Намекает на ружье. Старый козел.
Артём не мог подобрать слов от возмущения. Кого этот быдлоган из себя строит? Сам фильм доснимет… Ага… Да что он понимает в этом!
Артём попытался успокоится. Отдышался.
— Подожди, Вадим. Давай не рубить с плеча. У нас возникло недопонимание в процессе. Это нормально. Так бывает…
— Нас всех чуть не поймали из-за твоего тупого упрямства. Стаса арестовали! Ты вообще понимаешь, что натворил? Вся моя жизнь прожита ради этого момента. Я наконец могу доказать, что был прав! Если меня поймают, мир не узнает правду. Власти снова всё засекретят. Поэтому я так осторожен, я их знаю. А ты ведешь себя как избалованный ребенок.
— Ладно, окей. Я немного перегнул. Но пойми, я так вижу фильм. Ты лучший в своем деле, а я — в своем. Поэтому ты и обратился ко мне. Мы заключили сделку, помнишь? Ты показываешь инопланетян, я делаю контент.
Дениска стоял за спиной отца, покусывая губы. Он чувствовал и свою вину за Стаса. Или отец заставил его чувствовать.
Комаров швырнул полотенце на снег и подошел к Артёму на расстояние вытянутой руки. Ткнул в лицо покрасневшим пальцем.
— Ты должен снимать то, что я скажу. Ходить, куда я разрешу, держаться маршрута. И если я говорю помалкивать, значит закрыть рот на замок.
— Воу-воу, погоди, папаша. Это ты своих детей можешь палкой пугать. Со мной такое не прокатит, — Артём скривил лицо от презрения. — Хотя и это у тебя получается не очень. Сын вон твой запуган до усрачки, ворует чужой телефон, чтобы музыку послушать. Вот до чего ты его довел.
Дениска стал белее снега. Комаров вполоборота оглянулся на него. В тот момент пацан хотел провалиться сквозь землю.
Артём уже не мог остановиться.
— Ты кто такой вообще? Кем ты себя возомнил, а? Быдло деревенское. Учить меня вздумал? Знаешь, сколько я дерьма сожрал, чтобы добиться всего? И я смог, а не как ты — просрал весь потенциал. Это мой фильм и только мой, я сделаю его таким, каким хочу. А ты, — Артём осмотрелся. — Ты не нужен мне, я сам все сделаю. У меня материала уже на бомбу. Я буду на высшей ступени. Как мне надоел этот гребанный холод. И семейка твоя надоела. Блять, как же хочу в душ! И перестать видеть ваши рожи!
Дениска испарился из-за спины отца.
Комаров достал из кармана мобильный телефон, нажал кнопку и прибавил громкости.
Из динамика полился разговор двух человек. Артём узнал собственный голос и голос учителя. Их недавний разговор, в котором обсуждались прошлые проекты. И методы работы…
— Ты… откуда это? Ты записал?
— Я хорошо понимал, с кем работаю.
Там же всё, вспомнил Артём. Вся подноготная его жизни.
Он резко выхватил у уфолога телефон и неведомым усилием сломал его, как шоколадную вафлю. Осколки распороли ладонь, впились в мясо. Кровь хлынула на снег.
— Черт! Сука! А-а-а-а!
— Я сохранил копию, — спокойным тоном сказал Комаров. — Итак, ты отдашь все записи, камеру и уедешь. Либо все узнают, как ты снимаешь свои сенсации.
Артём упал на колени, корчась от боли. Комаров присел перед ним на корточки.
— Или ты остаешься и делаешь мой фильм.
— Сука ты. Гнида.
— Сейчас решай.
Уйти? Сбежать? И отдать этому ублюдку такую сенсацию? Отдать свои записи… Такое даже вообразить нельзя. А если Комаров выложит их разговор с учителем… Все, к чему шел Артём… трамплин, возведенный им, — рухнет. Этого нельзя допустить.
— Да, остаюсь. Бинт дай! Перекись!
— Все, что тебе нужно, есть под ногами.
Артём нагреб здоровой рукой снег и приложил к кровоточащей ране. Зажгло. Адская боль. Заорал.
К врачу надо! Зашивать! Вдруг заражение?
— Денис, собери палатки, через полчаса выходим.
— Как же я?! Я… не могу.
— Я говорю — ты делаешь. Забыл?
Артём выдавил сквозь слезы согласие. Комаров посмотрел в небо.
— Они сегодня вернутся.
В детстве Макс любил проводить время на подоконнике за чтением захватывающих фантастических историй. Из окна дома на Котельнической открывался изумительный вид на Кремль и Москву-реку.
Когда отец запретил читать дурь, Максу оставалось довольствоваться только воспоминаниями о уже прочитанных историях. Именно тогда он научился представлять собственную память в виде огромной библиотеки с бесконечно высокими стеллажами. Историям отводился отдельный стеллаж в самом центре. Макс брал с полки воображаемую книгу и перед ним тотчас возникала картинка с роботами, атакующими несчастное человечество. Другая превращала Макса в капитана огромного космического корабля. Лучи бластеров свистели над Москвой-рекой, огромный космический крейсер зависал над башнями Кремля, в атаку на любопытных туристов отправлялся рой пришельцев-завоевателей. Иногда Макс открывал несколько книг и тогда истории переплетались, становясь еще интересней. Так протекали недолгие минуты отдыха между занятиями. И они принадлежали только Максу.
В тот день его привез домой личный водитель отца. Звали его Мишей, он был веселым дядькой, часто травил пошлые анекдоты. Тогда тоже рассказывал, но Макс не слушал — мыслями еще находился в кабинете ректора Маслова. Доска, мел в руке, за спиной самые уважаемые ученые страны. И вот рука сама рисует графики, складывает цифры и буквы в решение теоремы Ферма. Мысли летят впереди сознания. Внешне Макс собранный, уверенный — как и учил отец. Внутри — кричит и мечется. Он напуган до чертиков, ненавидит это место и всех, кто пялится на него.
Отец вернулся домой навеселе в компании чиновника РАН. Более трех часов Макс прождал за дверью, сидя на подоконнике и слушая их смех и болтовню. Его одолевали смешанные чувства — радость соседствовала с полной опустошенностью. Он шел к этой защите с того самого дня в нобель-комнате — учился упорно, не жалея сил. И вот долгожданный результат. Почему же он не прыгает от счастья? После защиты отец сказал: «Ты можешь больше». Этого и боялся Макс. Того, что может.
Когда чиновник выпорхнул на подкошенных из кабинета, Макс поздоровался, как учил отец — официозно и с почтением.
— Поздравляю с триумфальным достижением, юноша. В будущем ты заставишь нас гордиться тобой.
— Надеюсь.
— Ну, бывай, — чиновник шагнул к выходу, но тут же остановился и, обернувшись, заговорил вполголоса: — Помни благодаря кому ты всего добился. Твой папа гений, и, между прочим, — мой старый друг. Он наше сокровище, береги его.
В доме было правило: в кабинет отца можно входить только когда он внутри. Максу, по правде говоря, и не хотелось его нарушать. Кроме безделушек на полках и шкафов с макулатурой, там не было ничего интересного.
— Заходи, — отец глотнул коньяка, вчитываясь в статью в газете.
— Пап…
Зазвонил телефон. Отец взял трубку.
— А, Аркадий Степаныч, добрый вечер вам. Сколько лет… Конечно, про вас не забыл. Да, жаль вы не могли присутствовать. Конечно. Аркадий Степанович, всего себя вложил. Весь в меня? Спасибо на добром слове. Обязательно учту. Спасибо еще раз, Аркадий Степанович. До свидания. Буду рад увидеться на конференции.
Он положил трубку аккуратно, будто боялся сделать Аркадию Степановичу больно.
— Ты знаешь, кто это был? Яблочкин из Массачусетского. Даже дотуда слух дошел о тебе.
— Пап, как я справился? Тебе все понравилось?
Отец умял большим глотком полстакана коричневой субстанции. Следом закинул в рот ломтик лимона. Посмаковал, поцокал.
— Ты чуть все не завалил. Особенно когда мямлить в конце начал, переменные путать. Я думал, всё уже… Ораторские навыки надо бы подтянуть, будешь со мной в командировки ездить. Наука это не только цифры, сын. Нужно еще научиться заводить связи.
— Но ведь я доказал. Два года работал упорно, как ты говорил.
— Математические задачи — шалость, только мозг потренировать. Настоящий кладезь — астрофизика. Столько секретов еще, и ты их разгадаешь. В двадцать защитишь кандидатскую. А там и горы сворачивать, стремясь к Нобелю.
— Да, конечно, — выдавил из себя Макс.
Отец поставил на стол второй стакан, плеснул на глоток.
— Поможет расслабиться. Заслужил.
Макс бережно взял стакан, пригубил. Горло садануло пряным теплом.
— Только смотри, не улети. Мать заругает. Кстати, Олег Валентиныч пригласил на дачу на выходные. У него видеомагнитофон есть и кассеты с моими старыми лекциями. Посмотришь, может ухватишь чего нового. Ты умеешь найти росинку в океане.
— Конечно, пап. Как скажешь.
Несколько раз звонил телефон. Отец снова благодарил, обещал новые победы. Макс чувствовал себя абсолютно лишним. Он доказал теорему. Не отец. А поздравляют его…
— Пап… помнишь, ты говорил, что я смогу пойти в институт? Мне скоро шестнадцать, я бы мог сдать экзамены на следующий год.
— Макс, ты же не понимаешь, о чем говоришь. Институт — это неповоротливая махина, она для мирской толпы. Аудитории по пятьсот человек, толкотня… Дурь, одним словом. Ты же отупеешь там.
— У меня могли бы быть друзья.
Отец демонстративно хмыкнул.
— Друзья… Ну были у меня так называемые друзья. И где они сейчас? Кто спился, кто в НИИ зад просиживает, треть — в могиле. И что я от них получил? Друзей этих… мать их… Ни-че-го. И ты не получишь. Только дурью мозги засрут. В жизни важны только связи с полезными людьми. Там ты их не получишь. Я уже обо всем договорился, тебя будут индивидуально учить лучшие профессора. У них и опыта наберешься и знаний. Можешь называть их друзьями, если тебе так нравится.
— Они взрослые. Я хочу дружить со сверстниками.
— Тебе это не надо!
— Может, я сам решу?
— Когда добьешься чего-нибудь в жизни, тогда и решишь.
— Я добился. Доказал теорему, которую ты не мог.
— Это ерунда. Разминка. Ты можешь больше.
Макс набрался духу.
— А если я не хочу?
Отец отложил газету и откинулся на спинку стула.
— И чего же ты хочешь?
Он спросил воинственно, с вызовом. Макс снова увидел разодранные книги на полу, выломанные дверцы тумбочек стола. И воздух храбрости со свистом вылетел наружу из его легких.
— Не знаю.
— Это у тебя переходный возраст. Иди отдохни, завтра со мной поедешь, профессор Жданов тебя уже ждет.
Макс молча вышел из кабинета. Его выдержки хватило до гостиной, там чаша терпения переполнилась. Он упал на диван и слезы обиды полились бесконечным потоком.
Мать молча села рядом с ним. Они обнялись и сидели так долго. Последний раз она проявляла материнскую ласку, разве что в младенчестве. А ласка была нужна Максу все эти годы. Сейчас, в томных объятиях матери он пытался насытиться лаской. Она столько раз спрашивала: «Ты голоден?», «Ты заболел?», «Тебе постирать одежду?», «Принести воды?» Но ни разу не спрашивала: «Что ты чувствуешь?», «Что хочешь?»
— Мам?
— М-м…
— Ты слышала, как я стучался, как кричал… Почему не открыла дверь?
Она молча поглаживала его по волосам. Что она могла ответить? Что отец подавил ее волю? Что она не может ничего решать, потому что у нее нет Нобелевской премии? Она была замужем за самым умным человеком на Земле, неужели она могла сомневаться в его решениях?
Она не открыла дверь. И отец не открыл. Макс так и остался там. Взаперти…
Вечером того же дня отца куда-то вызвали. Он еще не успел мертвецки напиться, поэтому дошел до машины без помощи Миши.
Макс открыл его кабинет вторым ключом. Многие годы все считали, что отец потерял ключ в одну из попоек, но на самом деле он все это время был у Макса.
Мебельный набор отцу подарил кто-то из партийных чиновников. Тому он достался от другого чиновника, а другому — прямо со склада утвари, вывезенной из Германии после войны. Полвека назад за этим столом сидел немецкий генерал, а теперь сидит отец. Снизу на столешнице до сих пор осталась печать с орлом. На противоположной стене тоже был орел в золотистой рамке, только двухголовый, недавно сменивший висевший на этом месте серп и молот.
В шкафах за стеклом томились бесчисленные награды. Кубки, грамоты, ордена. На самом видном месте — золотая нобелевская медаль, а за ней раскрытый диплом. Если приглядеться, по линии сгиба диплома можно заметить проклеенный рубец по всей длине. Мать как-то нашла порванный на две части диплом в мусорном ведре и сохранила. Отец, протрезвев, склеил и вернул на место.
Макс сел на стул отца, покрутился. Когда-нибудь этот кабинет станет его собственным. Чиновники так же будут приезжать к нему на аудиенцию. Будут пить коньяк, заискивать, улыбаться ему сквозь зубы, подносить подарки, а потом просить о всяческих услугах.
«Самое главное — связи».
Хочет он такого будущего? Сможет ли повторить достижения отца, или останется вечно прозябать в его тени?
«Вглядитесь в Макса Сегалетова. Сына Михаила Сегалетова, нобелевского лауреата и гения, вдохновлявшего нас на новые достижения. Его сын бездарность, смутная тень великого ученого. К сожалению, иногда яблоко слишком далеко падает от яблони».
Сегалетов, Сагалет… Сагал.
Макс наткнулся ногой на металлический сейф под столом. Внушительный, такой одному не поднять.
В голове промелькнула мысль — внутри деньги. В конце концов, Макс заработал их сегодня и может потратить на что захочет. От водителя он слышал, что на «Горбушке» можно в автоматы играть или сходить посмотреть кино в видеосалон.
Где ключ от сейфа? Отец не носит его с собой. Он рассеян, вечно теряет документы и кошелек. Значит ключ спрятан здесь, в кабинете.
Макс обшарил выдвижные ящики, полки, книжные шкафы, осмотрел гардеробную.
Ничего.
«Ты умеешь найти росинку в океане».
Нужно только представить тесные обшарпанные стены, две табуретки, запах мочи…
Макс открыл стеклянную дверцу наградного шкафа, снял нобелевскую медаль с пьедестала. Прямо за ней хранился ключ.
Содержимое сейфа не разочаровало. Денег полно, небольшой пропажи отец и не заметит.
Сердце у Макса отчаянно колотилось. Неужели он действительно делает это?
Кое-что еще в сейфе привлекло его внимание. Под днищем располагался тайник. Внутри хранилась папка — пожелтевший картон, обветшалая бумага. Такие папки Макс видел только в библиотеках или у профессоров, работающих в институте по полвека.
Заглавную надпись на папке Макс узнал сразу. Знаменитая работа отца, за которую он получил нобелевскую премию. Только в графе «автор» значилась чужая фамилия.
Макс пролистал папку. Графики, формулы, пояснения. Для непосвященного — абракадабра, но только не для Макса. Великую работу отца он знал назубок. И это была она, только написанная на год раньше неким Ароном Квартовичем.
Из папки выпала фотография. Черно-белая, обшарпанная. На ней два молодых человека в белых халатах стоят на переходной площадке токамака. Макс узнал это место — старая лаборатория отца. И тот самый токамак, ставший источником вдохновения для революционной работы. И одного из молодых людей Макс тоже узнал. Словно на самого себя смотрел, только шевелюра на голове пышней и кудрявей.
На обратной стороне надпись ручкой:
«Миша Сегалетов и Арон Квартович. Друзья. 1968».
Если они работали вместе, почему Макс никогда не слышал об этом Квартовиче? И почему на работе отца значится его фамилия?
Макс вдруг почувствовал приступ внезапного страха. Будто опять ступил на тонкий лед, по которому прямо сейчас разбегались трещины.
Он сунул фото в карман, папку и деньги швырнул обратно в сейф. Закрыл или не закрыл — не запомнил. Задыхаясь, он бежал по деревянному полу. Существовало только одно место, где ему хотелось сейчас быть. Место, где он мог расслабиться и подумать о случившемся. Уйти в себя…
Артём не мог подобрать слов от возмущения. Кого этот быдлоган из себя строит? Сам фильм доснимет… Ага… Да что он понимает в этом!
Артём попытался успокоится. Отдышался.
— Подожди, Вадим. Давай не рубить с плеча. У нас возникло недопонимание в процессе. Это нормально. Так бывает…
— Нас всех чуть не поймали из-за твоего тупого упрямства. Стаса арестовали! Ты вообще понимаешь, что натворил? Вся моя жизнь прожита ради этого момента. Я наконец могу доказать, что был прав! Если меня поймают, мир не узнает правду. Власти снова всё засекретят. Поэтому я так осторожен, я их знаю. А ты ведешь себя как избалованный ребенок.
— Ладно, окей. Я немного перегнул. Но пойми, я так вижу фильм. Ты лучший в своем деле, а я — в своем. Поэтому ты и обратился ко мне. Мы заключили сделку, помнишь? Ты показываешь инопланетян, я делаю контент.
Дениска стоял за спиной отца, покусывая губы. Он чувствовал и свою вину за Стаса. Или отец заставил его чувствовать.
Комаров швырнул полотенце на снег и подошел к Артёму на расстояние вытянутой руки. Ткнул в лицо покрасневшим пальцем.
— Ты должен снимать то, что я скажу. Ходить, куда я разрешу, держаться маршрута. И если я говорю помалкивать, значит закрыть рот на замок.
— Воу-воу, погоди, папаша. Это ты своих детей можешь палкой пугать. Со мной такое не прокатит, — Артём скривил лицо от презрения. — Хотя и это у тебя получается не очень. Сын вон твой запуган до усрачки, ворует чужой телефон, чтобы музыку послушать. Вот до чего ты его довел.
Дениска стал белее снега. Комаров вполоборота оглянулся на него. В тот момент пацан хотел провалиться сквозь землю.
Артём уже не мог остановиться.
— Ты кто такой вообще? Кем ты себя возомнил, а? Быдло деревенское. Учить меня вздумал? Знаешь, сколько я дерьма сожрал, чтобы добиться всего? И я смог, а не как ты — просрал весь потенциал. Это мой фильм и только мой, я сделаю его таким, каким хочу. А ты, — Артём осмотрелся. — Ты не нужен мне, я сам все сделаю. У меня материала уже на бомбу. Я буду на высшей ступени. Как мне надоел этот гребанный холод. И семейка твоя надоела. Блять, как же хочу в душ! И перестать видеть ваши рожи!
Дениска испарился из-за спины отца.
Комаров достал из кармана мобильный телефон, нажал кнопку и прибавил громкости.
Из динамика полился разговор двух человек. Артём узнал собственный голос и голос учителя. Их недавний разговор, в котором обсуждались прошлые проекты. И методы работы…
— Ты… откуда это? Ты записал?
— Я хорошо понимал, с кем работаю.
Там же всё, вспомнил Артём. Вся подноготная его жизни.
Он резко выхватил у уфолога телефон и неведомым усилием сломал его, как шоколадную вафлю. Осколки распороли ладонь, впились в мясо. Кровь хлынула на снег.
— Черт! Сука! А-а-а-а!
— Я сохранил копию, — спокойным тоном сказал Комаров. — Итак, ты отдашь все записи, камеру и уедешь. Либо все узнают, как ты снимаешь свои сенсации.
Артём упал на колени, корчась от боли. Комаров присел перед ним на корточки.
— Или ты остаешься и делаешь мой фильм.
— Сука ты. Гнида.
— Сейчас решай.
Уйти? Сбежать? И отдать этому ублюдку такую сенсацию? Отдать свои записи… Такое даже вообразить нельзя. А если Комаров выложит их разговор с учителем… Все, к чему шел Артём… трамплин, возведенный им, — рухнет. Этого нельзя допустить.
— Да, остаюсь. Бинт дай! Перекись!
— Все, что тебе нужно, есть под ногами.
Артём нагреб здоровой рукой снег и приложил к кровоточащей ране. Зажгло. Адская боль. Заорал.
К врачу надо! Зашивать! Вдруг заражение?
— Денис, собери палатки, через полчаса выходим.
— Как же я?! Я… не могу.
— Я говорю — ты делаешь. Забыл?
Артём выдавил сквозь слезы согласие. Комаров посмотрел в небо.
— Они сегодня вернутся.
***
В детстве Макс любил проводить время на подоконнике за чтением захватывающих фантастических историй. Из окна дома на Котельнической открывался изумительный вид на Кремль и Москву-реку.
Когда отец запретил читать дурь, Максу оставалось довольствоваться только воспоминаниями о уже прочитанных историях. Именно тогда он научился представлять собственную память в виде огромной библиотеки с бесконечно высокими стеллажами. Историям отводился отдельный стеллаж в самом центре. Макс брал с полки воображаемую книгу и перед ним тотчас возникала картинка с роботами, атакующими несчастное человечество. Другая превращала Макса в капитана огромного космического корабля. Лучи бластеров свистели над Москвой-рекой, огромный космический крейсер зависал над башнями Кремля, в атаку на любопытных туристов отправлялся рой пришельцев-завоевателей. Иногда Макс открывал несколько книг и тогда истории переплетались, становясь еще интересней. Так протекали недолгие минуты отдыха между занятиями. И они принадлежали только Максу.
В тот день его привез домой личный водитель отца. Звали его Мишей, он был веселым дядькой, часто травил пошлые анекдоты. Тогда тоже рассказывал, но Макс не слушал — мыслями еще находился в кабинете ректора Маслова. Доска, мел в руке, за спиной самые уважаемые ученые страны. И вот рука сама рисует графики, складывает цифры и буквы в решение теоремы Ферма. Мысли летят впереди сознания. Внешне Макс собранный, уверенный — как и учил отец. Внутри — кричит и мечется. Он напуган до чертиков, ненавидит это место и всех, кто пялится на него.
Отец вернулся домой навеселе в компании чиновника РАН. Более трех часов Макс прождал за дверью, сидя на подоконнике и слушая их смех и болтовню. Его одолевали смешанные чувства — радость соседствовала с полной опустошенностью. Он шел к этой защите с того самого дня в нобель-комнате — учился упорно, не жалея сил. И вот долгожданный результат. Почему же он не прыгает от счастья? После защиты отец сказал: «Ты можешь больше». Этого и боялся Макс. Того, что может.
Когда чиновник выпорхнул на подкошенных из кабинета, Макс поздоровался, как учил отец — официозно и с почтением.
— Поздравляю с триумфальным достижением, юноша. В будущем ты заставишь нас гордиться тобой.
— Надеюсь.
— Ну, бывай, — чиновник шагнул к выходу, но тут же остановился и, обернувшись, заговорил вполголоса: — Помни благодаря кому ты всего добился. Твой папа гений, и, между прочим, — мой старый друг. Он наше сокровище, береги его.
В доме было правило: в кабинет отца можно входить только когда он внутри. Максу, по правде говоря, и не хотелось его нарушать. Кроме безделушек на полках и шкафов с макулатурой, там не было ничего интересного.
— Заходи, — отец глотнул коньяка, вчитываясь в статью в газете.
— Пап…
Зазвонил телефон. Отец взял трубку.
— А, Аркадий Степаныч, добрый вечер вам. Сколько лет… Конечно, про вас не забыл. Да, жаль вы не могли присутствовать. Конечно. Аркадий Степанович, всего себя вложил. Весь в меня? Спасибо на добром слове. Обязательно учту. Спасибо еще раз, Аркадий Степанович. До свидания. Буду рад увидеться на конференции.
Он положил трубку аккуратно, будто боялся сделать Аркадию Степановичу больно.
— Ты знаешь, кто это был? Яблочкин из Массачусетского. Даже дотуда слух дошел о тебе.
— Пап, как я справился? Тебе все понравилось?
Отец умял большим глотком полстакана коричневой субстанции. Следом закинул в рот ломтик лимона. Посмаковал, поцокал.
— Ты чуть все не завалил. Особенно когда мямлить в конце начал, переменные путать. Я думал, всё уже… Ораторские навыки надо бы подтянуть, будешь со мной в командировки ездить. Наука это не только цифры, сын. Нужно еще научиться заводить связи.
— Но ведь я доказал. Два года работал упорно, как ты говорил.
— Математические задачи — шалость, только мозг потренировать. Настоящий кладезь — астрофизика. Столько секретов еще, и ты их разгадаешь. В двадцать защитишь кандидатскую. А там и горы сворачивать, стремясь к Нобелю.
— Да, конечно, — выдавил из себя Макс.
Отец поставил на стол второй стакан, плеснул на глоток.
— Поможет расслабиться. Заслужил.
Макс бережно взял стакан, пригубил. Горло садануло пряным теплом.
— Только смотри, не улети. Мать заругает. Кстати, Олег Валентиныч пригласил на дачу на выходные. У него видеомагнитофон есть и кассеты с моими старыми лекциями. Посмотришь, может ухватишь чего нового. Ты умеешь найти росинку в океане.
— Конечно, пап. Как скажешь.
Несколько раз звонил телефон. Отец снова благодарил, обещал новые победы. Макс чувствовал себя абсолютно лишним. Он доказал теорему. Не отец. А поздравляют его…
— Пап… помнишь, ты говорил, что я смогу пойти в институт? Мне скоро шестнадцать, я бы мог сдать экзамены на следующий год.
— Макс, ты же не понимаешь, о чем говоришь. Институт — это неповоротливая махина, она для мирской толпы. Аудитории по пятьсот человек, толкотня… Дурь, одним словом. Ты же отупеешь там.
— У меня могли бы быть друзья.
Отец демонстративно хмыкнул.
— Друзья… Ну были у меня так называемые друзья. И где они сейчас? Кто спился, кто в НИИ зад просиживает, треть — в могиле. И что я от них получил? Друзей этих… мать их… Ни-че-го. И ты не получишь. Только дурью мозги засрут. В жизни важны только связи с полезными людьми. Там ты их не получишь. Я уже обо всем договорился, тебя будут индивидуально учить лучшие профессора. У них и опыта наберешься и знаний. Можешь называть их друзьями, если тебе так нравится.
— Они взрослые. Я хочу дружить со сверстниками.
— Тебе это не надо!
— Может, я сам решу?
— Когда добьешься чего-нибудь в жизни, тогда и решишь.
— Я добился. Доказал теорему, которую ты не мог.
— Это ерунда. Разминка. Ты можешь больше.
Макс набрался духу.
— А если я не хочу?
Отец отложил газету и откинулся на спинку стула.
— И чего же ты хочешь?
Он спросил воинственно, с вызовом. Макс снова увидел разодранные книги на полу, выломанные дверцы тумбочек стола. И воздух храбрости со свистом вылетел наружу из его легких.
— Не знаю.
— Это у тебя переходный возраст. Иди отдохни, завтра со мной поедешь, профессор Жданов тебя уже ждет.
Макс молча вышел из кабинета. Его выдержки хватило до гостиной, там чаша терпения переполнилась. Он упал на диван и слезы обиды полились бесконечным потоком.
Мать молча села рядом с ним. Они обнялись и сидели так долго. Последний раз она проявляла материнскую ласку, разве что в младенчестве. А ласка была нужна Максу все эти годы. Сейчас, в томных объятиях матери он пытался насытиться лаской. Она столько раз спрашивала: «Ты голоден?», «Ты заболел?», «Тебе постирать одежду?», «Принести воды?» Но ни разу не спрашивала: «Что ты чувствуешь?», «Что хочешь?»
— Мам?
— М-м…
— Ты слышала, как я стучался, как кричал… Почему не открыла дверь?
Она молча поглаживала его по волосам. Что она могла ответить? Что отец подавил ее волю? Что она не может ничего решать, потому что у нее нет Нобелевской премии? Она была замужем за самым умным человеком на Земле, неужели она могла сомневаться в его решениях?
Она не открыла дверь. И отец не открыл. Макс так и остался там. Взаперти…
Вечером того же дня отца куда-то вызвали. Он еще не успел мертвецки напиться, поэтому дошел до машины без помощи Миши.
Макс открыл его кабинет вторым ключом. Многие годы все считали, что отец потерял ключ в одну из попоек, но на самом деле он все это время был у Макса.
Мебельный набор отцу подарил кто-то из партийных чиновников. Тому он достался от другого чиновника, а другому — прямо со склада утвари, вывезенной из Германии после войны. Полвека назад за этим столом сидел немецкий генерал, а теперь сидит отец. Снизу на столешнице до сих пор осталась печать с орлом. На противоположной стене тоже был орел в золотистой рамке, только двухголовый, недавно сменивший висевший на этом месте серп и молот.
В шкафах за стеклом томились бесчисленные награды. Кубки, грамоты, ордена. На самом видном месте — золотая нобелевская медаль, а за ней раскрытый диплом. Если приглядеться, по линии сгиба диплома можно заметить проклеенный рубец по всей длине. Мать как-то нашла порванный на две части диплом в мусорном ведре и сохранила. Отец, протрезвев, склеил и вернул на место.
Макс сел на стул отца, покрутился. Когда-нибудь этот кабинет станет его собственным. Чиновники так же будут приезжать к нему на аудиенцию. Будут пить коньяк, заискивать, улыбаться ему сквозь зубы, подносить подарки, а потом просить о всяческих услугах.
«Самое главное — связи».
Хочет он такого будущего? Сможет ли повторить достижения отца, или останется вечно прозябать в его тени?
«Вглядитесь в Макса Сегалетова. Сына Михаила Сегалетова, нобелевского лауреата и гения, вдохновлявшего нас на новые достижения. Его сын бездарность, смутная тень великого ученого. К сожалению, иногда яблоко слишком далеко падает от яблони».
Сегалетов, Сагалет… Сагал.
Макс наткнулся ногой на металлический сейф под столом. Внушительный, такой одному не поднять.
В голове промелькнула мысль — внутри деньги. В конце концов, Макс заработал их сегодня и может потратить на что захочет. От водителя он слышал, что на «Горбушке» можно в автоматы играть или сходить посмотреть кино в видеосалон.
Где ключ от сейфа? Отец не носит его с собой. Он рассеян, вечно теряет документы и кошелек. Значит ключ спрятан здесь, в кабинете.
Макс обшарил выдвижные ящики, полки, книжные шкафы, осмотрел гардеробную.
Ничего.
«Ты умеешь найти росинку в океане».
Нужно только представить тесные обшарпанные стены, две табуретки, запах мочи…
Макс открыл стеклянную дверцу наградного шкафа, снял нобелевскую медаль с пьедестала. Прямо за ней хранился ключ.
Содержимое сейфа не разочаровало. Денег полно, небольшой пропажи отец и не заметит.
Сердце у Макса отчаянно колотилось. Неужели он действительно делает это?
Кое-что еще в сейфе привлекло его внимание. Под днищем располагался тайник. Внутри хранилась папка — пожелтевший картон, обветшалая бумага. Такие папки Макс видел только в библиотеках или у профессоров, работающих в институте по полвека.
Заглавную надпись на папке Макс узнал сразу. Знаменитая работа отца, за которую он получил нобелевскую премию. Только в графе «автор» значилась чужая фамилия.
Макс пролистал папку. Графики, формулы, пояснения. Для непосвященного — абракадабра, но только не для Макса. Великую работу отца он знал назубок. И это была она, только написанная на год раньше неким Ароном Квартовичем.
Из папки выпала фотография. Черно-белая, обшарпанная. На ней два молодых человека в белых халатах стоят на переходной площадке токамака. Макс узнал это место — старая лаборатория отца. И тот самый токамак, ставший источником вдохновения для революционной работы. И одного из молодых людей Макс тоже узнал. Словно на самого себя смотрел, только шевелюра на голове пышней и кудрявей.
На обратной стороне надпись ручкой:
«Миша Сегалетов и Арон Квартович. Друзья. 1968».
Если они работали вместе, почему Макс никогда не слышал об этом Квартовиче? И почему на работе отца значится его фамилия?
Макс вдруг почувствовал приступ внезапного страха. Будто опять ступил на тонкий лед, по которому прямо сейчас разбегались трещины.
Он сунул фото в карман, папку и деньги швырнул обратно в сейф. Закрыл или не закрыл — не запомнил. Задыхаясь, он бежал по деревянному полу. Существовало только одно место, где ему хотелось сейчас быть. Место, где он мог расслабиться и подумать о случившемся. Уйти в себя…
