За длинным столом сбоку расположилось несколько монашествующих. В центре восседал председатель — архиепископ Никодим, крупный человек с тяжёлым взглядом. Чуть в стороне – митрополит Исидор и рядом с ним – сам император.
Слева, у отдельного столика, разместился Плевако — он огляделся величаво, но с лёгким прищуром, словно в зале суда чувствовал себя не хуже, чем дома за самоваром. Рядом с ним сидел бледный Омега. Он сидел прямо, держался спокойно, но руки его были сцеплены так крепко, что костяшки пальцев побелели.
На почётных местах расположились цесаревич и царевна Елена, которая сопровождала его. Чуть дальше — фрейлины, среди них Лиза, и рядом с ней Екатерина Шаховская, державшая подругу за руку.
На скамьях расположилась аристократия: дамы в чепцах и шляпках, мужчины в мундирах и сюртуках. На галерее зрители попроще. Всё гудело, словно улей.
— Вот уж до чего дошло! — слышалось то тут, то там. — Машину судят, а император присутствует!
— Машина ли? — возражал кто-то вполголоса. — Гляньте, глаза у него… как у человека.
В зале на скамьях, среди аристократической публики, сидели мастер Ермолаев и доктор Семашин. Их нарочно пригласил на эти места сам Плевако.
— Держитесь, — шепнул Семашин спутнику. — Я уверен, всё будет хорошо.
Семашин сам, однако, едва мог сосредоточиться: взгляд его раз за разом скользил в сторону Шаховской. Та заметила и, не отворачиваясь, чуть улыбнулась уголком губ. Семашин кашлянул, как человек, застигнутый врасплох, и мысленно выругал себя за то, что в столь серьёзный день умудряется думать не о друге, а о личных симпатиях. Но стыдно ему, почему-то, совсем не было.
Архиепископ Никодим поднял руку и в зале стало тихо.
— Сегодня мы решаем вопрос необычный и страшный, — произнёс он. — Может ли созданное руками человеческими быть признано человеком?
Далее начался разбор дела. Демонстрировались бумаги, приводились показания свидетелей. Сам цесаревич выступил в пользу Омеги с рассказом о тот, как был спасен он сам при покушении, как Омега мужественно и жертвенно действовал во время крушения императорского поезда. Вызвали профессора Острожского, которого привели под конвоем и попросили выступить.
Щёки Острожского были впалы, но глаза сверкали тем же холодным огнём, каким он некогда поражал студентов и младших коллег. На мгновение в зале воцарилась тишина — публика затаила дыхание.
— Разрешите, — с подчеркнутым почтением поклонился он архиереям, — я скажу всё, что считаю нужным.
Председатель кивнул, и Острожский начал говорить.
— Господа, — начал он, и голос его разнёсся под своды зала, — вот он, сидит среди вас. Не человек, но искусственное творение. Механизм. Машина. Плод ложного дерзновения науки.
Он вытянул руку в сторону Омеги, словно показывал диковину на ярмарке.
— Да, вам внушают, будто в нём есть душа. Но я, как учёный, заявляю: перед вами не более чем робот, железо, ничто. Он – создание вот этих рук, - Острожский поднял ладони, в зале все замерли. – Если вы препарируете его, вы не найдете в нем шестеренок и железо, вы увидите все то же, что в любом анатомическом театре видят доктора, когда к ним привозят покойников. Но то – люди, а это – ничто. Душа? А что есть душа? Кто ее дает нам? Где она находится? Как ученый заявляю, я души не видел!
В зале пронёсся шёпот. Некоторые дамы прикрыли рты веерами, заахали, несколько мужчин переглянулись с усмешками — мол, вот разоблачение! Этак самого Острожского духовники осудят, да анафеме предадут!
Острожский, поймав этот эффект, продолжил:
— Если вы признаете его человеком, то завтра всякая механическая кукла потребует себе место за вашим столом! Где же граница, господа? Сегодня он — человек, а завтра у вас собака заговорит человеческим голосом, и вы отправите её в Думу! Это — абсурд, это — кощунство.
Он замолчал, выдержав эффектную паузу. В зале шёпот усилился, и многие кивнули, соглашаясь.
Омега всё это время сидел прямо, сжав руки на коленях. Его лицо было бледно, но взгляд спокоен. Он не отвёл глаз ни разу, хотя слова профессора били его наотмашь, как плеть.
В какой-то миг губы Омеги дрогнули, будто он хотел ответить, но сдержался. Он лишь посмотрел в зал — сначала на Лизу, потом на Ермолаева, и в его глазах мелькнула боль. Лиза чуть не заплакала.
Тихо, почти шёпотом, Омега произнёс, так, что услышал только Плевако:
— Если я ничто, то отчего же мне так больно?
Адвокат повернулся к нему и пожал Омеге руку.
—Мужайтесь, дорогой. Это суд, тут без грязи никак… Увы…
И, пока зал ещё гудел от слов профессора, Плевако встал. Поднялся неторопливо, поправил сюртук, провёл ладонью по бороде и оглядел публику, как будто собирался рассказать не судебную речь, а анекдот в гостиной.
— Господа, — начал он мягко, с легкой усмешкой, — я заслушался профессора. Честное слово, заслушался. И если бы я не видел перед собой живого человека, - он указал рукой на Омегу, - я, пожалуй, сам бы поверил: да, перед нами только винты да железки.
Он сделал паузу, и в зале кто-то хихикнул.
— Но позвольте, — продолжал адвокат, — профессор говорит, будто души он не видел. Утверждает это, как ученый. Ах, какие скверные слова! Особенно в суде Духовной консистории, - Плевако поклонился председателю, а в зале раздался смех. – Верно. Вероятно, все ученые, все хирурги и патологоанатомы подпишутся под этими словами. Но что есть душа? Она что, печенка? Или сердце? Что-то из того, что подвластно тлению?
При этих словах все присутствующие духовные лица зароптали, председатель хотел было прервать Плевако, но тот выкрикнул:
—Отнюдь! Не в коей мере! Ученые тут находятся в заблуждении! Дух Господень дышит, где хочет, и наделяет своей благостью те существа, что сочтет нужным. Разве не так?
Острожский подался вперёд, глаза его сверкнули, но Плевако сделал рукой мягкий, почти примиряющий жест.
— Ах, профессор, профессор… — с лёгкой жалостью сказал он. — Вы говорите, что Омега — ничто. Но ничто не спасает наследников престола, ничто не страдает от ваших слов, ничто не смотрит сейчас на свою возлюбленную глазами, полными боли.
В зале снова прошёл ропот. Дамы переглядывались и одна даже всхлипнула.
— Господа, — Плевако говорил уже без иронии, — мы можем спорить до хрипоты о шестернях и винтах. Но скажите мне: разве механизм способен любить? Разве пустота способна на сострадание? И если да, то, может быть, мы все, сидящие здесь, тоже лишь винты и шестерни, пока не докажем обратное?
Теперь в зале раздался смех — лёгкий, но доброжелательный. Профессор нахмурился:
—Он выполнял приказы. Программу, которую в него вложили!
—А любовь – тоже программа? – спросил Плевако
—Никакой любви нет! – крикнул Острожский. – Всё чушь, ерунда!
Тут в зале раздался необыкновенный шум.
Митрополит Исидор медленно поднялся со своего места. Старенький, сухонький, но голос у него звучал твёрдо, как удар колокола.
— Профессор, — сказал он негромко, и зал сразу стих, — вы рассуждаете о душе, как о механизме, который можно взвесить на аптекарских весах. Но душа не есть предмет вашей науки.
Он перевёл взгляд на Плевако, чуть улыбнулся.
— А вот господин защитник говорит иначе: Дух Святой дышит, где хочет. Это слова Евангелия. Я склонен внимать больше Писанию, чем вашим чертежам, профессор.
Архиепископ Никодим, наклонил голову, прищурился — у него был вид человека, которому поднесли неожиданно острое блюдо.
— Хм, — произнёс он, — выходит, профессор рассуждает о душе, будто это редкая деталь, которую можно то вставить, то вынуть. А господин адвокат утверждает, что душа есть любовь и благодать. Скажу прямо: второе мне ближе.
Омега поднял глаза и встретился взглядом с Исидором. Митрополит смотрел на него внимательно, с лёгкой улыбкой, и в этом взгляде не было ни тени осуждения. Омега впервые за всё время позволил себе выдохнуть.
Острожского вывели из зала и продолжили слушание. Дальше попросили говорить мастера Ермолаева и тот поведал всю историю, упустив только участие императора, и свалив всё на научные достижения и на техномагов.
В конечном итоге, дали слово Николаю Валериановичу Муравьёву, обвинителю на процессе. Тот начал свой монолог:
— Господа члены Духовной Консистории. Мы стоим перед вызовом нового века — перед искушением, которое может разрушить саму основу Божественного замысла.
Глава 20
Наступил день суда над Омегой. Заголовки утренних газет пестрели удивительными заголовками, от официальных до абсолютно сплетнических:
«Необычное дело в Консистории: человек или машина?»
«Железо с сердцем? Консистория решает участь странного созданья»
«Адвокат Плевако взялся за невероятное дело»
«Слёзы и споры в зале: фрейлины поддерживают обвиняемого»
Лиза так нервничала, что вышла рано утром на прогулку и, не удержавшись, купила газету с заголовком нейтральным: «Адвокат Плевако взялся за невероятное дело». Статья гласила:
«Сегодня в здании Духовной консистории начался процесс, которому нет равных в истории Империи. На скамье подсудимых оказался не человек в обычном понимании этого слова, но существо, созданное при помощи последних достижений техномагии. Вопрос, который предстоит решить суду, звучит беспрецедентно: может ли подобное создание быть признано равным прочим гражданам и, главное, обладающим душой?
Судебное разбирательство собрало необыкновенное количество зрителей: представители высшего света, военные, чиновники и даже многие дамы общества пожелали собственными глазами увидеть то, что уже окрестили «процессом века». Необычайность дела подчёркивает и присутствие на заседании августейших особ: его величества государя-императора, наследника цесаревича и царевны Елены Николаевны.
Особое внимание публики привлекло участие в процессе известного адвоката Фёдора Никифоровича Плевако. Блистательный защитник, имя которого не раз звучало на самых громких процессах последних лет, принялся за это дело с особым рвением. По его словам, он почтёт за честь доказать человечность обвиняемого. «Разве железо способно на любовь? — заявил он нашему журналисту. — Разве механизм мог бы жертвовать собой ради ближнего? Перед вами — человек, и судить его следует по человеческим законам». Мы с замиранием сердца ждем сегодняшнего заседания. Это будет прецедент века!
Как решит Консистория столь необычное дело — остаётся лишь гадать. Но несомненно, что приговор окажет сильное влияние не только на судьбу подсудимого, но и на всё общество Империи».
Лиза жадно читала статью, которую явно писал какой-то неглупый журналист, сидя на скамейке в Летнем саду, до которого она добралась пешком за рекордные сорок минут. Она была будто бы в забытьи, а потому не понимала, как так смогла далеко зайти.
Неподалеку остановились две роскошно разодетые дамы и принялись судачить.
— Ах, Софья Никитична, вы читали, читали сегодняшнюю газету? — воскликнула одна из дам, поправляя накидку с кружевом.
— Разумеется, — важно протянула вторая, щёлкнув веером. — «Адвокат Плевако взялся за невероятное дело». Ах, уж если сам Плевако, значит, дело совсем невероятное.
— Но ведь это ж скандал, милая моя! Судят не кого-нибудь, а какого-то… механического господина.
— Господина? — вторая дама прыснула. — Ну, это вы уж слишком. Железо, каким бы приличным оно ни выглядело, господином быть не может.
— А я вам скажу, дорогая, — первая наклонилась и совершенно заговорщицки зашептала, — говорят, у этого… Омеги, или как его там… глаза такие, что даже барышни краснеют.
— Вот уж новость! — с иронией подняла брови вторая. —Хотя, знаете ли, у многих мужчин только глаза и есть, а ума и вовсе ни крупицы.
Обе захихикали, прикрываясь веерами.
— Но всё же, — продолжила первая, — не странно ли, что сам император будет сидеть в зале? Видали ли мы прежде, чтобы государь присутствовал на суде?
— Это уж точно. Значит, дело не простое. А вы заметили? Говорят, наследник руку пожал этому существу! Словно равному себе.
— Ах, ну что вы, это, конечно, жест воспитанности, ничего более. Но всё равно, я бы своим детям запретила с ним встречаться. А вдруг у него, знаете ли, внутри что-нибудь заискрит?
Обе снова прыснули.
— Хотя, честно сказать, — вздохнула первая, — если уж выбирать между нашим светом, где половина сплетники, а половина картёжники, то, может, и железный кавалер не худший вариант.
— Тсс, боже вас сохрани! Ещё услышат! — вторая прижала веер к губам и торопливо оглянулась. — А то завтра уже напишут, будто мы обе влюбились в механического человека.
Они снова прыснули, и, звонко смеясь, зашагали дальше по аллее.
Этот ужасно глупый разговор заставил Лизу покраснеть и вознегодовать: ну как они могут? Они же ничего не знают, как могут они так рассуждать? Негодяйки! Лиза вновь взяла в руки газету и ее взгляд упал на колонку с забавным названием: «Светские заметки княгини N.»
«Что еще за княгиня такая?» - подумала Лиза. А потом вспомнила, что уже несколько месяцев по Петербургу ходили различные слухи относительно некоей дамы высшего света, которая писала заметки в газету и даже имела собственную колонку. И что же пишет эта дама? Не про Омегу ли?
«Сенсация в Консистории: публика ахнет!»
Ну, так и есть! Лиза не смогла удержаться и принялась читать.
Ах, сударыни, в какое время мы живем! Нынче Консистория напомнит театр, и притом — театр переполненный. Скамьи будут ломиться от публики, дамы все непременно наденут кружевные накидки, вооружатся веерами, кавалеры в мундирах и сюртуках будут рядом с ними — все захотят увидеть своими глазами того, кого называют то машиной, то человеком, то чудом науки.
Вы спросите – видела ли я его? О, да, видела! Видела ли я машину? О, нет! Я видела юношу: высокого, статного с удивительно спокойным взглядом. Никакого вам железного чудовища! Скажу по совести: если бы я не знала всей этой истории, подумала бы, что это отпрыск какой-нибудь аристократической фамилии из самых известных. Но те, кто был рядом со мной, перешептывались: «А не холодны ли у него руки?», «А вдруг у него внутри механизмы?»
Право, у меня всегда холодны руки, не машина ли я?
Однако, теперь внимание! На стороне Омеги, так зовут этого бледного юношу, выступает сам Фёдор Никифорович Плевако — звезда всех громких процессов! Я с содроганием вспоминаю процессы, которые вел Плевако и коих я была свидетельницей. Я выходила из зала рыдая, как и другие дамы, что же будет теперь?
Словом, Петербург гудит, как улей. Одни уверены, что перед нами начало новой эры — человек, рождённый наукой. Другие же шепчут, что это кощунство, и церковь не может благословить подобное.
Одно можно сказать твёрдо: этот процесс станет самым обсуждаемым событием нынешнего сезона. И если вы, милые читательницы, ещё не обзавелись местечком на слушаниях, советую поторопиться».
Лиза скомкала газету, бросила ее в урну и быстрым шагом направилась вон из сада. Необходимо было вернуться во дворец, а путь не так, чтобы близкий. Быть может, она пройдется еще пешком и ей станет полегче. До суда оставалось всего несколько часов и ей надо туда успеть.
Зал суда был просторный, с высоким сводчатым потолком, белыми колоннами и резными скамьями для слушателей. За длинным столом сбоку расположилось несколько монашествующих. В центре восседал председатель — архиепископ Никодим, крупный человек с тяжёлым взглядом. Чуть в стороне – митрополит Исидор и рядом с ним – сам император.
Слева, у отдельного столика, разместился Плевако — он огляделся величаво, но с лёгким прищуром, словно в зале суда чувствовал себя не хуже, чем дома за самоваром. Рядом с ним сидел бледный Омега. Он сидел прямо, держался спокойно, но руки его были сцеплены так крепко, что костяшки пальцев побелели.
На почётных местах расположились цесаревич и царевна Елена, которая сопровождала его. Чуть дальше — фрейлины, среди них Лиза, и рядом с ней Екатерина Шаховская, державшая подругу за руку.
На скамьях расположилась аристократия: дамы в чепцах и шляпках, мужчины в мундирах и сюртуках. На галерее зрители попроще. Всё гудело, словно улей.
— Вот уж до чего дошло! — слышалось то тут, то там. — Машину судят, а император присутствует!
— Машина ли? — возражал кто-то вполголоса. — Гляньте, глаза у него… как у человека.
В зале на скамьях, среди аристократической публики, сидели мастер Ермолаев и доктор Семашин. Их нарочно пригласил на эти места сам Плевако.
— Держитесь, — шепнул Семашин спутнику. — Я уверен, всё будет хорошо.
Семашин сам, однако, едва мог сосредоточиться: взгляд его раз за разом скользил в сторону Шаховской. Та заметила и, не отворачиваясь, чуть улыбнулась уголком губ. Семашин кашлянул, как человек, застигнутый врасплох, и мысленно выругал себя за то, что в столь серьёзный день умудряется думать не о друге, а о личных симпатиях. Но стыдно ему, почему-то, совсем не было.
Архиепископ Никодим поднял руку и в зале стало тихо.
— Сегодня мы решаем вопрос необычный и страшный, — произнёс он. — Может ли созданное руками человеческими быть признано человеком?
Далее начался разбор дела. Демонстрировались бумаги, приводились показания свидетелей. Сам цесаревич выступил в пользу Омеги с рассказом о тот, как был спасен он сам при покушении, как Омега мужественно и жертвенно действовал во время крушения императорского поезда. Вызвали профессора Острожского, которого привели под конвоем и попросили выступить.
Щёки Острожского были впалы, но глаза сверкали тем же холодным огнём, каким он некогда поражал студентов и младших коллег. На мгновение в зале воцарилась тишина — публика затаила дыхание.
— Разрешите, — с подчеркнутым почтением поклонился он архиереям, — я скажу всё, что считаю нужным.
Председатель кивнул, и Острожский начал говорить.
— Господа, — начал он, и голос его разнёсся под своды зала, — вот он, сидит среди вас. Не человек, но искусственное творение. Механизм. Машина. Плод ложного дерзновения науки.
Он вытянул руку в сторону Омеги, словно показывал диковину на ярмарке.
— Да, вам внушают, будто в нём есть душа. Но я, как учёный, заявляю: перед вами не более чем робот, железо, ничто. Он – создание вот этих рук, - Острожский поднял ладони, в зале все замерли. – Если вы препарируете его, вы не найдете в нем шестеренок и железо, вы увидите все то же, что в любом анатомическом театре видят доктора, когда к ним привозят покойников. Но то – люди, а это – ничто. Душа? А что есть душа? Кто ее дает нам? Где она находится? Как ученый заявляю, я души не видел!
В зале пронёсся шёпот. Некоторые дамы прикрыли рты веерами, заахали, несколько мужчин переглянулись с усмешками — мол, вот разоблачение! Этак самого Острожского духовники осудят, да анафеме предадут!
Острожский, поймав этот эффект, продолжил:
— Если вы признаете его человеком, то завтра всякая механическая кукла потребует себе место за вашим столом! Где же граница, господа? Сегодня он — человек, а завтра у вас собака заговорит человеческим голосом, и вы отправите её в Думу! Это — абсурд, это — кощунство.
Он замолчал, выдержав эффектную паузу. В зале шёпот усилился, и многие кивнули, соглашаясь.
Омега всё это время сидел прямо, сжав руки на коленях. Его лицо было бледно, но взгляд спокоен. Он не отвёл глаз ни разу, хотя слова профессора били его наотмашь, как плеть.
В какой-то миг губы Омеги дрогнули, будто он хотел ответить, но сдержался. Он лишь посмотрел в зал — сначала на Лизу, потом на Ермолаева, и в его глазах мелькнула боль. Лиза чуть не заплакала.
Тихо, почти шёпотом, Омега произнёс, так, что услышал только Плевако:
— Если я ничто, то отчего же мне так больно?
Адвокат повернулся к нему и пожал Омеге руку.
—Мужайтесь, дорогой. Это суд, тут без грязи никак… Увы…
И, пока зал ещё гудел от слов профессора, Плевако встал. Поднялся неторопливо, поправил сюртук, провёл ладонью по бороде и оглядел публику, как будто собирался рассказать не судебную речь, а анекдот в гостиной.
— Господа, — начал он мягко, с легкой усмешкой, — я заслушался профессора. Честное слово, заслушался. И если бы я не видел перед собой живого человека, - он указал рукой на Омегу, - я, пожалуй, сам бы поверил: да, перед нами только винты да железки.
Он сделал паузу, и в зале кто-то хихикнул.
— Но позвольте, — продолжал адвокат, — профессор говорит, будто души он не видел. Утверждает это, как ученый. Ах, какие скверные слова! Особенно в суде Духовной консистории, - Плевако поклонился председателю, а в зале раздался смех. – Верно. Вероятно, все ученые, все хирурги и патологоанатомы подпишутся под этими словами. Но что есть душа? Она что, печенка? Или сердце? Что-то из того, что подвластно тлению?
При этих словах все присутствующие духовные лица зароптали, председатель хотел было прервать Плевако, но тот выкрикнул:
—Отнюдь! Не в коей мере! Ученые тут находятся в заблуждении! Дух Господень дышит, где хочет, и наделяет своей благостью те существа, что сочтет нужным. Разве не так?
Острожский подался вперёд, глаза его сверкнули, но Плевако сделал рукой мягкий, почти примиряющий жест.
— Ах, профессор, профессор… — с лёгкой жалостью сказал он. — Вы говорите, что Омега — ничто. Но ничто не спасает наследников престола, ничто не страдает от ваших слов, ничто не смотрит сейчас на свою возлюбленную глазами, полными боли.
В зале снова прошёл ропот. Дамы переглядывались и одна даже всхлипнула.
— Господа, — Плевако говорил уже без иронии, — мы можем спорить до хрипоты о шестернях и винтах. Но скажите мне: разве механизм способен любить? Разве пустота способна на сострадание? И если да, то, может быть, мы все, сидящие здесь, тоже лишь винты и шестерни, пока не докажем обратное?
Теперь в зале раздался смех — лёгкий, но доброжелательный. Профессор нахмурился:
—Он выполнял приказы. Программу, которую в него вложили!
—А любовь – тоже программа? – спросил Плевако
—Никакой любви нет! – крикнул Острожский. – Всё чушь, ерунда!
Тут в зале раздался необыкновенный шум.
Митрополит Исидор медленно поднялся со своего места. Старенький, сухонький, но голос у него звучал твёрдо, как удар колокола.
— Профессор, — сказал он негромко, и зал сразу стих, — вы рассуждаете о душе, как о механизме, который можно взвесить на аптекарских весах. Но душа не есть предмет вашей науки.
Он перевёл взгляд на Плевако, чуть улыбнулся.
— А вот господин защитник говорит иначе: Дух Святой дышит, где хочет. Это слова Евангелия. Я склонен внимать больше Писанию, чем вашим чертежам, профессор.
Архиепископ Никодим, наклонил голову, прищурился — у него был вид человека, которому поднесли неожиданно острое блюдо.
— Хм, — произнёс он, — выходит, профессор рассуждает о душе, будто это редкая деталь, которую можно то вставить, то вынуть. А господин адвокат утверждает, что душа есть любовь и благодать. Скажу прямо: второе мне ближе.
Омега поднял глаза и встретился взглядом с Исидором. Митрополит смотрел на него внимательно, с лёгкой улыбкой, и в этом взгляде не было ни тени осуждения. Омега впервые за всё время позволил себе выдохнуть.
Острожского вывели из зала и продолжили слушание. Дальше попросили говорить мастера Ермолаева и тот поведал всю историю, упустив только участие императора, и свалив всё на научные достижения и на техномагов.
В конечном итоге, дали слово Николаю Валериановичу Муравьёву, обвинителю на процессе. Тот начал свой монолог:
— Господа члены Духовной Консистории. Мы стоим перед вызовом нового века — перед искушением, которое может разрушить саму основу Божественного замысла.
