– Спасибо вам. Вы не подумайте, я всё понимаю, – сказала Тропинина.
– Ну вот и ладненько, – сказала заведующая и, взглянув на часы добавила испуганно. – Ой, заболталась я, мне ж на совещание бежать пора, да и вы бегите домой.
Вот уже несколько недель Тропинина работала санитаркой в морге. Всё это время она старалась не обращать внимания на трупы, но у неё это получалось плохо. Когда она оставалась одна в огромных помещениях морга, ей было безумно страшно. Анна Михайловна вздрагивала при каждом шорохе. А уж в комнаты, где хранились мертвецы, она заходила для уборки, прилагая все усилия воли. Но с каждым днём страх хоть и по не многу, но уменьшался. Потихонечку, очень-очень медленно, она привыкала к своей работе. С коллективом, благодаря своей начальнице, она нашла общий язык. Вредных и идейных здесь не было, и поэтому её никто не гнобил за её происхождение.
Тропинина выполняла свою работу старательно. Время отдыхать не было. Площадь всех помещений была огромной, по её меркам. До конца смены работу нужно было успеть закончить. Анне Михайловне приходилось работать как проклятой. Морг этой больницы обслуживал ещё и другие лечебные учреждения. Одно было плохо: количество трупов, привозимых в морг, увеличивалось и поэтому работать приходилось всё больше и больше. Работа Тропининой здесь страшно не нравилась, и поэтому она шла сюда по утрам, как на каторгу. Врачей в больницах было крайне мало. Штаты больниц были укомплектованы специалистами в среднем на 50 процентов. Снабжение больниц медикаментами было отвратительным. Из-за всех этих причин, оказать эффективную помощь в таких условиях было невозможно. Медицинскую помощь, кроме больниц, оказывали ещё частные доктора. Эти врачи, имеющие разрешения на свою деятельность, работали только за деньги. Лечиться у частных докторов могли только те больные, которые имели большие деньги. Большинство людей таких средств не имели, и это была одна из причин большой смертности населения города.
Поэтому, Тропининой пришлось всё более чаще помогать носильщикам трупов. Такая усиленная работа ухудшала её здоровье. Кашель постепенно усиливался. Нужно было что-то делать, и Анна Михайловна обратилась к доктору, который занимался частной практикой. Денег, которые она так копила, хватило только на самое простейшее обследование. По полученным данным, врач поставил только предварительный диагноз. Чтобы поставить окончательный диагноз, требовалось провести более тщательное обследование, но на него уже не было денег. Доктор назначил лечение по предварительному диагнозу, но Тропинина смогла выделить деньги только на какие-то травы. Хоть она пила эти дешёвые отвары, ей лучше не становилось. Силы её с каждым днём постепенно таяли. Приходя домой, она от страшной усталости заниматься домашним хозяйством уже не могла. Но у неё был сын, ему уже шёл девятый год. Конечно, ещё мал, но он уже умел многое: заготавливал дрова, убирался в комнате, теперь уже готовил пищу на печке под её присмотром. Сын Павел рос самостоятельным, умным мальчиком. Как образованная женщина и как мать, она понимала: сыну пора получать регулярное образование. В школу его устроить не удалось, так как его не хотели принимать из-за его происхождения. У них были документы лишенцев, по ним устроиться на учёбу в школу было практически невозможно. Ей ничего не оставалось, как самой дать Павлу первоначальное образование. Когда был ещё жив дед её сына, они вдвоём стали понемногу обучать Павла арифметике, чтению, русскому языку, даже начали обучать испанскому языку, а затем французскому. Очень хорошо, что решили начать обучение с испанского языка. Как правило, тот, кто научится испанскому языку, то следующие языки латинской грамматики изучит гораздо легче. Так и получилось, второй иностранный – французский – пошёл гораздо легче. Сейчас, как правило, приходя с работы, она отдыхала час другой, ожидая, когда Павел приготовит ужин. Готовить на печке еду Анна Михайловна разрешала только в своём присутствии. Она опасалась пожара, но, глядя на сына, как он ловко орудовал у печки, Тропинина подумывала разрешить сыну, готовить и в её отсутствие. После ужина, когда Анна Михайловна приходила в себя, она уже могла заниматься учёбой с сыном. Занимались они несколько часов. Можно было, конечно, и дольше, но она сильно уставала. Её Павлуша радовал мать своим стремлением к получению знаний. Поскольку сейчас у него не было друзей, то он всё свободное время отдавал учёбе или чтению книг. Иногда, когда, просто отдыхая, она наблюдала за сыном, то с удивлением замечала его упорство в достижении любой цели. Несмотря на свой возраст, он своим умом, своей рассудительностью был гораздо взрослее своих сверстников.
– Наверное, в отца, – думала Тропинина в такие минуты, – он тоже такой же устремлённый. А ведь ещё пару лет назад сын плакал, когда его во дворе их дома часто обижали из-за его происхождения. Павел не понимал, почему люди, взрослые и их дети, издеваются над ним и его матерью. Потихонечку она объясняла причины этого преследования. Долго и упорно учила его жить при таких тяжёлых условиях. Сын оказался очень смышлёным, и за последние два года он понял в меру своего возраста, как выживать в таком мире.
Павел с её помощью научился жить в условиях преследования плохими людьми. Теперь он уже твёрдо знал, когда нужно промолчать, а когда нужно отбиваться. Усвоил, что лишний раз лучше не показываться во дворе. Ничего, дай Бог, проживём как-нибудь, а там, глядишь, и её мужчина Андрей придёт. Гражданская война ещё в прошлом году закончилась.
Закончив работу, Тропинина ожидала, когда подойдёт Паша. Она кое-что прикупила в обеденный перерыв из продуктов. Вес приличный, сама она после окончания рабочей смены не могла уже таскать что-то тяжёлое. Тут дверь отворилась, и в каморку заскочил её сын.
– Ну что, матушка, ты закончила работу? – спросил он.
– Да, сынок, сейчас пойдём. Вот, возьми, успела в обед в лавку сходить. Там картошка и хлеб да немного крупы, – ответила Тропинина, указав при этом кивком головы на небольшой мешок.
Павел проворно подбежал, схватил мешок и радостно произнёс:
– Ого, да здесь килограммов семь будет, дней на пять, а может, и шесть хватит. А если ещё рыбки наловлю, то можно и на неделю растянуть.
Мешок был с самодельными широкими лямками. Анна Михайловна сама их пришивала, чтобы легче было таскать. Её сын ловко закинул рюкзак на плечи, немного поправил его, чтобы удобнее было нести, а затем, подойдя к Анне Михайловне уже с грузом за спиной, взял её за руку и ласково произнес:
– Пойдём, матушка, потихонечку.
Вот уже две недели я приходил со своей матерью на её работу в морг при большой больнице. С утра она начинала работать без меня. Мать, едва передвигаясь по помещению, работала шваброй, насколько хватало её сил. Самое главное, ей нужно было продержаться один час, так как в это время, иногда заходил проверять работу кто-нибудь из начальников. Но уже через час мама уходила в бытовку отлёживаться, а вместо неё продолжал работу я. Хотя я был здоров и вынослив, но сил у меня из-за моего возраста было значительно меньше взрослых. Поэтому для мытья полов я использовал ведро, наполненное водой лишь наполовину. Заведующая, конечно, знала, что вместо санитарки работает её сын. Я очень старался и мыл очень тщательно. Первое время у меня получалось не очень хорошо, но постепенно я делал мамину работу всё лучше и лучше. Может, из-за того, что помещения морга тщательно убирались, заведующая и не обращала внимания на меня. Вот и сейчас я старательно намывал полы.
– Жрать хочется, не могу уже. Может, уже двенадцать? – подумал я. Прислонив швабру к стене, пошёл к окну. Подойдя к окну, глянул на небо.
– Да, солнце стоит уже на полдень. Пора за обедом, – решил я и, схватив ведро и швабру, пошёл к матери в бытовку. Дойдя до неё и дёрнув дверь, увидел мать, сидящую на стульчике.
– Матушка, я пошёл в кочегарку. Ты как сейчас?
– Да ничего, сынок, голова уже не кружится.
– А, ну хорошо, тогда я побежал.
Мать кивнула головой. Выскочив из здания, я очутился в лучах солнца.
– Надо же, конец сентября, а лучики тёплые и небо чистое, что для Петрограда редкость. Как приятно, когда солнце греет.
Иду не спеша, наслаждаясь теплом. Глянул в даль, а там в небе убегают за горизонт мрачные тучки, открывая красивые небеса.
Засмотревшись на такую красоту, я чуть слышно произнес:
– Эх, хорошо-то как!
Кочегарка находилась недалеко, всего лишь в соседнем здании, поэтому я дошёл быстро.
По ступенькам спускаюсь к дверям кочегарки и рывком пытаюсь открыть её. Не удалось конечно, сил не хватает. Тогда я рванул уже двумя руками, и на этот раз дверь поддалась, и тут в лицо ударил поток тёплого воздуха. Там, в кочегарке, увидел заснувшего за столом старика.
– Здравствуйте, дядя Федя, я пришёл! – нарочно громко крикнул я.
Пока старик приходил в себя, я положил на печку кочегарки котелок с водой, а металлическую миску на стол.
– Вижу, что пришёл, – сказал открывший глаза дядя Федя.
– Ну, давай, Павлик, за работу, а я пока чугунок с картошкой поставлю. Любишь картоху в мундире?
– Ага, только с солью, – отвечаю ему.
– Ух ты какой, соль ему подавай. Ладно, дам тебе соли немного.
Надев толстые кожаные рукавицы, я сразу открыл нижнюю чугунную дверцу.
– Ух ты, сколько тут, – сказал я, когда, нагнувшись, увидел, сколько просыпалось угольного шлака сквозь решётку печи. Но ничего, бывало и более. Здесь жарко, и поэтому скидываю свой замазанный ватник. Потом беру железный скребок. Он сделан из тонкого металла и поэтому не особо тяжёлый, а значит, мне по силам, с его помощью выгребаю шлак из печи. Работаю около часа. За это время убираю весь шлак наружу и закрываю дверцу.
– Ух ты, как жарко, – говорю я, вытирая рукой со лба выступивший пот.
– Ничего, жар костей не ломит, – отвечает старик. – Давай доделывай работу, скоро картоха поспеет.
За восемь ходок я вытаскиваю весь шлак наверх и высыпаю на площадку для отходов. У дяди Феди болит поясница, когда он сильно нагибается. А когда убираешь шлак из печи, нужно очень сильно нагибаться. Для старика такие упражнения всё ровно что заниматься пыткой своего тела. Поэтому он договорился за кипяток и за отварную картошку, чтобы я выполнял эту работу.
А что ж, в обед нужно мать отваром поить, да и кормиться нам нужно. Да и дяде Феде помочь нужно, добрый он человек, не то, что другие.
– Ну всё, дядя Федь, закончил, – сказал я, тяжело дыша, весь мокрый от пота.
– Так, ты давай там ополоснись до пояса. Вода для умывальника подогрета, – сказал старик, и я удивлённо посмотрел на него. Раньше он так обо мне не заботился.
– Давай, давай, не смотри на меня так. Сейчас сентябрь, выйдешь такой потный, и всё, простуду прихватишь. Кто тогда мне тут работу делать будет?
Я кивнул ему головой и пошёл умываться. Залил в бачок умывальника тёплую и даже почти горячую воду. С наслаждением стал обливать себя этой водой, тут же протирая своё тело.
– Ну чего ты там возишься? Давай одевайся быстрей и иди отсель. Кто там мать кормить будет, – проворчал дед.
– Щас, дядя Федь, щас. Уже бегу, – ответил я.
Быстренько заварив для матери лечебные травы, сел за стол пообедать, сегодня едим картошку. Ем быстро, пора бежать, нужно дальше продолжать намывать. Ну вот наконец-то и вечер наступил, как всегда, быстро. Когда работаешь, время пролетает моментально. Вот так и проходят мои дни. Вот только с матерью что-то не то, с каждым днём ей становится всё хуже и хуже. Работать сейчас долго уже не может, силы постепенно покидают её. Всё чаще ловил на себе материнские взгляды, они были задумчивые и печальные.
Как мог, я помогал ей, и на работе, и дома по хозяйству. Жалко никого из родных нет рядом. Дед недавно умер, а отец …
– Эх, отец, отец. Где же ты? Когда же ты появишься?
Жизнь наша с мамой продолжает идти своим чередом. Почти каждый вечер мама проводит со мной уроки. Учеба идёт легко. Может быть, потому что мне нравится заниматься по всем предметам. Хотя, больше всего, мне нравилось изучать языки. Они мне давались легко. Дома мы вообще говорили на иностранных языках. День на испанском, а на другой день на французском. Для игр времени не было, да и играть было не с кем. Потому что друзей теперь у меня нет. Дружить со мной, местные дети, как они говорили, с дворянской сволочью, не хотят. Теперь я уже привык работать в морге. Поначалу жуть как боялся покойников, но потом как-то быстро привык, перестал пугаться.
Как говорил дядя Федя, мёртвые тебя не обидят потому, что они уже не живые.
Такая жизнь закаляла меня. От регулярной физической работы моё тело стало наливаться мускулатурой. Думаю, я стал как-то взрослее своих сверстников. В своём доме мы жили, как на вулкане.
Кругом во дворе были враги. Постоянная жизнь в напряжении, давила на мать и очень сильно. Думаю, она давно бы перебралась со мной куда-нибудь в другое место, но этот дом был единственной ниточкой, по которой нас мог найти отец. Мать не раз мне говорила, что отец может найти нас только здесь. А когда найдёт, то мы покинем это ненавистное место. Когда она говорила об этом, её глаза зажигались блеском, словно в них переливался огонь. И даже в такие моменты казалось, что, появись сейчас отец, мать выбросит болезнь из себя. Я каждый день молил бога, чтобы мой папа вернулся, и тогда мама выздоровеет. А в бога я верил, ведь я был крещенным. А мать с дедом воспитывали меня верующим, православным человеком. Правда, в последнее время мать просила не говорить об этом никому.
Время летит быстро – Лаврентьев не заметил, как уже пролетел целый месяц. За этот месяц Лаврентьев вполне приспособился к местным условиям. Изучил новые выражения и слова, появившиеся после революции. В общем, он решил, что вполне вписался в реалии новой жизни. Он постоянно думал о своей семье. За этот месяц Андрей Сергеевич так и не подошёл к родным. Очень хотел, но не мог, не имел права. Это не позволяло правило. Всю жизнь он соблюдал это правило, и сейчас Лаврентьев не хотел отказываться от него. Он не был уверен на все сто процентов в своей безопасности. Временами полковник замечал что-то похожее на слежку, но не пытался уйти от нее, потому что, если уйдёшь от слежки, то противник решит, что наблюдение обнаружено. Ни в коем случае нельзя показать, что он знает о слежке. Сегодня Лаврентьев решил окончательно прояснить ситуацию. У него никак не уходила из головы мысль, что женщина-связник подставная. На явочной квартире его группу должен был встретить связник мужского пола. А именно мужчина 57 лет, очень худой, высокий, близорукий, сутулый. Нужно опять сходить на явочную квартиру и попробовать узнать всё о мужчине-связнике. Для того чтобы оторваться от слежки, полковник несколько раз прокатился на трамвае, а затем прошёлся по рынку. На рынке была очень сильная толчея, и можно, не вызывая подозрения, затеряться среди многочисленной толпы. Успешно избавившись от хвоста, Лаврентьев добрался до явочной квартиры.
– Ну вот и ладненько, – сказала заведующая и, взглянув на часы добавила испуганно. – Ой, заболталась я, мне ж на совещание бежать пора, да и вы бегите домой.
Вот уже несколько недель Тропинина работала санитаркой в морге. Всё это время она старалась не обращать внимания на трупы, но у неё это получалось плохо. Когда она оставалась одна в огромных помещениях морга, ей было безумно страшно. Анна Михайловна вздрагивала при каждом шорохе. А уж в комнаты, где хранились мертвецы, она заходила для уборки, прилагая все усилия воли. Но с каждым днём страх хоть и по не многу, но уменьшался. Потихонечку, очень-очень медленно, она привыкала к своей работе. С коллективом, благодаря своей начальнице, она нашла общий язык. Вредных и идейных здесь не было, и поэтому её никто не гнобил за её происхождение.
Тропинина выполняла свою работу старательно. Время отдыхать не было. Площадь всех помещений была огромной, по её меркам. До конца смены работу нужно было успеть закончить. Анне Михайловне приходилось работать как проклятой. Морг этой больницы обслуживал ещё и другие лечебные учреждения. Одно было плохо: количество трупов, привозимых в морг, увеличивалось и поэтому работать приходилось всё больше и больше. Работа Тропининой здесь страшно не нравилась, и поэтому она шла сюда по утрам, как на каторгу. Врачей в больницах было крайне мало. Штаты больниц были укомплектованы специалистами в среднем на 50 процентов. Снабжение больниц медикаментами было отвратительным. Из-за всех этих причин, оказать эффективную помощь в таких условиях было невозможно. Медицинскую помощь, кроме больниц, оказывали ещё частные доктора. Эти врачи, имеющие разрешения на свою деятельность, работали только за деньги. Лечиться у частных докторов могли только те больные, которые имели большие деньги. Большинство людей таких средств не имели, и это была одна из причин большой смертности населения города.
Поэтому, Тропининой пришлось всё более чаще помогать носильщикам трупов. Такая усиленная работа ухудшала её здоровье. Кашель постепенно усиливался. Нужно было что-то делать, и Анна Михайловна обратилась к доктору, который занимался частной практикой. Денег, которые она так копила, хватило только на самое простейшее обследование. По полученным данным, врач поставил только предварительный диагноз. Чтобы поставить окончательный диагноз, требовалось провести более тщательное обследование, но на него уже не было денег. Доктор назначил лечение по предварительному диагнозу, но Тропинина смогла выделить деньги только на какие-то травы. Хоть она пила эти дешёвые отвары, ей лучше не становилось. Силы её с каждым днём постепенно таяли. Приходя домой, она от страшной усталости заниматься домашним хозяйством уже не могла. Но у неё был сын, ему уже шёл девятый год. Конечно, ещё мал, но он уже умел многое: заготавливал дрова, убирался в комнате, теперь уже готовил пищу на печке под её присмотром. Сын Павел рос самостоятельным, умным мальчиком. Как образованная женщина и как мать, она понимала: сыну пора получать регулярное образование. В школу его устроить не удалось, так как его не хотели принимать из-за его происхождения. У них были документы лишенцев, по ним устроиться на учёбу в школу было практически невозможно. Ей ничего не оставалось, как самой дать Павлу первоначальное образование. Когда был ещё жив дед её сына, они вдвоём стали понемногу обучать Павла арифметике, чтению, русскому языку, даже начали обучать испанскому языку, а затем французскому. Очень хорошо, что решили начать обучение с испанского языка. Как правило, тот, кто научится испанскому языку, то следующие языки латинской грамматики изучит гораздо легче. Так и получилось, второй иностранный – французский – пошёл гораздо легче. Сейчас, как правило, приходя с работы, она отдыхала час другой, ожидая, когда Павел приготовит ужин. Готовить на печке еду Анна Михайловна разрешала только в своём присутствии. Она опасалась пожара, но, глядя на сына, как он ловко орудовал у печки, Тропинина подумывала разрешить сыну, готовить и в её отсутствие. После ужина, когда Анна Михайловна приходила в себя, она уже могла заниматься учёбой с сыном. Занимались они несколько часов. Можно было, конечно, и дольше, но она сильно уставала. Её Павлуша радовал мать своим стремлением к получению знаний. Поскольку сейчас у него не было друзей, то он всё свободное время отдавал учёбе или чтению книг. Иногда, когда, просто отдыхая, она наблюдала за сыном, то с удивлением замечала его упорство в достижении любой цели. Несмотря на свой возраст, он своим умом, своей рассудительностью был гораздо взрослее своих сверстников.
– Наверное, в отца, – думала Тропинина в такие минуты, – он тоже такой же устремлённый. А ведь ещё пару лет назад сын плакал, когда его во дворе их дома часто обижали из-за его происхождения. Павел не понимал, почему люди, взрослые и их дети, издеваются над ним и его матерью. Потихонечку она объясняла причины этого преследования. Долго и упорно учила его жить при таких тяжёлых условиях. Сын оказался очень смышлёным, и за последние два года он понял в меру своего возраста, как выживать в таком мире.
Павел с её помощью научился жить в условиях преследования плохими людьми. Теперь он уже твёрдо знал, когда нужно промолчать, а когда нужно отбиваться. Усвоил, что лишний раз лучше не показываться во дворе. Ничего, дай Бог, проживём как-нибудь, а там, глядишь, и её мужчина Андрей придёт. Гражданская война ещё в прошлом году закончилась.
Закончив работу, Тропинина ожидала, когда подойдёт Паша. Она кое-что прикупила в обеденный перерыв из продуктов. Вес приличный, сама она после окончания рабочей смены не могла уже таскать что-то тяжёлое. Тут дверь отворилась, и в каморку заскочил её сын.
– Ну что, матушка, ты закончила работу? – спросил он.
– Да, сынок, сейчас пойдём. Вот, возьми, успела в обед в лавку сходить. Там картошка и хлеб да немного крупы, – ответила Тропинина, указав при этом кивком головы на небольшой мешок.
Павел проворно подбежал, схватил мешок и радостно произнёс:
– Ого, да здесь килограммов семь будет, дней на пять, а может, и шесть хватит. А если ещё рыбки наловлю, то можно и на неделю растянуть.
Мешок был с самодельными широкими лямками. Анна Михайловна сама их пришивала, чтобы легче было таскать. Её сын ловко закинул рюкзак на плечи, немного поправил его, чтобы удобнее было нести, а затем, подойдя к Анне Михайловне уже с грузом за спиной, взял её за руку и ласково произнес:
– Пойдём, матушка, потихонечку.
Вот уже две недели я приходил со своей матерью на её работу в морг при большой больнице. С утра она начинала работать без меня. Мать, едва передвигаясь по помещению, работала шваброй, насколько хватало её сил. Самое главное, ей нужно было продержаться один час, так как в это время, иногда заходил проверять работу кто-нибудь из начальников. Но уже через час мама уходила в бытовку отлёживаться, а вместо неё продолжал работу я. Хотя я был здоров и вынослив, но сил у меня из-за моего возраста было значительно меньше взрослых. Поэтому для мытья полов я использовал ведро, наполненное водой лишь наполовину. Заведующая, конечно, знала, что вместо санитарки работает её сын. Я очень старался и мыл очень тщательно. Первое время у меня получалось не очень хорошо, но постепенно я делал мамину работу всё лучше и лучше. Может, из-за того, что помещения морга тщательно убирались, заведующая и не обращала внимания на меня. Вот и сейчас я старательно намывал полы.
– Жрать хочется, не могу уже. Может, уже двенадцать? – подумал я. Прислонив швабру к стене, пошёл к окну. Подойдя к окну, глянул на небо.
– Да, солнце стоит уже на полдень. Пора за обедом, – решил я и, схватив ведро и швабру, пошёл к матери в бытовку. Дойдя до неё и дёрнув дверь, увидел мать, сидящую на стульчике.
– Матушка, я пошёл в кочегарку. Ты как сейчас?
– Да ничего, сынок, голова уже не кружится.
– А, ну хорошо, тогда я побежал.
Мать кивнула головой. Выскочив из здания, я очутился в лучах солнца.
– Надо же, конец сентября, а лучики тёплые и небо чистое, что для Петрограда редкость. Как приятно, когда солнце греет.
Иду не спеша, наслаждаясь теплом. Глянул в даль, а там в небе убегают за горизонт мрачные тучки, открывая красивые небеса.
Засмотревшись на такую красоту, я чуть слышно произнес:
– Эх, хорошо-то как!
Кочегарка находилась недалеко, всего лишь в соседнем здании, поэтому я дошёл быстро.
По ступенькам спускаюсь к дверям кочегарки и рывком пытаюсь открыть её. Не удалось конечно, сил не хватает. Тогда я рванул уже двумя руками, и на этот раз дверь поддалась, и тут в лицо ударил поток тёплого воздуха. Там, в кочегарке, увидел заснувшего за столом старика.
– Здравствуйте, дядя Федя, я пришёл! – нарочно громко крикнул я.
Пока старик приходил в себя, я положил на печку кочегарки котелок с водой, а металлическую миску на стол.
– Вижу, что пришёл, – сказал открывший глаза дядя Федя.
– Ну, давай, Павлик, за работу, а я пока чугунок с картошкой поставлю. Любишь картоху в мундире?
– Ага, только с солью, – отвечаю ему.
– Ух ты какой, соль ему подавай. Ладно, дам тебе соли немного.
Надев толстые кожаные рукавицы, я сразу открыл нижнюю чугунную дверцу.
– Ух ты, сколько тут, – сказал я, когда, нагнувшись, увидел, сколько просыпалось угольного шлака сквозь решётку печи. Но ничего, бывало и более. Здесь жарко, и поэтому скидываю свой замазанный ватник. Потом беру железный скребок. Он сделан из тонкого металла и поэтому не особо тяжёлый, а значит, мне по силам, с его помощью выгребаю шлак из печи. Работаю около часа. За это время убираю весь шлак наружу и закрываю дверцу.
– Ух ты, как жарко, – говорю я, вытирая рукой со лба выступивший пот.
– Ничего, жар костей не ломит, – отвечает старик. – Давай доделывай работу, скоро картоха поспеет.
За восемь ходок я вытаскиваю весь шлак наверх и высыпаю на площадку для отходов. У дяди Феди болит поясница, когда он сильно нагибается. А когда убираешь шлак из печи, нужно очень сильно нагибаться. Для старика такие упражнения всё ровно что заниматься пыткой своего тела. Поэтому он договорился за кипяток и за отварную картошку, чтобы я выполнял эту работу.
А что ж, в обед нужно мать отваром поить, да и кормиться нам нужно. Да и дяде Феде помочь нужно, добрый он человек, не то, что другие.
– Ну всё, дядя Федь, закончил, – сказал я, тяжело дыша, весь мокрый от пота.
– Так, ты давай там ополоснись до пояса. Вода для умывальника подогрета, – сказал старик, и я удивлённо посмотрел на него. Раньше он так обо мне не заботился.
– Давай, давай, не смотри на меня так. Сейчас сентябрь, выйдешь такой потный, и всё, простуду прихватишь. Кто тогда мне тут работу делать будет?
Я кивнул ему головой и пошёл умываться. Залил в бачок умывальника тёплую и даже почти горячую воду. С наслаждением стал обливать себя этой водой, тут же протирая своё тело.
– Ну чего ты там возишься? Давай одевайся быстрей и иди отсель. Кто там мать кормить будет, – проворчал дед.
– Щас, дядя Федь, щас. Уже бегу, – ответил я.
Быстренько заварив для матери лечебные травы, сел за стол пообедать, сегодня едим картошку. Ем быстро, пора бежать, нужно дальше продолжать намывать. Ну вот наконец-то и вечер наступил, как всегда, быстро. Когда работаешь, время пролетает моментально. Вот так и проходят мои дни. Вот только с матерью что-то не то, с каждым днём ей становится всё хуже и хуже. Работать сейчас долго уже не может, силы постепенно покидают её. Всё чаще ловил на себе материнские взгляды, они были задумчивые и печальные.
Как мог, я помогал ей, и на работе, и дома по хозяйству. Жалко никого из родных нет рядом. Дед недавно умер, а отец …
– Эх, отец, отец. Где же ты? Когда же ты появишься?
Жизнь наша с мамой продолжает идти своим чередом. Почти каждый вечер мама проводит со мной уроки. Учеба идёт легко. Может быть, потому что мне нравится заниматься по всем предметам. Хотя, больше всего, мне нравилось изучать языки. Они мне давались легко. Дома мы вообще говорили на иностранных языках. День на испанском, а на другой день на французском. Для игр времени не было, да и играть было не с кем. Потому что друзей теперь у меня нет. Дружить со мной, местные дети, как они говорили, с дворянской сволочью, не хотят. Теперь я уже привык работать в морге. Поначалу жуть как боялся покойников, но потом как-то быстро привык, перестал пугаться.
Как говорил дядя Федя, мёртвые тебя не обидят потому, что они уже не живые.
Такая жизнь закаляла меня. От регулярной физической работы моё тело стало наливаться мускулатурой. Думаю, я стал как-то взрослее своих сверстников. В своём доме мы жили, как на вулкане.
Кругом во дворе были враги. Постоянная жизнь в напряжении, давила на мать и очень сильно. Думаю, она давно бы перебралась со мной куда-нибудь в другое место, но этот дом был единственной ниточкой, по которой нас мог найти отец. Мать не раз мне говорила, что отец может найти нас только здесь. А когда найдёт, то мы покинем это ненавистное место. Когда она говорила об этом, её глаза зажигались блеском, словно в них переливался огонь. И даже в такие моменты казалось, что, появись сейчас отец, мать выбросит болезнь из себя. Я каждый день молил бога, чтобы мой папа вернулся, и тогда мама выздоровеет. А в бога я верил, ведь я был крещенным. А мать с дедом воспитывали меня верующим, православным человеком. Правда, в последнее время мать просила не говорить об этом никому.
ГЛАВА 11
Время летит быстро – Лаврентьев не заметил, как уже пролетел целый месяц. За этот месяц Лаврентьев вполне приспособился к местным условиям. Изучил новые выражения и слова, появившиеся после революции. В общем, он решил, что вполне вписался в реалии новой жизни. Он постоянно думал о своей семье. За этот месяц Андрей Сергеевич так и не подошёл к родным. Очень хотел, но не мог, не имел права. Это не позволяло правило. Всю жизнь он соблюдал это правило, и сейчас Лаврентьев не хотел отказываться от него. Он не был уверен на все сто процентов в своей безопасности. Временами полковник замечал что-то похожее на слежку, но не пытался уйти от нее, потому что, если уйдёшь от слежки, то противник решит, что наблюдение обнаружено. Ни в коем случае нельзя показать, что он знает о слежке. Сегодня Лаврентьев решил окончательно прояснить ситуацию. У него никак не уходила из головы мысль, что женщина-связник подставная. На явочной квартире его группу должен был встретить связник мужского пола. А именно мужчина 57 лет, очень худой, высокий, близорукий, сутулый. Нужно опять сходить на явочную квартиру и попробовать узнать всё о мужчине-связнике. Для того чтобы оторваться от слежки, полковник несколько раз прокатился на трамвае, а затем прошёлся по рынку. На рынке была очень сильная толчея, и можно, не вызывая подозрения, затеряться среди многочисленной толпы. Успешно избавившись от хвоста, Лаврентьев добрался до явочной квартиры.
