Я закидываю тетради и спортивную форму в рюкзак, проверяю карманы — телефон, ключи — всё на месте. Потом выхожу на кухню. Там пахнет кофе и какой-то травой, которую Ба подмешивает в тесто «для силы ведьм» — сама говорит, что без этих печенек её предсказания были бы «как дырявый зонтик — толку ноль».
Если мне повезёт, я успею стащить хотя бы одну, прежде чем мама опять начнёт ворчать, что Ба «разводит магию на кухне».
В кухню заходит бабушка. Вообще-то её всегда слышно задолго до того, как она появляется в дверях. Шелест шёлкового халата, побрякивание браслетов, резкий запах гвоздики. Или снова эти её самодельные духи, от которых папа сразу расчихался.
— Стефания, сегодня тебе нельзя идти в школу, — торжественно заявляет бабушка, вставая в дверях и обращаясь к нам ко всем. — Карты сказали: день поворотный в её судьбе. Лучше оставайся дома!
— Мам! — мама закрывает глаза в попытке справится с гневом. — Хватит пугать ребёнка своими предсказаниями. Она и так всю прошлую неделю просидела дома. И даже когда ей стало получше, ты сказала, что идти в школу опасно!
— Магия не врёт! — обижается бабушка. — И заболела она не просто так! Это знак того, что ей нельзя было идти в школу. И сейчас карты говорят, что сегодня произойдёт событие, которое изменит ход её жизни. И не только её.
Я вскидываю брови. Заболела я, кстати, тоже совершенно по-дурацки — шапку сдуло ветром и унесло куда-то под забор, поэтому пришлось идти домой без неё. Буквально пять минут до подъезда — и привет, больное горло. Мама три дня отпаивала меня чаем, Ба пихала свои зелья и тёрла мне грудь каким-то странным настоем, а папа, мой дорогой папуля, приносил мне вкусняшки после смены и сиял, когда я наконец начала что-то есть и не хрипеть при каждом слове.
Вот и сейчас папа, всегда спокойный, железный полицейский, прервал спор мамы и бабушки одним простым вопросом:
— Ей грозит опасность? — спросил он, глядя Ба прямо в глаза.
Ба на секунду растерялась — что бывает редко. Потом всё-таки выдохнула и сдалась:
— Нет, её жизни ничто не угрожает.
Папа только кивнул, глядя на меня — мол, иди. А мне и не терпелось — ещё бы! Пока я тут кашляла и глотала зелья Ба, в школе появился новенький. Говорят, красавчик, но по этой отфотошопленной фотке Милы ничего толком не разглядишь. Да и одноклассники ведут себя странно — что-то уж слишком изменили свои привычки. Нет, надо самой всё увидеть.
Я чмокнула всех по очереди — Ба в висок, она пахла свежими травами. Маму — в щёку, от неё шёл запах кофе и тёплой мяты, которую, видимо, она собирала сегодня утром в её любимом зимнем парнике. Папу — приобняла, а он погладил меня по голове, пожелав «Хорошего дня, котёнок» — и упорхнула в коридор, уже вытаскивая телефон. Школа зовёт.
Стефания
Зима в нашем городе подходит к концу — снежные узоры на окнах давно растаяли, а хруст под ногами сменился на мокрое хлюпанье в серой каше грязного снега, которая местами разливается в широкие лужи. Вот и сегодня — сплошная слякоть. Ветер норовит стащить с меня шапку и распутать шарф, а сверху ещё сыплет мокрый снег вперемежку с дождём. Снег липнет к ресницам, забивается за воротник. Я поглубже нахлобучиваю свою старую шапку — пусть страшненькая, зато тёплая — и крепче обматываю шарф, вцепившись в концы так, будто это последняя ниточка, за которую я держусь, чтобы не быть унесённой этим противным пронизывающим ветром.
Спасает только пуховик. Без этого надутого, неприглядного на вид кокона я бы уже совсем промокла насквозь и продрогла.
— Стеф! Подожди меня! — из-за поворота выныривает Милана — та самая верная подруга, с которой я каждое утро делю этот тротуар и свои мысли о будущем.
Она запрыгивает на бордюр, балансируя, будто канатоходец. Куртка на ней — розовая, с пушистым мехом на капюшоне, ботинки модные, чуть поблёскивают мокрыми носами. Шарф болтается развязанным, грудь нараспашку, а волосы торчат во все стороны.
— Ты опять без шапки? — я прищуриваюсь на неё.
— Да ладно тебе! Это ж не моя шапка улетела и не я болела целую неделю. И вообще, я не болею — меня простуда не берёт! — фыркает Милка и тут же смеётся. — Ты-то как? Неужели Ба с твоей мамой наконец-то отпустили тебя в школу?
— Еле вырвалась, — усмехаюсь. — Отпаивали чаями и зельями.
— Зато выздоровела! — радостно констатирует Милка и тут же подхватывает меня под локоть. — А то я уже скучать начала без тебя.
Мы идём вдоль улицы, шлёпая по грязи. Солнце пробивается между серыми облаками, отблески играют на мокром асфальте.
— Ну, рассказывай. Что я пропустила за неделю?
— Оооо, ты многое пропустила, Стефочка! — говорит Милка заговорщицким шёпотом. — К нам приехал… он.
— Кто он? — я поднимаю бровь, изображая полное недоумение.
— Очень смешно! Парень, о котором я тебе говорила! И фотку посылала. — Милка театрально закатывает глаза. — Перевёлся из столицы из супер-пупер престижной школы для золотой молодёжи. Говорят, у них там вообще полный бардак творился. То ли поджог был, то ли взрыв какой-то…
— Взрыв? — я останавливаюсь на секунду. — Ну да. Конечно. Наверное, обычное дело — для городской школы.
— Ну не знаю, — пожимает плечами Милка. — Все шепчутся, что он там как-то к этому причастен, вот и выгнали. Точнее, перевели к нам, в глубинку. Но ты ж понимаешь — никто толком ничего не знает. Короче, теперь он у нас в классе. Зовут Марсель, а фамилия — Верис.
Она вдруг выуживает телефон из кармана и тычет мне чуть ли не в нос экран. На фото — парень, светловолосый, широкоплечий, в тёмной футболке, которая сидит так, будто её сшили специально для него. Лицо — с резкими чертами, а глаза… Глаза слишком голубые и… красивые.
— Ну? — Милка ловит мою реакцию.
— Хмм. — Я делаю вид, что разглядываю равнодушно, но внутри что-то всё равно ёкает. — С виду ничего так.
— «Ничего так»?! — возмущается Милка так, что мне приходится отодвинуть телефон подальше от носа. — Да он — огонь! Девчонки на него вешаются пачками. Даже наши спортсмены уважают, прикинь! Видела бы ты, какой он на физре…Зверь просто! А какой у него пресс… капец! А руки… — она мечтательно закатывает глаза. — Одним словом — не парень, а мечта!
— Ну, главное, что не моя, — улыбаюсь я и натягиваю шарф повыше на подбородок. — Мне такого «зверя» ещё не хватало. Я люблю настоящих зверушек — четырёхлапых.
— Ну знаешь! Опять ты со своими котиками! — Милка закатывает глаза, а потом хитро улыбается. — Вот ты посмотришь — сама офигеешь. На некоторых девчонок он так действует, что они потом и двух слов связать не могут. Ты только не тушуйся! Будь собой. Ты ж у нас королева класса: любимица учителей, активистка, спасительница всех котиков и собачек.
— Я вообще-то ещё не ветеринар, — вздыхаю я и шмыгаю носом от холода. — ещё поступить и закончить университет надо.
— Скоро будешь! — подмигивает Милка и сжимает мой локоть. — Вот увидишь. Экзамены сдашь — и айда лечить всех хвостатых подряд.
Мы доходим до поворота к школе. Милка машет рукой кому-то вдалеке.
— Стеф… — Она снова поворачивается ко мне и чуть сбавляет голос. — Ну ты только скажи, если он тебе и правда понравится. Мне он тоже нравится, но… знаешь, дружбу из-за мальчика терять — ну такое. Мне ты важнее.
— Ой, глупая, — улыбаюсь я, приобнимая её за плечо. — Даже если он мне вдруг понравится — ты же знаешь, я своих не предаю. К тому же, некоторые коты поумнее некоторых парней будут.
Милка прыскает от смеха и фыркает мне в плечо.
И в этот момент я думаю — а вдруг и правда? Вдруг мы подружимся? И мне почему-то хочется в это верить.
На входе в школу мы машем дежурному охраннику, дяде Вите, смахиваем с сапог грязный снег и бегом ныряем в тёплый коридор. Вешаем куртки в раздевалке, ботинки стучат по кафелю, а Милка, застёгивая свой рюкзак, заговорщицки шепчет:
— Готовься. Он всегда приходит первым. Уже, небось, полкласса прилипло к его столу. Ну ничего — прорвёмся! — шепчет Милка и многозначительно подмигивает мне через плечо.
Стефания
Наш класс — самый большой на третьем этаже. Из-за наполовину прикрытой двери в помещении ещё с лестницы слышны смех, визг девчонок, какие-то глухие «да ну, ты серьёзно?!» и многоголосое «Cфоткай! Сфоткай!». Я делаю глубокий вдох, поправляю волосы. Просто новый ученик. Обычное утро в школе.
Дверь распахивается, и нас встречает тёплый, чуть сырой воздух класса — запах дерева, влажной одежды, парфюма девчонок и дезодорантов мальчишек смешались воедино.
У одной из парт настоящее столпотворение. Я сразу замечаю Лёшку, нашего старосту, который обычно деловито бегает с журналом; Вику, мечтающую стать визажистом и уже сейчас рисующую стрелки всем подружкам на переменках; и Рому — тихого ботаника, который обычно сидит за своей партой, вечно уткнувшись в книжку, а сегодня почему-то весело стучит кулаком по плечу высокого парня и что-то рассказывает ему с таким азартом, что аж лицо покраснело. И ещё с десяток парней и девчонок — тех, кто обычно сидят с кислыми лицами по углам за своими партами. Сейчас же все они стоят, сгрудившись вокруг новенького, как фанаты на концерте. Все смотрят только на него.
— Вон он! — шипит мне Милка, расталкивая плечами одноклассников. — Ну ты глянь!
И я смотрю. Парень стоит посреди этого живого кольца — высокий, спокойный. Рядом Рома что-то спрашивает, а Марсель смеётся в ответ и легко кладёт руку ему на плечо. На запястье поблёскивает браслет — не такой, какие обычно носят наши ребята. Странный. Словно старинный. Металл местами потемневший, будто старый серебряный ободок из бабушкиной шкатулки. Думаю, Ба бы понравился… Не парень — браслет. Она обожает такие старинные побрякушки и называет их артефактами.
Марсель что-то рассказывает — голос у него размеренный, с ленцой, слова катятся медленно, будто ему некуда спешить. Руки сложены на широкой груди. Волосы светятся под зимним солнцем, пробивающимся сквозь высокие окна. Чуть длинные, небрежно закрученные — но видно, что это не случайно.
Он вдруг поднимает одну руку и проводит ею по волосам — и я почему-то замираю. Просто стою, смотрю и почти забываю, что вокруг гудит класс, кто-то стучит ручкой по учебнику, а Милка дёргает меня за локоть, задавая один и тот же вопрос уже, наверное, в пятый раз.
Наконец выныриваю, как будто из воды, и поворачиваюсь к подруге, прислушиваясь к тому, что она говорит.
— Добро пожаловать в армию поклонниц, Стеф, — хихикает Милка мне прямо в ухо и легонько тычет локтём в бок.
Я отскакиваю, спохватившись:
— Фу ты, Милка. Просто… задумалась… о своём!
— Задумалась? — Милка прыскает со смеха. — ну-ну…
Я хмыкаю и уже собираюсь свернуть к своему месту — подальше от этого странного парня, от которого идёт излучение, как от магнитного поля. Но не успеваю. Лёша, заговорщик и безумный импровизатор, вдруг выныривает из круга, хватает меня за руку:
— Стеф! Ну ты что? Стесняешься? Иди сюда! Ты же ещё не знакома с Марселем!
— Эй, Лёша! — я протестую, но он уже волочит меня к парте новенького. Милка за моей спиной радостно пискнула и почему-то даже не подумала прийти на выручку. Предательница.
Вынырнув из мысленного негодования, я вдруг понимаю, что стою прямо напротив Марселя. На пару секунд всё вокруг становится вязким, как мёд. Звуки расплываются, гул голосов тонет в странной тишине в моей голове.
Он смотрит прямо на меня. Я слышу, как сердце бьёт изнутри по ребрами — ещё чуть-чуть, и пробьёт дыру наружу.
— Стефания, это Марсель! — говорит Лёша весело, но я слышу его как-то приглушённо.
И в этот миг Марсель поворачивается ко мне всем корпусом, забирая всё моё внимание.
Он смотрит на меня так непринуждённо и спокойно, что мне хочется хоть что-то сделать: пошутить, улыбнуться или выдать какую-нибудь умную фразу. Но не получается. Слова застревают в горле, а в голове — пусто.
Марсель, как взрослый, протягивает руку — сильная, сухая ладонь, узкие пальцы, мускулистое предплечье с чуть выступающими венами, коротко остриженные ногти.
— Марсель, — негромко говорит он. Голос низкий, с хрипотцой, от которой у меня на мгновение перехватывает дыхание.
Я протягиваю свою. На секунду кажется, что пальцы мои ледяные, а у него — горячие. Когда наши ладони соприкасаются — мир вздрагивает. Ток пробегает от кончиков пальцев до самой макушки. В голове образовывается какая-то странная лёгкость, а в ней — искорки. Золотые, живые, они будто растекаются по всему телу и тянутся к его пальцам. Всё вокруг замирает. Шум класса — глохнет. Голоса — исчезают, будто кто-то выключил звук. Только наши ладони. Только это странное жжение в груди и грохот пульса в висках. Я пытаюсь вдохнуть, не отводя глаз от его лица. Близко вижу светлые ресницы, крошечный шрам над левой бровью. Блестящие волосы, и эти глаза — голубые, но в самой глубине что-то движется. Как будто там тоже пляшут крошечные искры.
Я думаю про себя: «Вот это оно и есть? Ну да, ещё скажите — любовь с первого взгляда…»
Хочется рассмеяться — но я не могу.
— Ну… — кто-то за нашей спиной кашляет. Лёша, кажется. — Марсель, а эта наша…
Мир на секунду замирает. Марсель всё ещё держит мою руку. Но взгляд его вдруг холодеет. Он выдёргивает свою ладонь из моей так резко, что я едва не падаю вперёд.
— … ведьма! — шипит Марсель с таким презрением, что мне кажется — это не слово, а плевок в лицо.
Мои пальцы остаются висеть в воздухе. Грудь обжигает изнутри, ладонь всё ещё горит — но теперь от холода. Слышно, как кто-то в классе резко выдыхает. Лёша дёргается, Милка за моей спиной цепенеет. Все вокруг снова начинают шуметь, но голоса сливаются в сплошной гул — потому что я слышу только одно: как в груди глухо и медленно стучит одно единственное слово, которым он будто ударил: «Ведьма, ведьма, ведьма…»
Марсель
Не, ну Ромка — парень неплохой. Но слушать третий раз за две недели одну и ту же байку — удовольствие сомнительное. Я её уже почти наизусть знаю: где он запнётся, где глаза блеснут, где начнёт руками махать и кулаком меня по плечу лупить. Но слушаю. Обижать его не хочется. Зачем? Парень толковый. Голова светлая, книги глотает быстрее, чем я мамины оладушки. С ним можно хоть про древние языки, хоть про артефакты потрепаться — всегда что-то интересное расскажет, что я не знал. Причём это не пустой трёп «где-то слышал» — у него всё с датами, ссылками, именами. В голове у Ромки всё, как в архиве, по полочкам разложено. За это я его уважаю. Не боится казаться странным, не косит под кого-то, понты ему чужды. Таких сейчас мало.
Но вот привычка у него одна есть: стоит к нам хоть одной девушке подойти — всё, поехали. Рассказывает одну и ту же байку слово в слово, как заведённый. Когда услышал её во второй раз, подумал: ну, нервничает, стесняется парень, паузу заполняет — с кем не бывает.
А сегодня — третий раз! Стою, слушаю и вдруг вспоминаю: пару дней назад в библиотеке Ромка сунул мне под нос какую-то старую статью. Психология. Профессор какой-то, фамилии уже не вспомню. Суть простая: если человек смеётся над твоей любимой шуткой, значит, вы похожи. Один юмор — один взгляд на мир. Значит, совпадаете. Я тогда ещё хмыкнул — мол, а что, можно так девчонок фильтровать. А он, оказывается, запомнил и всерьёз решил этим заняться. Стоит тут, талдычит свою историю раз за разом — и смотрит: кто из девчонок засмеётся, кто дослушает до конца, а кто отмахнётся.
Если мне повезёт, я успею стащить хотя бы одну, прежде чем мама опять начнёт ворчать, что Ба «разводит магию на кухне».
В кухню заходит бабушка. Вообще-то её всегда слышно задолго до того, как она появляется в дверях. Шелест шёлкового халата, побрякивание браслетов, резкий запах гвоздики. Или снова эти её самодельные духи, от которых папа сразу расчихался.
— Стефания, сегодня тебе нельзя идти в школу, — торжественно заявляет бабушка, вставая в дверях и обращаясь к нам ко всем. — Карты сказали: день поворотный в её судьбе. Лучше оставайся дома!
— Мам! — мама закрывает глаза в попытке справится с гневом. — Хватит пугать ребёнка своими предсказаниями. Она и так всю прошлую неделю просидела дома. И даже когда ей стало получше, ты сказала, что идти в школу опасно!
— Магия не врёт! — обижается бабушка. — И заболела она не просто так! Это знак того, что ей нельзя было идти в школу. И сейчас карты говорят, что сегодня произойдёт событие, которое изменит ход её жизни. И не только её.
Я вскидываю брови. Заболела я, кстати, тоже совершенно по-дурацки — шапку сдуло ветром и унесло куда-то под забор, поэтому пришлось идти домой без неё. Буквально пять минут до подъезда — и привет, больное горло. Мама три дня отпаивала меня чаем, Ба пихала свои зелья и тёрла мне грудь каким-то странным настоем, а папа, мой дорогой папуля, приносил мне вкусняшки после смены и сиял, когда я наконец начала что-то есть и не хрипеть при каждом слове.
Вот и сейчас папа, всегда спокойный, железный полицейский, прервал спор мамы и бабушки одним простым вопросом:
— Ей грозит опасность? — спросил он, глядя Ба прямо в глаза.
Ба на секунду растерялась — что бывает редко. Потом всё-таки выдохнула и сдалась:
— Нет, её жизни ничто не угрожает.
Папа только кивнул, глядя на меня — мол, иди. А мне и не терпелось — ещё бы! Пока я тут кашляла и глотала зелья Ба, в школе появился новенький. Говорят, красавчик, но по этой отфотошопленной фотке Милы ничего толком не разглядишь. Да и одноклассники ведут себя странно — что-то уж слишком изменили свои привычки. Нет, надо самой всё увидеть.
Я чмокнула всех по очереди — Ба в висок, она пахла свежими травами. Маму — в щёку, от неё шёл запах кофе и тёплой мяты, которую, видимо, она собирала сегодня утром в её любимом зимнем парнике. Папу — приобняла, а он погладил меня по голове, пожелав «Хорошего дня, котёнок» — и упорхнула в коридор, уже вытаскивая телефон. Школа зовёт.
Глава 3
Стефания
Зима в нашем городе подходит к концу — снежные узоры на окнах давно растаяли, а хруст под ногами сменился на мокрое хлюпанье в серой каше грязного снега, которая местами разливается в широкие лужи. Вот и сегодня — сплошная слякоть. Ветер норовит стащить с меня шапку и распутать шарф, а сверху ещё сыплет мокрый снег вперемежку с дождём. Снег липнет к ресницам, забивается за воротник. Я поглубже нахлобучиваю свою старую шапку — пусть страшненькая, зато тёплая — и крепче обматываю шарф, вцепившись в концы так, будто это последняя ниточка, за которую я держусь, чтобы не быть унесённой этим противным пронизывающим ветром.
Спасает только пуховик. Без этого надутого, неприглядного на вид кокона я бы уже совсем промокла насквозь и продрогла.
— Стеф! Подожди меня! — из-за поворота выныривает Милана — та самая верная подруга, с которой я каждое утро делю этот тротуар и свои мысли о будущем.
Она запрыгивает на бордюр, балансируя, будто канатоходец. Куртка на ней — розовая, с пушистым мехом на капюшоне, ботинки модные, чуть поблёскивают мокрыми носами. Шарф болтается развязанным, грудь нараспашку, а волосы торчат во все стороны.
— Ты опять без шапки? — я прищуриваюсь на неё.
— Да ладно тебе! Это ж не моя шапка улетела и не я болела целую неделю. И вообще, я не болею — меня простуда не берёт! — фыркает Милка и тут же смеётся. — Ты-то как? Неужели Ба с твоей мамой наконец-то отпустили тебя в школу?
— Еле вырвалась, — усмехаюсь. — Отпаивали чаями и зельями.
— Зато выздоровела! — радостно констатирует Милка и тут же подхватывает меня под локоть. — А то я уже скучать начала без тебя.
Мы идём вдоль улицы, шлёпая по грязи. Солнце пробивается между серыми облаками, отблески играют на мокром асфальте.
— Ну, рассказывай. Что я пропустила за неделю?
— Оооо, ты многое пропустила, Стефочка! — говорит Милка заговорщицким шёпотом. — К нам приехал… он.
— Кто он? — я поднимаю бровь, изображая полное недоумение.
— Очень смешно! Парень, о котором я тебе говорила! И фотку посылала. — Милка театрально закатывает глаза. — Перевёлся из столицы из супер-пупер престижной школы для золотой молодёжи. Говорят, у них там вообще полный бардак творился. То ли поджог был, то ли взрыв какой-то…
— Взрыв? — я останавливаюсь на секунду. — Ну да. Конечно. Наверное, обычное дело — для городской школы.
— Ну не знаю, — пожимает плечами Милка. — Все шепчутся, что он там как-то к этому причастен, вот и выгнали. Точнее, перевели к нам, в глубинку. Но ты ж понимаешь — никто толком ничего не знает. Короче, теперь он у нас в классе. Зовут Марсель, а фамилия — Верис.
Она вдруг выуживает телефон из кармана и тычет мне чуть ли не в нос экран. На фото — парень, светловолосый, широкоплечий, в тёмной футболке, которая сидит так, будто её сшили специально для него. Лицо — с резкими чертами, а глаза… Глаза слишком голубые и… красивые.
— Ну? — Милка ловит мою реакцию.
— Хмм. — Я делаю вид, что разглядываю равнодушно, но внутри что-то всё равно ёкает. — С виду ничего так.
— «Ничего так»?! — возмущается Милка так, что мне приходится отодвинуть телефон подальше от носа. — Да он — огонь! Девчонки на него вешаются пачками. Даже наши спортсмены уважают, прикинь! Видела бы ты, какой он на физре…Зверь просто! А какой у него пресс… капец! А руки… — она мечтательно закатывает глаза. — Одним словом — не парень, а мечта!
— Ну, главное, что не моя, — улыбаюсь я и натягиваю шарф повыше на подбородок. — Мне такого «зверя» ещё не хватало. Я люблю настоящих зверушек — четырёхлапых.
— Ну знаешь! Опять ты со своими котиками! — Милка закатывает глаза, а потом хитро улыбается. — Вот ты посмотришь — сама офигеешь. На некоторых девчонок он так действует, что они потом и двух слов связать не могут. Ты только не тушуйся! Будь собой. Ты ж у нас королева класса: любимица учителей, активистка, спасительница всех котиков и собачек.
— Я вообще-то ещё не ветеринар, — вздыхаю я и шмыгаю носом от холода. — ещё поступить и закончить университет надо.
— Скоро будешь! — подмигивает Милка и сжимает мой локоть. — Вот увидишь. Экзамены сдашь — и айда лечить всех хвостатых подряд.
Мы доходим до поворота к школе. Милка машет рукой кому-то вдалеке.
— Стеф… — Она снова поворачивается ко мне и чуть сбавляет голос. — Ну ты только скажи, если он тебе и правда понравится. Мне он тоже нравится, но… знаешь, дружбу из-за мальчика терять — ну такое. Мне ты важнее.
— Ой, глупая, — улыбаюсь я, приобнимая её за плечо. — Даже если он мне вдруг понравится — ты же знаешь, я своих не предаю. К тому же, некоторые коты поумнее некоторых парней будут.
Милка прыскает от смеха и фыркает мне в плечо.
И в этот момент я думаю — а вдруг и правда? Вдруг мы подружимся? И мне почему-то хочется в это верить.
На входе в школу мы машем дежурному охраннику, дяде Вите, смахиваем с сапог грязный снег и бегом ныряем в тёплый коридор. Вешаем куртки в раздевалке, ботинки стучат по кафелю, а Милка, застёгивая свой рюкзак, заговорщицки шепчет:
— Готовься. Он всегда приходит первым. Уже, небось, полкласса прилипло к его столу. Ну ничего — прорвёмся! — шепчет Милка и многозначительно подмигивает мне через плечо.
Глава 4
Стефания
Наш класс — самый большой на третьем этаже. Из-за наполовину прикрытой двери в помещении ещё с лестницы слышны смех, визг девчонок, какие-то глухие «да ну, ты серьёзно?!» и многоголосое «Cфоткай! Сфоткай!». Я делаю глубокий вдох, поправляю волосы. Просто новый ученик. Обычное утро в школе.
Дверь распахивается, и нас встречает тёплый, чуть сырой воздух класса — запах дерева, влажной одежды, парфюма девчонок и дезодорантов мальчишек смешались воедино.
У одной из парт настоящее столпотворение. Я сразу замечаю Лёшку, нашего старосту, который обычно деловито бегает с журналом; Вику, мечтающую стать визажистом и уже сейчас рисующую стрелки всем подружкам на переменках; и Рому — тихого ботаника, который обычно сидит за своей партой, вечно уткнувшись в книжку, а сегодня почему-то весело стучит кулаком по плечу высокого парня и что-то рассказывает ему с таким азартом, что аж лицо покраснело. И ещё с десяток парней и девчонок — тех, кто обычно сидят с кислыми лицами по углам за своими партами. Сейчас же все они стоят, сгрудившись вокруг новенького, как фанаты на концерте. Все смотрят только на него.
— Вон он! — шипит мне Милка, расталкивая плечами одноклассников. — Ну ты глянь!
И я смотрю. Парень стоит посреди этого живого кольца — высокий, спокойный. Рядом Рома что-то спрашивает, а Марсель смеётся в ответ и легко кладёт руку ему на плечо. На запястье поблёскивает браслет — не такой, какие обычно носят наши ребята. Странный. Словно старинный. Металл местами потемневший, будто старый серебряный ободок из бабушкиной шкатулки. Думаю, Ба бы понравился… Не парень — браслет. Она обожает такие старинные побрякушки и называет их артефактами.
Марсель что-то рассказывает — голос у него размеренный, с ленцой, слова катятся медленно, будто ему некуда спешить. Руки сложены на широкой груди. Волосы светятся под зимним солнцем, пробивающимся сквозь высокие окна. Чуть длинные, небрежно закрученные — но видно, что это не случайно.
Он вдруг поднимает одну руку и проводит ею по волосам — и я почему-то замираю. Просто стою, смотрю и почти забываю, что вокруг гудит класс, кто-то стучит ручкой по учебнику, а Милка дёргает меня за локоть, задавая один и тот же вопрос уже, наверное, в пятый раз.
Наконец выныриваю, как будто из воды, и поворачиваюсь к подруге, прислушиваясь к тому, что она говорит.
— Добро пожаловать в армию поклонниц, Стеф, — хихикает Милка мне прямо в ухо и легонько тычет локтём в бок.
Я отскакиваю, спохватившись:
— Фу ты, Милка. Просто… задумалась… о своём!
— Задумалась? — Милка прыскает со смеха. — ну-ну…
Я хмыкаю и уже собираюсь свернуть к своему месту — подальше от этого странного парня, от которого идёт излучение, как от магнитного поля. Но не успеваю. Лёша, заговорщик и безумный импровизатор, вдруг выныривает из круга, хватает меня за руку:
— Стеф! Ну ты что? Стесняешься? Иди сюда! Ты же ещё не знакома с Марселем!
— Эй, Лёша! — я протестую, но он уже волочит меня к парте новенького. Милка за моей спиной радостно пискнула и почему-то даже не подумала прийти на выручку. Предательница.
Вынырнув из мысленного негодования, я вдруг понимаю, что стою прямо напротив Марселя. На пару секунд всё вокруг становится вязким, как мёд. Звуки расплываются, гул голосов тонет в странной тишине в моей голове.
Он смотрит прямо на меня. Я слышу, как сердце бьёт изнутри по ребрами — ещё чуть-чуть, и пробьёт дыру наружу.
— Стефания, это Марсель! — говорит Лёша весело, но я слышу его как-то приглушённо.
И в этот миг Марсель поворачивается ко мне всем корпусом, забирая всё моё внимание.
Он смотрит на меня так непринуждённо и спокойно, что мне хочется хоть что-то сделать: пошутить, улыбнуться или выдать какую-нибудь умную фразу. Но не получается. Слова застревают в горле, а в голове — пусто.
Марсель, как взрослый, протягивает руку — сильная, сухая ладонь, узкие пальцы, мускулистое предплечье с чуть выступающими венами, коротко остриженные ногти.
— Марсель, — негромко говорит он. Голос низкий, с хрипотцой, от которой у меня на мгновение перехватывает дыхание.
Я протягиваю свою. На секунду кажется, что пальцы мои ледяные, а у него — горячие. Когда наши ладони соприкасаются — мир вздрагивает. Ток пробегает от кончиков пальцев до самой макушки. В голове образовывается какая-то странная лёгкость, а в ней — искорки. Золотые, живые, они будто растекаются по всему телу и тянутся к его пальцам. Всё вокруг замирает. Шум класса — глохнет. Голоса — исчезают, будто кто-то выключил звук. Только наши ладони. Только это странное жжение в груди и грохот пульса в висках. Я пытаюсь вдохнуть, не отводя глаз от его лица. Близко вижу светлые ресницы, крошечный шрам над левой бровью. Блестящие волосы, и эти глаза — голубые, но в самой глубине что-то движется. Как будто там тоже пляшут крошечные искры.
Я думаю про себя: «Вот это оно и есть? Ну да, ещё скажите — любовь с первого взгляда…»
Хочется рассмеяться — но я не могу.
— Ну… — кто-то за нашей спиной кашляет. Лёша, кажется. — Марсель, а эта наша…
Мир на секунду замирает. Марсель всё ещё держит мою руку. Но взгляд его вдруг холодеет. Он выдёргивает свою ладонь из моей так резко, что я едва не падаю вперёд.
— … ведьма! — шипит Марсель с таким презрением, что мне кажется — это не слово, а плевок в лицо.
Мои пальцы остаются висеть в воздухе. Грудь обжигает изнутри, ладонь всё ещё горит — но теперь от холода. Слышно, как кто-то в классе резко выдыхает. Лёша дёргается, Милка за моей спиной цепенеет. Все вокруг снова начинают шуметь, но голоса сливаются в сплошной гул — потому что я слышу только одно: как в груди глухо и медленно стучит одно единственное слово, которым он будто ударил: «Ведьма, ведьма, ведьма…»
Глава 5
Марсель
Не, ну Ромка — парень неплохой. Но слушать третий раз за две недели одну и ту же байку — удовольствие сомнительное. Я её уже почти наизусть знаю: где он запнётся, где глаза блеснут, где начнёт руками махать и кулаком меня по плечу лупить. Но слушаю. Обижать его не хочется. Зачем? Парень толковый. Голова светлая, книги глотает быстрее, чем я мамины оладушки. С ним можно хоть про древние языки, хоть про артефакты потрепаться — всегда что-то интересное расскажет, что я не знал. Причём это не пустой трёп «где-то слышал» — у него всё с датами, ссылками, именами. В голове у Ромки всё, как в архиве, по полочкам разложено. За это я его уважаю. Не боится казаться странным, не косит под кого-то, понты ему чужды. Таких сейчас мало.
Но вот привычка у него одна есть: стоит к нам хоть одной девушке подойти — всё, поехали. Рассказывает одну и ту же байку слово в слово, как заведённый. Когда услышал её во второй раз, подумал: ну, нервничает, стесняется парень, паузу заполняет — с кем не бывает.
А сегодня — третий раз! Стою, слушаю и вдруг вспоминаю: пару дней назад в библиотеке Ромка сунул мне под нос какую-то старую статью. Психология. Профессор какой-то, фамилии уже не вспомню. Суть простая: если человек смеётся над твоей любимой шуткой, значит, вы похожи. Один юмор — один взгляд на мир. Значит, совпадаете. Я тогда ещё хмыкнул — мол, а что, можно так девчонок фильтровать. А он, оказывается, запомнил и всерьёз решил этим заняться. Стоит тут, талдычит свою историю раз за разом — и смотрит: кто из девчонок засмеётся, кто дослушает до конца, а кто отмахнётся.
