— Это напрямую влияет на облик офицера в Совете, Софа!
София в упор уставилась на Миро, и в этот момент он, прошедший в своё время через горы трупов, перестрелки и погони от толп Жёлтых, почувствовал себя бессильным. Женщина, которая вот уже многие годы терпела насмешки соседских матерей из-за своего бесплодия, уничтожала его без единого касания. Из нежной рыжеволосой девочки, которая помогала женщинам копать картошку за дамбой, она превратилась в недоверчивую и печальную. Миро понимал, что София имела полное право на такую трансформацию.
— Ты не веришь в то, что я всё равно люблю только тебя? — Новак схватил её теплую руку, свисающую вдоль тела.
— Не знаю.
— Пойми, следование правилам республики даёт новые возможности. А всё, что есть у меня, есть и у тебя. Посмотри вокруг! Видишь дома на этой улице? По меркам прежнего мира это хибары, а сейчас большая часть людей отдаст всё, чтобы жить в таких. Софа, я получил этот дом вместе с жёлтым паспортом два года назад. Теперь я имею право открыть своё дело, но обещаю — ты будешь им управлять! У нас будет больше денег на всё, что захочешь.
— Ты сказал, — металлическим голосом прервала его София, — что всё, что есть у тебя, есть и у меня. Но у меня нет зелёного паспорта, чёрт возьми!
— И что бы ты сделала, если бы он у тебя был? — спросил Новак, уже понимая, каким будет ответ. Последние блики солнца погасли в окнах дома, стоящего напротив. Мягкие розовые облака окружали Онштадт, чтобы убаюкать его жителей, заставив их видеть сны о сытой жизни без болезней и войн.
— Развелась бы с тобой — тихо сказала София.
— Оказалось, я знал не все твои таланты. Умение видеть только дерьмо вокруг — вот, что в тебе долгое время скрывалось, — Миро перешёл на её стиль общения и этим словно надрезал связывающую их нить.
— Да пошёл ты.
Новак остался стоять на крыльце, не осмеливаясь потянуть за ручку входной двери. Он жалел, что нельзя выбросить из себя чувства к Софии, ведь в Совете важна не сентиментальность, а умение рационально мыслить, а также военные и социальные достижения. Президент и Голова много раз транслировали идею «здоровой семьи» и подчеркивали, что именно она — фундамент человеческой цивилизации.
— Мозги выносит, да? — вдруг послышался насмешливый голос откуда-то из темноты. Система городского освещения работала только в центре Онштадта, поэтому после заката различить что-то на жилых улицах было проблематично.
— Дмитрий?
— А кто же ещё?
Толстопузый сосед был капитаном рыболовного судна и дома бывал редко. Несмотря на должность, он уже три года не мог прыгнуть выше оранжевого паспорта.
— Есть курить? — вдруг спросил Миро. Он знал, что мужчины Онштадта прячут дома сигареты, хотя курение в республике порицалось.
— Да, пошли в переулок.
Два красных огонька медленно скакали вверх-вниз, следуя за руками. Новак расслабленно навалился спиной на стену соседского дома. Как же приятно было сделать первую за неделю затяжку. Посмотрев вверх, он увидел звёзды, сияющие между крышами.
— Будь ты женат на моей Анне, она бы тебя сгрызла за вторую жену, — хохотал Дмитрий.
— Не удивлюсь, если она пойдёт на повышение быстрее тебя, — по-доброму отшутился Миро.
— Я тоже! Эх, послал мне Господь настоящую Амазонку. Ей в пору в бабьем племени воевать.
— Где?
— Ну ты совсем уже! Все мужики поговаривают про бабское племя, которое южнее живёт. Хрен знает откуда, но у них есть оружие. А размножаются они так — какого-нибудь бойца заманивают в лес, дурманят, а потом остаётся только оседлать, и… — Дмитрий изобразил что-то, отдалённо имитирующее половой акт, но почему-то с позиции мужчины.
— Сказки.
— Почему сказки?
— Думаю, кто бы там ни жил раньше, из-за рёва они ушли.
— А вдруг этот звук — это брачный манок? Ха-ха-ха! Честно говоря, попадись мне такая Амазоночка… я бы её сделал на часок второй женой!
Громкий смех в переулке привлёк дружинника, патрулирующего район частных домов.
— Стоять! Кто тут?! — прыгнул он в темноту и направил на мужчин фонарик. Прибор вспыхнул, поморгал и тут же погас.
— Капитан Новак, — представился Миро, так как понимал, что дружинник всё равно не будет раздувать проблему.
— Капитан Савин! Эм… ну я это… капитан катера! Не военный, — пробубнил сосед.
— А, — осёкся дружинник, узнав обладателя зелёного паспорт перед собой. Правила Онштадта запрещали передвижение по улицам в ночное время без уважительной причины вне зависимости от цвета паспорта, но этот низкорослый мужичок всё равно отступил перед офицером.
— Курить будешь? — решил разрядить обстановку Дмитрий.
— Не, мужики. Не курю. Спасибо.
— Предложение номер шесть от семьи погибшего в мае военнослужащего Аристарха Глебова. Близкие нашего покойного товарища предлагают Совету переименовать улицу Обороны в улицу майора Глебова, на которой находится его дом.
Голова Яков зачитывал поступившие в Совет предложения от жителей республики. Члены совета голосовали за каждое из них, решая тем самым их судьбу. Для Миро это было первое заседание, и почему-то все вопросы на нём имели негативный или трагический подтекст.
— Подсчёт голосов начинается. Поднимите черную или белую табличку! — гнусаво завопил из-за трибуну секретарь Баев.
Миро решил, что подвиг Глебова не должен раствориться в памяти онштадтцев. Тогда, 10 мая, на рассвете группа неизвестных мужчин начала штурмовать въезд на дамбу. Было видно, что они готовились, и знали, что им предстоить преодолеть не один блокпост: на небольшую группу онштадцев под управлением Глебова шли порядка сорока человек, вооружение и обмундирование которых позже идентифицировали как полицейское. Откуда именно они пришли — никто не знал, но скорее всего одиннадцать лет назад их бросило на произвол судьбы уже не имеющее фактической власти руководство, и они обосновались в пригороде, превращаясь в мародёров. Глебов с двумя подчиненными отошёл от блокпоста на двести метров после пересменка, когда услышал выстрелы. Кинувшись назад он увидел, что полицаи-мародёры уже подбираются к оружию, а под их ногами хрустят кости убитых часовых. Успев отправить сигнал тревоги, Глебов метнулся к ящику с гранатами и сперва запустил одну через бетонные блоки, а затем, когда его обошли со всех сторон, взорвал себя. Шестерых недобитков расстреляли из БМП, выехавшего с острова незамедлительно.
Миро поднял над головой белую табличку, а затем оглянулся — все, как и он, голосовали «за».
— Предложение номер семь поступило от инициативной группы матерей Онштадта, — продолжил Яков после того, как голоса были учтены. — Многоуважаемые матери предлагают Совету вернуть в обязательный детский паёк треть фруктов и овощей, которые пропали из него в начале недели. Перед тем, как вы проголосуете, уважаемые члены Совета, хотел бы обосновать вам решение о сокращении пайка. Дело в том, что предстоящая зима, по прогнозам ученых, может стать аномально холодной. Всё, что мы вычли из пайка, идёт на обеспечение сытой жизни нашего народа в холодное время года. Так что прошу вас проголосовать адекватно.
— Разрешите вопрос! — подняла руку женщина восточной наружности. Её звали Фатима, и это именно она передала властям Онштадта продуктовые склады взамен на гражданство.
— Да, госпожа Сабирова, задавайте.
— До меня дошли весьма странные слухи, — в голосе Фатимы явно прослеживалась осторожность. — Говорят, что из-за сильной жары наши сады и поля погибают, и исправить эту ситуацию шансов уже нет. Могло ли это повлиять на детские пайки?
Голова стал хмурым, его лицо посерело, как стена форта.
— Госпожа Сабирова, вы спрашиваете меня, могло ли это повлиять на сокращение детского пайка. Вам в голову не пришло спросить, правда ли всё это вообще? Или вы ведётесь на провокации тех, кто до сих пор верит, что павший Санкт-Петербург живёт припеваючи, а мы тут собрались, чтобы просто так мариноваться?
—Я… нет, господин Голова! Я просто хотела ещё раз понять, что это неправда, чтобы в спорах с другими женщинами ориентироваться на ваше мнение!
— Скажу так: это слухи, распространителей которых пора отправить на самые грязные работы. У нас за три года сформирована прекрасная система мелиорации, и единственное, чем досаждает жара — это самочувствие наших фермеров. Смею заверить вас, что их снабжают достаточным количеством питьевой воды. Я развеял ваши идиотские сомнения, госпожа Сабирова?!
Голова облокотился на стол и сурово посмотрел на женщину. Хоть она и сидела выше него на одном из уровней деревянного амфитеатра, ей явно стало не по себе. Вжав голову в плечи, Фатима села на своё место и опустила голову.
— Есть среди вас ещё те, до кого дошли подобные слухи?
Чены совета начали перешёптываться, но никто не поднимал рук. Миро не знал, как ему поступать — рассказать о том, что он слышал с Хорстом вчера или же молчать. А ещё он прекрасно понимал, что те, кто сидит вокруг него, явно тоже слышали что-то о засухе, гибели урожая и прогнозировали, чем это может обернуться. Но спорить с Яковом никто не хотел.
— Отлично. Рад, что не наблюдаю смуты в нашем обществе. С вашего позволения перейду к следующему предложению…
После того, как заседание подошло к концу, Миро собирался пойти к Хорсту и обсудить то, что он слышал. Скрывать смысла уже не было — Хорст явно понимал, что продовольственная ситуация в Онштадте не в норме, но все вокруг об этом молчат. На выходе из здания администрации он увидел, как Сабирова куда-то уводит за локоть доктора Юну Рубинштейн — женщину лет пятидесяти с короткими седыми волосами, которая также имела голос в Совете. Сабировой теперь понадобится поддержка, ведь после её слов в адрес Головы не исключено, что через неделю будет поднят вопрос о сокращении числа Совета, и Миро уже знал, кого из него могут выкинуть.
Долгие годы Онштадт сохранял дух добрососедства среди жителей несмотря на авторитаризм Президента и Головы, но закручивание гаек бесследно не проходило. Раньше, несмотря на то, что граждане Онштадта были разделены практически на касты посредством паспортов, в обычной жизни они совершенно об этом не думали. «Красные» без корыстных мыслей могли прийти на помощь «зелёным», «жёлтые» звали в гости на скромный ужин «оранжевых». В обеденный перерыв на городских скамейках фермеры болтали с военными, а швеи перекидывались шутками с работницами канцелярии. Со временем всё изменилось, теперь каждый боролся только за себя и за свою семью, и Миро казалось, что республика является копией целой страны в тот период, когда на неё обрушилась эпидемия. Люди собирались в небольшие группы, недоверчиво относились к власти и пытались набить кладовые как можно плотнее, даже если большая часть из этих запасов вот-вот должна была испортиться.
— Миро, это ты? — из-за серой потрёпанной занавески выглянула блондинка с короткой стрижкой. Даша работала на молочной ферме Онштадта и делала то самое масло, которое так любили солдаты.
— Привет. Хорст дома?
— Да, заходи.
Дома для военных строились по площади больше, чем квартиры обычных горожан. У окна стоял квадратный стол с двумя стульями, рядом со старым холодильником чернел проход в спальню, в которой перегородкой были разделены родительская кровать и место, где спал малыш Александр. С именами в Онштадте всё было просто — каждый назывался так, как сам того хотел, и по такому же принципу называл так своих детей. Гораздо важнее был цвет документа, а не то, как пожелал именоваться его владелец.
— Давай потише, сын спит, хорошо? — спросил Хорст.
— Конечно, — ответил Миро, затем поднял левую руку и провел от своего уха к уху друга. Это значило “нужно поговорить наедине”.
— Даша, там, кажется, Шурик ворочался. Последишь?
Когда девушка ушла в другую комнату и прикрыла за собой плотную занавеску, Миро наклонился к Хорсту и спросил:
— У вас не изменился состав детского пайка?
Хорст непонимающе смотрел на друга.
— Нет. А почему ты спрашиваешь?
— Хорст, просто скажи.
— Нет, всё как прежде, — Хорст помолчал и продолжил. — Но я знаю, что пайки гражданских урезают.
Миро перевёл взгляд на плотную занавеску между комнатами, но Хорст вдруг сказал:
— Сады гибнут, Миро. И поля гибнут. А в проекте создания зернохранилища и конь не валялся. Там нечего было хранить! Откуда у нас лишние ресурсы! Что ты знаешь?
— Что матери Онштадта заметили уменьшение пайка. А Сабирова сегодня в Совете озвучила слухи о засухе. Голова был в Ярости. Но я думаю, что Сабирова знала, на что шла. Она как никто другой в курсе, чем опасен голод.
— Почему Голова молчит? — схватился за голову Хорст. — Он должен выступить с заявлением!
— Только Егоров решает, когда голове выступить с заявлением.
— Если никого не предупредить, Онштадт умрёт. Люди должны успеть хотя-бы что-то сохранить.
— Хорст, я знаю Егорова. Если объявят ЧП, у населения начнут изымать все продукты в общий котёл. Это наше счастье, что в прошлые годы все наедались досыта.
— Да, но…
В дверь постучали. Настойчиво и громко, так, что даже Саша проснулся в своей неказистой кроватке и заплакал.
— Кто? — спросил Хорст, приоткрыв окно.
— Боровин, полиция Онштадта. Хорст, собирайся, дуй на площадь. Я к Новаку.
— Он у меня, — окликнул полицая Хорст.
— Да? А чего это вы так поздно тут сидите? Впрочем, плевать, дуй к собору.
Уже на подходе к площади друзья увидели, что перед Морским собором толпятся люди. Опытным глазом Миро насчитал около пятисот человек, при том, что на острове жило пять тысяч горожан, а во всей республике — не более десяти тысяч. Подойдя ближе, он увидел, что собравшиеся — в основном женщины, старики и рабочие. На крыльцо собора вбежали тяжеловооруженные полицаи в броне, и в этот момент Миро и Хорст поняли, что ничем хорошим вечер не закончится.
— Не подходите ближе! Голова скоро выступит перед вами! Отойти от черты, ещё раз! Отойти от черты! — кричал кто-то через громкоговоритель.
— Товарищ полковник! — узнал Хорст начальника.
— Ага, прибыли. Хорст, дуй за светошумовыми в арсенал. Миро, строй своих, оцепить митингующих! Я найду зачинщика и разговор с ним будет короткий!
Миро не сразу увидел, что Хорст замешкался.
— Товарищ полковник, там старики в толпе. А мы светошумовыми…
— Лейтенант Краузе, выполнять! Миро, уж ты-то не стой, как истукан, работаем!
— Есть! — синхронно ответили друзья и разошлись. Руки миро потеряли всякую силу: он отказывался верить, что сейчас будет держать оружие и смотреть в глаза собственным соседям. Он догадывался, что привело их на площадь, и оставалось только надеяться, что Софии и Тами нет среди протестующих.
Все прожекторы, коими была увешана площадь, зажглись, и свет словно взял в кольцо людей до того, как их окружили военные. У толпы не было транспарантов и плакатов в руках, но они выкрикивали лозунги, которые Миро Новак смог разобрать:
“Голову к ответу!”
“Требуем правды!”
“Онштадт не должен голодать!”
— Голова Яков уже здесь, сохраняйте спокойствие, если хотите его выслушать!
Яков вышел из дверей собора, очевидно попав в него через другой вход. Толпа зашумела, будто хотела не заставить его говорить, а, наоборот, заглушить. Секретарь Баев о чем-то инструктировал голову, прежде чем тому передали громкоговоритель.
— Успокойтесь, жители Онштадта! Пришли говорить — так говорите так, чтобы я мог вам отвечать!
София в упор уставилась на Миро, и в этот момент он, прошедший в своё время через горы трупов, перестрелки и погони от толп Жёлтых, почувствовал себя бессильным. Женщина, которая вот уже многие годы терпела насмешки соседских матерей из-за своего бесплодия, уничтожала его без единого касания. Из нежной рыжеволосой девочки, которая помогала женщинам копать картошку за дамбой, она превратилась в недоверчивую и печальную. Миро понимал, что София имела полное право на такую трансформацию.
— Ты не веришь в то, что я всё равно люблю только тебя? — Новак схватил её теплую руку, свисающую вдоль тела.
— Не знаю.
— Пойми, следование правилам республики даёт новые возможности. А всё, что есть у меня, есть и у тебя. Посмотри вокруг! Видишь дома на этой улице? По меркам прежнего мира это хибары, а сейчас большая часть людей отдаст всё, чтобы жить в таких. Софа, я получил этот дом вместе с жёлтым паспортом два года назад. Теперь я имею право открыть своё дело, но обещаю — ты будешь им управлять! У нас будет больше денег на всё, что захочешь.
— Ты сказал, — металлическим голосом прервала его София, — что всё, что есть у тебя, есть и у меня. Но у меня нет зелёного паспорта, чёрт возьми!
— И что бы ты сделала, если бы он у тебя был? — спросил Новак, уже понимая, каким будет ответ. Последние блики солнца погасли в окнах дома, стоящего напротив. Мягкие розовые облака окружали Онштадт, чтобы убаюкать его жителей, заставив их видеть сны о сытой жизни без болезней и войн.
— Развелась бы с тобой — тихо сказала София.
— Оказалось, я знал не все твои таланты. Умение видеть только дерьмо вокруг — вот, что в тебе долгое время скрывалось, — Миро перешёл на её стиль общения и этим словно надрезал связывающую их нить.
— Да пошёл ты.
Новак остался стоять на крыльце, не осмеливаясь потянуть за ручку входной двери. Он жалел, что нельзя выбросить из себя чувства к Софии, ведь в Совете важна не сентиментальность, а умение рационально мыслить, а также военные и социальные достижения. Президент и Голова много раз транслировали идею «здоровой семьи» и подчеркивали, что именно она — фундамент человеческой цивилизации.
— Мозги выносит, да? — вдруг послышался насмешливый голос откуда-то из темноты. Система городского освещения работала только в центре Онштадта, поэтому после заката различить что-то на жилых улицах было проблематично.
— Дмитрий?
— А кто же ещё?
Толстопузый сосед был капитаном рыболовного судна и дома бывал редко. Несмотря на должность, он уже три года не мог прыгнуть выше оранжевого паспорта.
— Есть курить? — вдруг спросил Миро. Он знал, что мужчины Онштадта прячут дома сигареты, хотя курение в республике порицалось.
— Да, пошли в переулок.
Два красных огонька медленно скакали вверх-вниз, следуя за руками. Новак расслабленно навалился спиной на стену соседского дома. Как же приятно было сделать первую за неделю затяжку. Посмотрев вверх, он увидел звёзды, сияющие между крышами.
— Будь ты женат на моей Анне, она бы тебя сгрызла за вторую жену, — хохотал Дмитрий.
— Не удивлюсь, если она пойдёт на повышение быстрее тебя, — по-доброму отшутился Миро.
— Я тоже! Эх, послал мне Господь настоящую Амазонку. Ей в пору в бабьем племени воевать.
— Где?
— Ну ты совсем уже! Все мужики поговаривают про бабское племя, которое южнее живёт. Хрен знает откуда, но у них есть оружие. А размножаются они так — какого-нибудь бойца заманивают в лес, дурманят, а потом остаётся только оседлать, и… — Дмитрий изобразил что-то, отдалённо имитирующее половой акт, но почему-то с позиции мужчины.
— Сказки.
— Почему сказки?
— Думаю, кто бы там ни жил раньше, из-за рёва они ушли.
— А вдруг этот звук — это брачный манок? Ха-ха-ха! Честно говоря, попадись мне такая Амазоночка… я бы её сделал на часок второй женой!
Громкий смех в переулке привлёк дружинника, патрулирующего район частных домов.
— Стоять! Кто тут?! — прыгнул он в темноту и направил на мужчин фонарик. Прибор вспыхнул, поморгал и тут же погас.
— Капитан Новак, — представился Миро, так как понимал, что дружинник всё равно не будет раздувать проблему.
— Капитан Савин! Эм… ну я это… капитан катера! Не военный, — пробубнил сосед.
— А, — осёкся дружинник, узнав обладателя зелёного паспорт перед собой. Правила Онштадта запрещали передвижение по улицам в ночное время без уважительной причины вне зависимости от цвета паспорта, но этот низкорослый мужичок всё равно отступил перед офицером.
— Курить будешь? — решил разрядить обстановку Дмитрий.
— Не, мужики. Не курю. Спасибо.
Глава 3. Засуха
— Предложение номер шесть от семьи погибшего в мае военнослужащего Аристарха Глебова. Близкие нашего покойного товарища предлагают Совету переименовать улицу Обороны в улицу майора Глебова, на которой находится его дом.
Голова Яков зачитывал поступившие в Совет предложения от жителей республики. Члены совета голосовали за каждое из них, решая тем самым их судьбу. Для Миро это было первое заседание, и почему-то все вопросы на нём имели негативный или трагический подтекст.
— Подсчёт голосов начинается. Поднимите черную или белую табличку! — гнусаво завопил из-за трибуну секретарь Баев.
Миро решил, что подвиг Глебова не должен раствориться в памяти онштадтцев. Тогда, 10 мая, на рассвете группа неизвестных мужчин начала штурмовать въезд на дамбу. Было видно, что они готовились, и знали, что им предстоить преодолеть не один блокпост: на небольшую группу онштадцев под управлением Глебова шли порядка сорока человек, вооружение и обмундирование которых позже идентифицировали как полицейское. Откуда именно они пришли — никто не знал, но скорее всего одиннадцать лет назад их бросило на произвол судьбы уже не имеющее фактической власти руководство, и они обосновались в пригороде, превращаясь в мародёров. Глебов с двумя подчиненными отошёл от блокпоста на двести метров после пересменка, когда услышал выстрелы. Кинувшись назад он увидел, что полицаи-мародёры уже подбираются к оружию, а под их ногами хрустят кости убитых часовых. Успев отправить сигнал тревоги, Глебов метнулся к ящику с гранатами и сперва запустил одну через бетонные блоки, а затем, когда его обошли со всех сторон, взорвал себя. Шестерых недобитков расстреляли из БМП, выехавшего с острова незамедлительно.
Миро поднял над головой белую табличку, а затем оглянулся — все, как и он, голосовали «за».
— Предложение номер семь поступило от инициативной группы матерей Онштадта, — продолжил Яков после того, как голоса были учтены. — Многоуважаемые матери предлагают Совету вернуть в обязательный детский паёк треть фруктов и овощей, которые пропали из него в начале недели. Перед тем, как вы проголосуете, уважаемые члены Совета, хотел бы обосновать вам решение о сокращении пайка. Дело в том, что предстоящая зима, по прогнозам ученых, может стать аномально холодной. Всё, что мы вычли из пайка, идёт на обеспечение сытой жизни нашего народа в холодное время года. Так что прошу вас проголосовать адекватно.
— Разрешите вопрос! — подняла руку женщина восточной наружности. Её звали Фатима, и это именно она передала властям Онштадта продуктовые склады взамен на гражданство.
— Да, госпожа Сабирова, задавайте.
— До меня дошли весьма странные слухи, — в голосе Фатимы явно прослеживалась осторожность. — Говорят, что из-за сильной жары наши сады и поля погибают, и исправить эту ситуацию шансов уже нет. Могло ли это повлиять на детские пайки?
Голова стал хмурым, его лицо посерело, как стена форта.
— Госпожа Сабирова, вы спрашиваете меня, могло ли это повлиять на сокращение детского пайка. Вам в голову не пришло спросить, правда ли всё это вообще? Или вы ведётесь на провокации тех, кто до сих пор верит, что павший Санкт-Петербург живёт припеваючи, а мы тут собрались, чтобы просто так мариноваться?
—Я… нет, господин Голова! Я просто хотела ещё раз понять, что это неправда, чтобы в спорах с другими женщинами ориентироваться на ваше мнение!
— Скажу так: это слухи, распространителей которых пора отправить на самые грязные работы. У нас за три года сформирована прекрасная система мелиорации, и единственное, чем досаждает жара — это самочувствие наших фермеров. Смею заверить вас, что их снабжают достаточным количеством питьевой воды. Я развеял ваши идиотские сомнения, госпожа Сабирова?!
Голова облокотился на стол и сурово посмотрел на женщину. Хоть она и сидела выше него на одном из уровней деревянного амфитеатра, ей явно стало не по себе. Вжав голову в плечи, Фатима села на своё место и опустила голову.
— Есть среди вас ещё те, до кого дошли подобные слухи?
Чены совета начали перешёптываться, но никто не поднимал рук. Миро не знал, как ему поступать — рассказать о том, что он слышал с Хорстом вчера или же молчать. А ещё он прекрасно понимал, что те, кто сидит вокруг него, явно тоже слышали что-то о засухе, гибели урожая и прогнозировали, чем это может обернуться. Но спорить с Яковом никто не хотел.
— Отлично. Рад, что не наблюдаю смуты в нашем обществе. С вашего позволения перейду к следующему предложению…
После того, как заседание подошло к концу, Миро собирался пойти к Хорсту и обсудить то, что он слышал. Скрывать смысла уже не было — Хорст явно понимал, что продовольственная ситуация в Онштадте не в норме, но все вокруг об этом молчат. На выходе из здания администрации он увидел, как Сабирова куда-то уводит за локоть доктора Юну Рубинштейн — женщину лет пятидесяти с короткими седыми волосами, которая также имела голос в Совете. Сабировой теперь понадобится поддержка, ведь после её слов в адрес Головы не исключено, что через неделю будет поднят вопрос о сокращении числа Совета, и Миро уже знал, кого из него могут выкинуть.
Долгие годы Онштадт сохранял дух добрососедства среди жителей несмотря на авторитаризм Президента и Головы, но закручивание гаек бесследно не проходило. Раньше, несмотря на то, что граждане Онштадта были разделены практически на касты посредством паспортов, в обычной жизни они совершенно об этом не думали. «Красные» без корыстных мыслей могли прийти на помощь «зелёным», «жёлтые» звали в гости на скромный ужин «оранжевых». В обеденный перерыв на городских скамейках фермеры болтали с военными, а швеи перекидывались шутками с работницами канцелярии. Со временем всё изменилось, теперь каждый боролся только за себя и за свою семью, и Миро казалось, что республика является копией целой страны в тот период, когда на неё обрушилась эпидемия. Люди собирались в небольшие группы, недоверчиво относились к власти и пытались набить кладовые как можно плотнее, даже если большая часть из этих запасов вот-вот должна была испортиться.
— Миро, это ты? — из-за серой потрёпанной занавески выглянула блондинка с короткой стрижкой. Даша работала на молочной ферме Онштадта и делала то самое масло, которое так любили солдаты.
— Привет. Хорст дома?
— Да, заходи.
Дома для военных строились по площади больше, чем квартиры обычных горожан. У окна стоял квадратный стол с двумя стульями, рядом со старым холодильником чернел проход в спальню, в которой перегородкой были разделены родительская кровать и место, где спал малыш Александр. С именами в Онштадте всё было просто — каждый назывался так, как сам того хотел, и по такому же принципу называл так своих детей. Гораздо важнее был цвет документа, а не то, как пожелал именоваться его владелец.
— Давай потише, сын спит, хорошо? — спросил Хорст.
— Конечно, — ответил Миро, затем поднял левую руку и провел от своего уха к уху друга. Это значило “нужно поговорить наедине”.
— Даша, там, кажется, Шурик ворочался. Последишь?
Когда девушка ушла в другую комнату и прикрыла за собой плотную занавеску, Миро наклонился к Хорсту и спросил:
— У вас не изменился состав детского пайка?
Хорст непонимающе смотрел на друга.
— Нет. А почему ты спрашиваешь?
— Хорст, просто скажи.
— Нет, всё как прежде, — Хорст помолчал и продолжил. — Но я знаю, что пайки гражданских урезают.
Миро перевёл взгляд на плотную занавеску между комнатами, но Хорст вдруг сказал:
— Сады гибнут, Миро. И поля гибнут. А в проекте создания зернохранилища и конь не валялся. Там нечего было хранить! Откуда у нас лишние ресурсы! Что ты знаешь?
— Что матери Онштадта заметили уменьшение пайка. А Сабирова сегодня в Совете озвучила слухи о засухе. Голова был в Ярости. Но я думаю, что Сабирова знала, на что шла. Она как никто другой в курсе, чем опасен голод.
— Почему Голова молчит? — схватился за голову Хорст. — Он должен выступить с заявлением!
— Только Егоров решает, когда голове выступить с заявлением.
— Если никого не предупредить, Онштадт умрёт. Люди должны успеть хотя-бы что-то сохранить.
— Хорст, я знаю Егорова. Если объявят ЧП, у населения начнут изымать все продукты в общий котёл. Это наше счастье, что в прошлые годы все наедались досыта.
— Да, но…
В дверь постучали. Настойчиво и громко, так, что даже Саша проснулся в своей неказистой кроватке и заплакал.
— Кто? — спросил Хорст, приоткрыв окно.
— Боровин, полиция Онштадта. Хорст, собирайся, дуй на площадь. Я к Новаку.
— Он у меня, — окликнул полицая Хорст.
— Да? А чего это вы так поздно тут сидите? Впрочем, плевать, дуй к собору.
Уже на подходе к площади друзья увидели, что перед Морским собором толпятся люди. Опытным глазом Миро насчитал около пятисот человек, при том, что на острове жило пять тысяч горожан, а во всей республике — не более десяти тысяч. Подойдя ближе, он увидел, что собравшиеся — в основном женщины, старики и рабочие. На крыльцо собора вбежали тяжеловооруженные полицаи в броне, и в этот момент Миро и Хорст поняли, что ничем хорошим вечер не закончится.
— Не подходите ближе! Голова скоро выступит перед вами! Отойти от черты, ещё раз! Отойти от черты! — кричал кто-то через громкоговоритель.
— Товарищ полковник! — узнал Хорст начальника.
— Ага, прибыли. Хорст, дуй за светошумовыми в арсенал. Миро, строй своих, оцепить митингующих! Я найду зачинщика и разговор с ним будет короткий!
Миро не сразу увидел, что Хорст замешкался.
— Товарищ полковник, там старики в толпе. А мы светошумовыми…
— Лейтенант Краузе, выполнять! Миро, уж ты-то не стой, как истукан, работаем!
— Есть! — синхронно ответили друзья и разошлись. Руки миро потеряли всякую силу: он отказывался верить, что сейчас будет держать оружие и смотреть в глаза собственным соседям. Он догадывался, что привело их на площадь, и оставалось только надеяться, что Софии и Тами нет среди протестующих.
Все прожекторы, коими была увешана площадь, зажглись, и свет словно взял в кольцо людей до того, как их окружили военные. У толпы не было транспарантов и плакатов в руках, но они выкрикивали лозунги, которые Миро Новак смог разобрать:
“Голову к ответу!”
“Требуем правды!”
“Онштадт не должен голодать!”
— Голова Яков уже здесь, сохраняйте спокойствие, если хотите его выслушать!
Яков вышел из дверей собора, очевидно попав в него через другой вход. Толпа зашумела, будто хотела не заставить его говорить, а, наоборот, заглушить. Секретарь Баев о чем-то инструктировал голову, прежде чем тому передали громкоговоритель.
— Успокойтесь, жители Онштадта! Пришли говорить — так говорите так, чтобы я мог вам отвечать!
