Серые деревья, серая трава, запах тлена. Да, жизненные потоки в данном участке Подлунного весьма скудны. Могучие воины наши жались друг к другу, будто овечки, почуявшие зверя. Даже мне было не по себе.
— В моей лаборатории такого не было.
— Я же говорил, это очень старый разлом.
Тропа наша петляла, будто максимально подробно старалась показать запустение, царившее в лесу. Вдруг да не проникнемся трепетом омерзения.
Девочка-птица, инстинктивно жавшаяся к Немигону, прошептала:
— За нами кто-то наблюдает.
Она, разумеется, была права. Чудаки в натянутых по самые ноздри капюшонах играли в невидимок. Серые плащи их, едва различимые в сумраке, рожденном Разломом, мелькали меж деревьев. Немигон напрягся. Еще сильнее напрягся, вернее сказать.
— Где?
— Там, за деревьями.
— Я ничего не вижу.
— Это потому что бестолочи типа колдуют, — встрял я. — Какое-то недозаклинание недоневидимости. Рассчитано на людей и эльфов.
— Расово ориентированная магия?
— Я и говорю — бестолочи.
Плащи поняли, что их засекли, обнажили кривые мечи и, уже не пытаясь «развидеться», направились в нашу сторону:
— Вы вступили в Запретный Лес, смертные! Трепещите!
— Да мы уже полчаса как вступили. А трепещем и того дольше. Вы кто такие?
— Мы — войны ордена Тьмы. Молчать, человек!
— Интересное название. Но длинное. А чем ваш Тэ-эм-Че Орден занимается?
— Почему Тэ-эм-Че?
— Ты же сам сказал «Тьмы Молчаливые Человеки»? Или я опять напутал? Может, «Тьма Молчаливых Человечков»?
— Просто Тьмы.
— Это же скучно.
— В смысле?
— Просто Тьма — скучно. Вот тьма человечков, пусть и молчаливых — вполне позитивно. А просто Тьма — не. Серо, скучно и тупо.
Про тупо я, похоже, переборщил. Обиделись. Зарычали. Ну форменные собаки. Скалятся? Или улыбки такие? А, ладно. Интересно, как Потоки Жизни с магией противоборствуют? Похоже, узнать это в ДАННОЙ схватке не судьба.
Догомаги бросились в рукопашную. В РУКОПАШНУЮ! Недодоги безмозглые!
Я не любитель старой доброй драки. Не люблю, когда меня мужики трогают, да еще и по лицу. Да и силушка моя, прямо скажем, к богатырской никакого отношения не имеет. Потому как самая сильная мышца в моем теле — язык. Самая сильная и самая непослушная. Естественно. Одно из неоспоримых преимуществ умения говорить не подумав, является — как вторая сторона медали — умение думать во время болтовни. Ну а для мага Жизни умение думать равно умению колдовать.
Шаг, другой, третий — и Воины Пустоты свалились в вырытый мириадами лич-кротов овраг, кишащий лич-червями.
— Не советую рты открывать, если не хотите, чтобы мои кольчатые друзья ЗАПОЛНИЛИ вашу пустоту.
Капюшоны яростно затряслись, выражая согласие:
— Да твоя извращенная фантазия как нельзя лучше гармонирует с некромантией. — Немигон с нескрываемым отвращением смотрел на тонувших в овраге с червяками людей.
Хотя я подозревал, что отвращение он испытывал совсем не к ним. Вот стараешься, спасаешь его, а он...
— Это НЕ некромантия. Я НЕ использую силы смерти. Потому что смерть НЕ имеет собственной природы. И если ты НЕ понимаешь элементарных вещей, ты НЕ Хранитель а недоразумение.
— Ладно-ладно! — Немигон примирительно поднял ладони. — Полегче!
Пожав плечами, отпустил личей. Что-то подсказывало, что приключения только начинаются. Пленных решено было допросить. Мною решено, конечно. Что там себе решали остальные члены нашего отрядика, я спросить запамятовал. Впрочем, как всегда.
Людишки эти капюшонолицые служили при ордене чем-то вроде собачек. Выслеживали дураков, сунувшихся в недолес, и сообщали хозяевам. Нет, они, конечно, вещали что-то о миссиислужениятьме, но по факту... Ну, вы поняли.
Насколько я смог вычленить среди беспорядочных стонов и криков, гостей из числа собаководов нам надо ждать к обеду. Интересно, почему неприятности так любят портить мне трапезу? Они о гастрите не слышали? Что ж, тем хуже для них. К полудню, боюсь, растрачу весь отпущенный на день лимит милосердия.
Освободив незадачливых шпионов из вообще-то не очень крепких объятий терновника, приказал эльфам связать их по трое и подвесить повыше, чтобы хищники не сразу добрались. До обеда продержатся, надеюсь. Уж до чьего-нибудь обеда — определенно. А может, мне все-таки удастся покушать? Пока молодые эльфы исполняли мое поручение, их дядюшка бочком, бочком притулился за деревом. Р-р-раз, и черный стриж — исконный слуга ушастых — выпорхнул из украшенных перстнями ладоней. Хороший ход. Такого летуна моим личам не поймать. И не отследить.
Разлом ждал нас возле небольшого горного озерца, которое, будь вокруг чуть больше Света, стало бы фаворитом в моем Списке Нормальных Мест Подлунного. Расчистив полянку, Немигон принялся чертить на земле пиктограммы.
— Зачем вы привели нас сюда? — прошептала самочка, почувствовав, как я опустился рядом в прибрежную траву.
— Не знаю. Правда не знаю.
— Это место очень странное. Душное.
— Да.
— Пытаюсь побороть страх, но не могу.
— Это непросто. Дай руку… — Эльфа повиновалась. Пальцы ее были холодные, чуть подрагивали. Ладно, попробую... Как там это делается? Золотистый свет заструился по узенькой ладони, распространился дальше, охватив хрупкую фигурку сияющим коконом. Паршивый из меня, конечно, воин Света. Ни верой, ни добротой, ни благородством не одарен. Недоразумение какое-то с этим сыновством... — Преобразись, — шепнул, приобняв исцеляемую за плечи.
Светлая Сила — сила жизни — выжигала страхи и сомнения, обиду и злость, очищая птичье естество как золото в горниле. Зря таких, как я, называют Светлые Силы. На самом деле мы всего лишь проводники. Слуги. Рабы. Свет лился из-под моих пальцев, а я чувствовал себя муравьем, в священном трепете взирающим на горные пики. Очень странное ощущение...
Тем временем нечто черное и голодное в моих объятьях превратилось в светлое и пернатое. Птичья природа эльфийки исцелилась. Ослабив захват, дабы не поломать крылья летунье, улыбнулся:
— Вернись в человеческую ипостась, радость моя, ты испугала нашу охрану до полусмерти.
Действительно, ушастикам вид жар-птицы пришелся явно не по нутру. Особенно старику. Мне его даже жаль стало. Жар-птица клекотнула и обернулась хрупкой русоволосой девушкой. Дрожащей и заплаканной.
— Это... Это волшебно... Я... У меня слов нет... Я так вам благодарна...
— И не надо. Не надо слов. И благодарить не надо. Это не я. Не моя сила. Я лишь направлял ее.
Меня самого потряхивало. Обняв девушку, прижался щекой к ее мокрой от слез щеке. Пусть весь мир подождет.
Мир в лице Немигона ждать отказался.
Оказывается, пока я возился с потоками Жизни, он закончил чертить свои каракули и весьма строго призывал меня исполнить долг всякого уважающего себя аолли. А поскольку НЕ УВАЖАЮЩИХ себя аолли не существовало в принципе, стало понятно, что перспективу променять нежную самочку на неприятного даже на запах мужика пытаются вменить мне в долг. С неохотой разомкнув объятия, я преобразился
— Да иду, иду.
Запрыгнув на плечо мага, я открыл резерв.
Чем дверь отличается от дыры? Только наличием затвора. Ну а если нет затвора, это не дверь, а дырка. Вот дверь без запора — уже дырка? Или дырка — это дверь без двери? Нет, это дверной проем. Все это, между прочим, глубокие философские размышления — в понимании аолли, разумеется. Какая, в сущности, разница, дверь перед тобой или дырка, если ты ВЫХОДИШЬ? Ну а если ты не даешь кому-то ВХОДИТЬ — другое дело. Дырочно-дверной вопрос в таких обстоятельствах приобретает чрезвычайное значение.
Сидя на плече хозяина, я, так сказать, наблюдал коллизию входа-выхода воочию. Смотрел, как из Разлома лезет всякая мерзость, а не то, что вы там себе надумали. Выглядело это действо, прямо скажем, эпично. Немигонова магия, сдобренная моим резервом, раскрашивала затемненный лес подобно фейерверкам. Сущности — как те, что еще внутри, так и те, что уже вовне — накатывались на нашу полянку, словно волны на пустынный островок. Лапы, зубы, когти, шипастые ядовитые хвосты... Сколько же их?! Мамочка моя! Огромные и маленькие, человекоподобные и не очень, с яростью, достойной лучшего применения, бросались на Хранителя, рвались сквозь купол, защищавший эльфячую компашку. Меч сверкал подобно молнии, молнии сверкали подобно мечам. Пламя алым бархатом струилось окрест. Запах жаровен и паленой кожи, приправленный терпкой ноткой озона, оставлял на губах горьковатое послевкусие.
Покамест до нас с Немигоном живым добраться не удалось ни одной мерзости.
— Что это такое? Светлые Силы... — Голос мага был настолько спокоен, что по спине побежали мурашки.
— Очень похоже на сафарина.
— Сафарины — морские чудовища.
— Значит, есть и сухопутные. Интересно, он петь будет?
Да, легендарный монстр, Ужас Теневых Глубин, такой, как его изображали в древних атласах, отрастил себе ноги и пришлепал пожрать нас с Хранителем. Хвост его, смертоносный и быстрый, как мысль, покачивался, демонстрируя ядовитые украшения-шипы. Конечности, снабженные острыми и прочными, как алмазы, когтями — тоже, разумеется, ядовитыми — непрестанно двигались, пепельно-серая кожа, покрытая серебристыми лезвиями-чешуйками, отливала в свете пламени алым. Да, петь он непременно будет. Чуткое беличье ухо уловило первые звуки Песни Ужаса. Песни, которая, если не врали древние книги, лишала слушающих воли, парализуя страхом.
Немигон опустил меч. Вместе с ним замерли и теневые сущности.
Подумать только! Не знал, что все эти страшенные твари — мыслящие. Спрыгнув на землю, прошмыгнул мимо в ужасе застывших страхолюдин. Сафарин не среагировал, видимо, сочтя мою пушистую ипостась ничтожной. Он продолжал петь, неспешно приближаясь к пиктограмме. В голове моей мысли все ускоряли свой бег и, как всегда в минуту опасности, бежали они, держа строй и чеканя шаг. Взмах — и деревья сомкнули ряды, окружив чудище плотным кольцом. В то же время лич-птицы вырылись из рыхлой земли. В этом лесу погибло очень много живности. ОЧЕНЬ. Тучи гнуса залепили все жизненно важные отверстия хвостатого, птички клевали шкуру, ища слабое место. Его НЕ БЫЛО. Чуть поддалась кожа на брюхе, но и ее не проткнуть. Не птичьим клювом. Ладно.
Монстр, как оказалось, не был насекомоядным. Он прыгал, натыкался на древесную клетку, кричал и плевался. Делал много движений, издавал массу звуков. Но самое главное — он НЕ ПЕЛ.
— Ну же, Немигон, пошевеливайся!
Хранитель пришел в себя много раньше теневых тварей и, покинув защитную пиктограмму, рванул к импровизированному сафаринариуму.
— Живот. Там где орлы вьются!
Удар, еще, еще... Будто ржавый топор валит железное дерево. Мучительно долго и натужно меч прорубал кожу... Сущности тем временем пришли в себя и, развернувшись, устремились на хозяина. Ну уж нет!
Я преобразился. Не в жар-птицу, нет. Конечно, свет моих крыльев вполне сможет обуглить пару сотен тварей, но что будет потом? С такой лавиной мне не справиться. Они затемнят меня. Сначала затемнят а потом и усвоят.
Я принял человеческую ипостась. Благо, костюм мой включал и перевязь. Встав спиной к спине мага, Финор кан Рута, сиречь я, обнажил меч. Нет ничего полезней доброй тренировки. Так, чтобы пот градом и грудь ходуном... Но как же раздражает эта вездесущая мерзкая слизь!
— Ты долго там еще? Я, конечно, мечник хоть куда, но для такой рубки хлипковат!
— Кожа у него крепче стали! Меч затупился уже! Всего два пореза!
— Кровь идет?
— Да! Оп! Сосуд вскрыл!
— Меняемся! Прикрой!
Вот, я опять лицезрел сафарина. Жаль, времени было маловато. Потоками жизненной силы поднял муравьев. Маленькие лесные силачи не знают преград. Дай им хоть маленькую щелку...
Это была поистине страшная смерть. И осознание того, что съеденный заживо монстр являлся мыслящим, вовсе не улучшало настроение. На душе было горько, свинцовые капельки вины жгли спину. Но я не мог иначе. Вдох. Выдох. Боль отступила. Продолжаем бой.
Как и прежде, спиной к спине, мы с хозяином пробирались назад к пиктограмме.
— Они закончатся когда-нибудь?
— Ну... Когда запечатается Дверь, у них будет шанс закончиться.
— И когда она запечатается?
— Когда они закончатся, у нас будет шанс ее запечатать.
— Чудно, просто чудно. Но мне кажется, в твоих шансах слишком много противоречий.
— Пожалуй.
— И что будем делать?
— Сражаться, пока Светлые Силы не закроют Разлом.
— Ты призываешь Сынов Демиурга?
— Давно. Но они приходят, лишь когда Хранители одолевают врагов.
— По-моему, это не очень-то справедливо.
— У каждого своя работа.
— А я думаю, это просто трусость.
— Ты обвиняешь божества в трусости?
— Я не считаю Силы божествами. Спину береги!
Это был шаг отчаяния. Дело в том, что резерв мой стремительно пустел. Ждать коллег по цеху, как я понял, бессмысленно. Что ж, попробую...
Захлопали крылья, блеснул, будто зарница, свет. Потоки жизни заструились в черную, как мысли чиновника, дыру. Была бы тут дверь, ее можно было бы закрыть. Но эта дверь двери не имела, потому что она не дверь, а лишь дверной проем, в котором даже намека на дверь нет. Так, дыра в стене Мироздания. Я почувствовал, как меня затягивает в черноту.
Авва!
Я видел Немигона, изнемогавшего под ударами когтистых лап, видел эльфов, испуганно взиравших на таявший барьер, видел остроухих магов в богатых одеждах, старательно гнавших в сторону нашей полянки обитателей Проклятого Леса. Их было много. Но куда больше лезло монстров из Разлома. Они лезли внутрь, а меня тянуло вовне...
АВВА!
Я когтями вцепился в Дверной Косяк, изнемогая от натуги. А сущности все лезли и лезли, все затемняли меня и затемняли...
АВВА!!!
Легкий ветерок — явление совершенно в данной ситуации неуместное — ласково пригладил мои взъерошенные перья, а затем сдул во тьму названных гостей с такой легкостью, будто это были пушинки.
— Вот теперь закрывай, нетерпеливый мой бельчонок, — произнес знакомый голос.
И исчез. Вы можете спросить, как может исчезнуть голос. Так вот я вам авторитетно заявляю: бывают голоса, которые звучат тогда, когда все слова давно произнесены. Они слышны даже в своем молчании. По правде сказать, такой голос есть только у одного Мыслящего. И когда голос Его исчезает, становится очень грустно. Очень. Но я сам виноват. Ведь, как правильно заметил Немигон, у каждого своя работа.
Золотистый свет затворял дыру, будто дверь. Медленно, со скрежетом сходились края Разлома. Вот, остался последний сантиметр. Щель в Пустоту искрила золотом, но поддаваться не спешила. Повинуясь внезапному порыву, выгнул шею и клювом пронзил собственную грудь. Не до смерти, конечно, а так, чтобы перья окрасились алым. Прижался к не желавшему закрываться проёму.
Вспышка. И тишина. Мир застыл. Застыли враги, застыли друзья, застыли птицы в полете. Я смотрел на закрывшийся Разлом и понимал, что сделал, пожалуй, самое главное дело в своей жизни. И сделал его на кол с минусом. Скорее, даже на ноль. Безмозглый, бесталанный... Но все равно сын. Прости меня, Авва. И спасибо.
Оттолкнувшись от скалы, бывшей когда-то разломом, я взмыл в небо, озаряя лес светом не своих крыльев и оживляя пейзаж. Затемненные сущности разрушались, обращались в прах. Их погонщики в ужасе падали на землю. Немигон, воткнув меч в рыхлую землю, приклонил колени, приветствуя. Ощущение, что я самозванец и не имею права делать то, что делаю, не оставляло ни на миг. Если бы не прямое повеление Демиурга, никогда бы не дерзнул.
— В моей лаборатории такого не было.
— Я же говорил, это очень старый разлом.
Тропа наша петляла, будто максимально подробно старалась показать запустение, царившее в лесу. Вдруг да не проникнемся трепетом омерзения.
Девочка-птица, инстинктивно жавшаяся к Немигону, прошептала:
— За нами кто-то наблюдает.
Она, разумеется, была права. Чудаки в натянутых по самые ноздри капюшонах играли в невидимок. Серые плащи их, едва различимые в сумраке, рожденном Разломом, мелькали меж деревьев. Немигон напрягся. Еще сильнее напрягся, вернее сказать.
— Где?
— Там, за деревьями.
— Я ничего не вижу.
— Это потому что бестолочи типа колдуют, — встрял я. — Какое-то недозаклинание недоневидимости. Рассчитано на людей и эльфов.
— Расово ориентированная магия?
— Я и говорю — бестолочи.
Плащи поняли, что их засекли, обнажили кривые мечи и, уже не пытаясь «развидеться», направились в нашу сторону:
— Вы вступили в Запретный Лес, смертные! Трепещите!
— Да мы уже полчаса как вступили. А трепещем и того дольше. Вы кто такие?
— Мы — войны ордена Тьмы. Молчать, человек!
— Интересное название. Но длинное. А чем ваш Тэ-эм-Че Орден занимается?
— Почему Тэ-эм-Че?
— Ты же сам сказал «Тьмы Молчаливые Человеки»? Или я опять напутал? Может, «Тьма Молчаливых Человечков»?
— Просто Тьмы.
— Это же скучно.
— В смысле?
— Просто Тьма — скучно. Вот тьма человечков, пусть и молчаливых — вполне позитивно. А просто Тьма — не. Серо, скучно и тупо.
Про тупо я, похоже, переборщил. Обиделись. Зарычали. Ну форменные собаки. Скалятся? Или улыбки такие? А, ладно. Интересно, как Потоки Жизни с магией противоборствуют? Похоже, узнать это в ДАННОЙ схватке не судьба.
Догомаги бросились в рукопашную. В РУКОПАШНУЮ! Недодоги безмозглые!
Я не любитель старой доброй драки. Не люблю, когда меня мужики трогают, да еще и по лицу. Да и силушка моя, прямо скажем, к богатырской никакого отношения не имеет. Потому как самая сильная мышца в моем теле — язык. Самая сильная и самая непослушная. Естественно. Одно из неоспоримых преимуществ умения говорить не подумав, является — как вторая сторона медали — умение думать во время болтовни. Ну а для мага Жизни умение думать равно умению колдовать.
Шаг, другой, третий — и Воины Пустоты свалились в вырытый мириадами лич-кротов овраг, кишащий лич-червями.
— Не советую рты открывать, если не хотите, чтобы мои кольчатые друзья ЗАПОЛНИЛИ вашу пустоту.
Капюшоны яростно затряслись, выражая согласие:
— Да твоя извращенная фантазия как нельзя лучше гармонирует с некромантией. — Немигон с нескрываемым отвращением смотрел на тонувших в овраге с червяками людей.
Хотя я подозревал, что отвращение он испытывал совсем не к ним. Вот стараешься, спасаешь его, а он...
— Это НЕ некромантия. Я НЕ использую силы смерти. Потому что смерть НЕ имеет собственной природы. И если ты НЕ понимаешь элементарных вещей, ты НЕ Хранитель а недоразумение.
— Ладно-ладно! — Немигон примирительно поднял ладони. — Полегче!
Пожав плечами, отпустил личей. Что-то подсказывало, что приключения только начинаются. Пленных решено было допросить. Мною решено, конечно. Что там себе решали остальные члены нашего отрядика, я спросить запамятовал. Впрочем, как всегда.
Людишки эти капюшонолицые служили при ордене чем-то вроде собачек. Выслеживали дураков, сунувшихся в недолес, и сообщали хозяевам. Нет, они, конечно, вещали что-то о миссиислужениятьме, но по факту... Ну, вы поняли.
Насколько я смог вычленить среди беспорядочных стонов и криков, гостей из числа собаководов нам надо ждать к обеду. Интересно, почему неприятности так любят портить мне трапезу? Они о гастрите не слышали? Что ж, тем хуже для них. К полудню, боюсь, растрачу весь отпущенный на день лимит милосердия.
Освободив незадачливых шпионов из вообще-то не очень крепких объятий терновника, приказал эльфам связать их по трое и подвесить повыше, чтобы хищники не сразу добрались. До обеда продержатся, надеюсь. Уж до чьего-нибудь обеда — определенно. А может, мне все-таки удастся покушать? Пока молодые эльфы исполняли мое поручение, их дядюшка бочком, бочком притулился за деревом. Р-р-раз, и черный стриж — исконный слуга ушастых — выпорхнул из украшенных перстнями ладоней. Хороший ход. Такого летуна моим личам не поймать. И не отследить.
Разлом ждал нас возле небольшого горного озерца, которое, будь вокруг чуть больше Света, стало бы фаворитом в моем Списке Нормальных Мест Подлунного. Расчистив полянку, Немигон принялся чертить на земле пиктограммы.
— Зачем вы привели нас сюда? — прошептала самочка, почувствовав, как я опустился рядом в прибрежную траву.
— Не знаю. Правда не знаю.
— Это место очень странное. Душное.
— Да.
— Пытаюсь побороть страх, но не могу.
— Это непросто. Дай руку… — Эльфа повиновалась. Пальцы ее были холодные, чуть подрагивали. Ладно, попробую... Как там это делается? Золотистый свет заструился по узенькой ладони, распространился дальше, охватив хрупкую фигурку сияющим коконом. Паршивый из меня, конечно, воин Света. Ни верой, ни добротой, ни благородством не одарен. Недоразумение какое-то с этим сыновством... — Преобразись, — шепнул, приобняв исцеляемую за плечи.
Светлая Сила — сила жизни — выжигала страхи и сомнения, обиду и злость, очищая птичье естество как золото в горниле. Зря таких, как я, называют Светлые Силы. На самом деле мы всего лишь проводники. Слуги. Рабы. Свет лился из-под моих пальцев, а я чувствовал себя муравьем, в священном трепете взирающим на горные пики. Очень странное ощущение...
Тем временем нечто черное и голодное в моих объятьях превратилось в светлое и пернатое. Птичья природа эльфийки исцелилась. Ослабив захват, дабы не поломать крылья летунье, улыбнулся:
— Вернись в человеческую ипостась, радость моя, ты испугала нашу охрану до полусмерти.
Действительно, ушастикам вид жар-птицы пришелся явно не по нутру. Особенно старику. Мне его даже жаль стало. Жар-птица клекотнула и обернулась хрупкой русоволосой девушкой. Дрожащей и заплаканной.
— Это... Это волшебно... Я... У меня слов нет... Я так вам благодарна...
— И не надо. Не надо слов. И благодарить не надо. Это не я. Не моя сила. Я лишь направлял ее.
Меня самого потряхивало. Обняв девушку, прижался щекой к ее мокрой от слез щеке. Пусть весь мир подождет.
Мир в лице Немигона ждать отказался.
Оказывается, пока я возился с потоками Жизни, он закончил чертить свои каракули и весьма строго призывал меня исполнить долг всякого уважающего себя аолли. А поскольку НЕ УВАЖАЮЩИХ себя аолли не существовало в принципе, стало понятно, что перспективу променять нежную самочку на неприятного даже на запах мужика пытаются вменить мне в долг. С неохотой разомкнув объятия, я преобразился
— Да иду, иду.
Запрыгнув на плечо мага, я открыл резерв.
Чем дверь отличается от дыры? Только наличием затвора. Ну а если нет затвора, это не дверь, а дырка. Вот дверь без запора — уже дырка? Или дырка — это дверь без двери? Нет, это дверной проем. Все это, между прочим, глубокие философские размышления — в понимании аолли, разумеется. Какая, в сущности, разница, дверь перед тобой или дырка, если ты ВЫХОДИШЬ? Ну а если ты не даешь кому-то ВХОДИТЬ — другое дело. Дырочно-дверной вопрос в таких обстоятельствах приобретает чрезвычайное значение.
Сидя на плече хозяина, я, так сказать, наблюдал коллизию входа-выхода воочию. Смотрел, как из Разлома лезет всякая мерзость, а не то, что вы там себе надумали. Выглядело это действо, прямо скажем, эпично. Немигонова магия, сдобренная моим резервом, раскрашивала затемненный лес подобно фейерверкам. Сущности — как те, что еще внутри, так и те, что уже вовне — накатывались на нашу полянку, словно волны на пустынный островок. Лапы, зубы, когти, шипастые ядовитые хвосты... Сколько же их?! Мамочка моя! Огромные и маленькие, человекоподобные и не очень, с яростью, достойной лучшего применения, бросались на Хранителя, рвались сквозь купол, защищавший эльфячую компашку. Меч сверкал подобно молнии, молнии сверкали подобно мечам. Пламя алым бархатом струилось окрест. Запах жаровен и паленой кожи, приправленный терпкой ноткой озона, оставлял на губах горьковатое послевкусие.
Покамест до нас с Немигоном живым добраться не удалось ни одной мерзости.
— Что это такое? Светлые Силы... — Голос мага был настолько спокоен, что по спине побежали мурашки.
— Очень похоже на сафарина.
— Сафарины — морские чудовища.
— Значит, есть и сухопутные. Интересно, он петь будет?
Да, легендарный монстр, Ужас Теневых Глубин, такой, как его изображали в древних атласах, отрастил себе ноги и пришлепал пожрать нас с Хранителем. Хвост его, смертоносный и быстрый, как мысль, покачивался, демонстрируя ядовитые украшения-шипы. Конечности, снабженные острыми и прочными, как алмазы, когтями — тоже, разумеется, ядовитыми — непрестанно двигались, пепельно-серая кожа, покрытая серебристыми лезвиями-чешуйками, отливала в свете пламени алым. Да, петь он непременно будет. Чуткое беличье ухо уловило первые звуки Песни Ужаса. Песни, которая, если не врали древние книги, лишала слушающих воли, парализуя страхом.
Немигон опустил меч. Вместе с ним замерли и теневые сущности.
Подумать только! Не знал, что все эти страшенные твари — мыслящие. Спрыгнув на землю, прошмыгнул мимо в ужасе застывших страхолюдин. Сафарин не среагировал, видимо, сочтя мою пушистую ипостась ничтожной. Он продолжал петь, неспешно приближаясь к пиктограмме. В голове моей мысли все ускоряли свой бег и, как всегда в минуту опасности, бежали они, держа строй и чеканя шаг. Взмах — и деревья сомкнули ряды, окружив чудище плотным кольцом. В то же время лич-птицы вырылись из рыхлой земли. В этом лесу погибло очень много живности. ОЧЕНЬ. Тучи гнуса залепили все жизненно важные отверстия хвостатого, птички клевали шкуру, ища слабое место. Его НЕ БЫЛО. Чуть поддалась кожа на брюхе, но и ее не проткнуть. Не птичьим клювом. Ладно.
Монстр, как оказалось, не был насекомоядным. Он прыгал, натыкался на древесную клетку, кричал и плевался. Делал много движений, издавал массу звуков. Но самое главное — он НЕ ПЕЛ.
— Ну же, Немигон, пошевеливайся!
Хранитель пришел в себя много раньше теневых тварей и, покинув защитную пиктограмму, рванул к импровизированному сафаринариуму.
— Живот. Там где орлы вьются!
Удар, еще, еще... Будто ржавый топор валит железное дерево. Мучительно долго и натужно меч прорубал кожу... Сущности тем временем пришли в себя и, развернувшись, устремились на хозяина. Ну уж нет!
Я преобразился. Не в жар-птицу, нет. Конечно, свет моих крыльев вполне сможет обуглить пару сотен тварей, но что будет потом? С такой лавиной мне не справиться. Они затемнят меня. Сначала затемнят а потом и усвоят.
Я принял человеческую ипостась. Благо, костюм мой включал и перевязь. Встав спиной к спине мага, Финор кан Рута, сиречь я, обнажил меч. Нет ничего полезней доброй тренировки. Так, чтобы пот градом и грудь ходуном... Но как же раздражает эта вездесущая мерзкая слизь!
— Ты долго там еще? Я, конечно, мечник хоть куда, но для такой рубки хлипковат!
— Кожа у него крепче стали! Меч затупился уже! Всего два пореза!
— Кровь идет?
— Да! Оп! Сосуд вскрыл!
— Меняемся! Прикрой!
Вот, я опять лицезрел сафарина. Жаль, времени было маловато. Потоками жизненной силы поднял муравьев. Маленькие лесные силачи не знают преград. Дай им хоть маленькую щелку...
Это была поистине страшная смерть. И осознание того, что съеденный заживо монстр являлся мыслящим, вовсе не улучшало настроение. На душе было горько, свинцовые капельки вины жгли спину. Но я не мог иначе. Вдох. Выдох. Боль отступила. Продолжаем бой.
Как и прежде, спиной к спине, мы с хозяином пробирались назад к пиктограмме.
— Они закончатся когда-нибудь?
— Ну... Когда запечатается Дверь, у них будет шанс закончиться.
— И когда она запечатается?
— Когда они закончатся, у нас будет шанс ее запечатать.
— Чудно, просто чудно. Но мне кажется, в твоих шансах слишком много противоречий.
— Пожалуй.
— И что будем делать?
— Сражаться, пока Светлые Силы не закроют Разлом.
— Ты призываешь Сынов Демиурга?
— Давно. Но они приходят, лишь когда Хранители одолевают врагов.
— По-моему, это не очень-то справедливо.
— У каждого своя работа.
— А я думаю, это просто трусость.
— Ты обвиняешь божества в трусости?
— Я не считаю Силы божествами. Спину береги!
Это был шаг отчаяния. Дело в том, что резерв мой стремительно пустел. Ждать коллег по цеху, как я понял, бессмысленно. Что ж, попробую...
Захлопали крылья, блеснул, будто зарница, свет. Потоки жизни заструились в черную, как мысли чиновника, дыру. Была бы тут дверь, ее можно было бы закрыть. Но эта дверь двери не имела, потому что она не дверь, а лишь дверной проем, в котором даже намека на дверь нет. Так, дыра в стене Мироздания. Я почувствовал, как меня затягивает в черноту.
Авва!
Я видел Немигона, изнемогавшего под ударами когтистых лап, видел эльфов, испуганно взиравших на таявший барьер, видел остроухих магов в богатых одеждах, старательно гнавших в сторону нашей полянки обитателей Проклятого Леса. Их было много. Но куда больше лезло монстров из Разлома. Они лезли внутрь, а меня тянуло вовне...
АВВА!
Я когтями вцепился в Дверной Косяк, изнемогая от натуги. А сущности все лезли и лезли, все затемняли меня и затемняли...
АВВА!!!
Легкий ветерок — явление совершенно в данной ситуации неуместное — ласково пригладил мои взъерошенные перья, а затем сдул во тьму названных гостей с такой легкостью, будто это были пушинки.
— Вот теперь закрывай, нетерпеливый мой бельчонок, — произнес знакомый голос.
И исчез. Вы можете спросить, как может исчезнуть голос. Так вот я вам авторитетно заявляю: бывают голоса, которые звучат тогда, когда все слова давно произнесены. Они слышны даже в своем молчании. По правде сказать, такой голос есть только у одного Мыслящего. И когда голос Его исчезает, становится очень грустно. Очень. Но я сам виноват. Ведь, как правильно заметил Немигон, у каждого своя работа.
Золотистый свет затворял дыру, будто дверь. Медленно, со скрежетом сходились края Разлома. Вот, остался последний сантиметр. Щель в Пустоту искрила золотом, но поддаваться не спешила. Повинуясь внезапному порыву, выгнул шею и клювом пронзил собственную грудь. Не до смерти, конечно, а так, чтобы перья окрасились алым. Прижался к не желавшему закрываться проёму.
Вспышка. И тишина. Мир застыл. Застыли враги, застыли друзья, застыли птицы в полете. Я смотрел на закрывшийся Разлом и понимал, что сделал, пожалуй, самое главное дело в своей жизни. И сделал его на кол с минусом. Скорее, даже на ноль. Безмозглый, бесталанный... Но все равно сын. Прости меня, Авва. И спасибо.
Оттолкнувшись от скалы, бывшей когда-то разломом, я взмыл в небо, озаряя лес светом не своих крыльев и оживляя пейзаж. Затемненные сущности разрушались, обращались в прах. Их погонщики в ужасе падали на землю. Немигон, воткнув меч в рыхлую землю, приклонил колени, приветствуя. Ощущение, что я самозванец и не имею права делать то, что делаю, не оставляло ни на миг. Если бы не прямое повеление Демиурга, никогда бы не дерзнул.
