Наконец одолев это причудливое сооружение, я смог стянуть её с себя. Протянув руку к спинке стула, аккуратно снял с него глаженные с вечера брюки. Эти брюки появились у меня недавно, достались в наследство от Вадима. Ему они оказались внезапно малы, а мне в самый раз. Старенькие они, конечно, но носить можно. Так что, надев эти брюки и накинув сверху рубаху со стоячим воротником, походив по комнате, я почувствовал запах картошки в мундире и сразу ощутил в животе призывный звук.
– Ого, картоха, – радостно сказал я, взглянув на эти две штучки с треснутой кожурой, потянулся к ним своими руками.
Хлоп! Мамина ладошка шлёпнула по моим рукам:
– Куда, ишь чего удумал, а кто мыться будет? Что, червей в животе захотел заиметь, а ну вон, сбегай за водой. Принесёшь – вот и умоешься.
Червей в животе мне иметь не хотелось и даже очень не хотелось. Как представил этих червей белых, длинных, больше метра, как рассказывала мать, то сразу же захотелось пойти очень тщательно умыться. Надев ботинки, переделанные ещё дедом из его старых ношеных сапог, двинулся к дверям.
– Мам, так может, я сразу два ведра принесу?
– Да ты что, сынок, тебе бы одно донести бы, а ты два! Иди скорей с одним ведром, а то картошка остынет.
Хмыкнул, но понял, что мать права. Мал ещё, сразу два ведра таскать. Мне только в апреле восемь лет стукнуло, и поэтому, взяв одно ведро, я выскочил из нашей подвальной комнаты.
Когда вышел во двор, то сразу же зажмурился: солнце заслепило глаза. Поставил ведро на землю и прикрыл ладошками лицо, давая привыкнуть глазам к сильному свету. У нас в подвальной комнате окошко небольшое, да и то на самом верху, у потолка. Поэтому в нашей комнатушке даже днём полумрак. Глаза, похоже, привыкли, и открыв их постепенно, обнаружил, что уже свет не режет. Схватил ведро и поплёлся не спеша к колонке, поглядывая по сторонам. А мимо меня шли озабоченные люди, наверное, на работу. Один гудок уже прошумел. Когда прогудит второй, люди должны быть на работе. Смотрю, из подъезда выходит мой друг Вадим с ведром в руках. Увидев меня, он махнул рукой. Я в ответ сделал то же самое, ну так положено, вроде как приветствие у мальчишек. К колонке я подошёл раньше его. Очереди не было, и, подставив ведро, нажал на рычаг. Мощная струя словно стрельнула, ударив по ведру.
– Доброе утро, Павел, – чинно поздоровался Вадим.
– Здравствуй, – ответил я ему, при этом, широко улыбнувшись.
– Ты куда так нарядился? – спросил Вадим, указывая глазами на свои бывшие брюки.
– Ты знаешь, вчера ходили в школу, где мама работает. Мама хотела, чтобы я пошёл в её школу, а там какой-то дядька, парторгом его зовут, обозвал меня лишенцем и сказал, что нечего мне делать в его школе. А сегодня пойдём в другую школу. Мама говорит, что меня, может быть, возьмут туда учиться.
Пока мы разговаривали, я не заметил, что вода уже заполнила моё ведро и стала вытекать из него.
– Вот, блин! Надо же, ставь, Вадим, своё ведро, – сказал я, убирая своё в сторону. – А ты-то почему не в школе?
– Да похоже, что уже отучились мы с Нюшей. Выгнали нас позавчера, – горько ответил Вадим, ставя своё ведро заполняться водой.
– Да ты что, это за что так, натворили чего?
– Да тоже обозвали лишенцами. Сказали, чтобы мы больше не приходили.
– Слушай, раз ты в школу не ходишь, давай завтра на Невку на рыбалку сходим. На рассвете здесь встретимся и туда, – предложил я, уже предвкушая будущую забаву.
Вадим загорелся, сразу глаза ожили:
– Слушай, я тогда и удочки, и донки возьму.
– Договорились. Ладно, до завтра, мне пора, а то мать ругаться будет, – кивнул ему на прощанье головой и пошёл быстрым шагом домой.
– Ну, где ты шляешься? Картошка совсем холодная стала, ешь быстрее и пойдём, –возмущённо сказала мать.
Поставив ведро на скамейку, взял ковш и слил из ведра в умывальник воды. Быстро помылся и побежал к столу. На тарелке я увидел те же самые две картошки.
– Мам, а ты что это, не ела что ли? Я уходил – было две штуки, пришёл – опять две штуки.
Мать тяжело вздохнула, хотела что-то сказать, поперхнулась и вдруг затряслась в кашле. Руки она прижимала к лицу, а в паузах между кашлем, пыталась побольше захватить воздуха. Наконец откашлявшись, она примерно минуту пыталась надышаться. Придя в себя, она скомандовала жёстким голосом,
– Ешь давай, Павел, я свои две штуки съела, когда ты ещё спал.
– Хорошо, мама, я быстро.
Я почему-то поверил ей, хотя где-то внутри было какое-то сомнение, но решил послушаться её. Испугался её кашля, не хотел её расстраивать. Завтрак я съел быстро.
Что это для меня две картошки, так, на один зубок. Вскоре мы уже вышли из арки нашего двора и повернули направо, в направлении трамвайной остановки. Я очень редко катался на этом транспорте, и, когда мы пошли в сторону остановки, у меня в душе всё заиграло. Прокатиться в трамвае сейчас – это был шик у детишек. Мама держала меня за руку и быстро передвигалась, мы стали проходить мимо остановки.
– Мам, ты куда, вот же остановка, – сам при этом встал и тяну её за руку, пытаясь остановить.
Наконец мама остановилась, затем она повернулась ко мне и сказала, строго и печально:
– Послушай, сын, ты уже большой и должен понять. Я для того, чтобы лечить дедушку, занимала денег, а теперь какое-то время мне придётся отдавать половину зарплаты за долги. Нам надо, понимаешь, Павел, надо экономить на всём, чем можем. Ты понял меня, сынок?
Поражённый услышанным, я молча кивнул головой, а потом, словно опомнившись, тут же выложил новость, что завтра иду с Вадимом на рыбалку и вообще буду часто ходить за рыбой. Пойманную рыбу можно будет обменять на продукты или продать. Услышав мои идеи по поводу рыбалки, мама заулыбалась и пошла уже дальше веселее. Шли мы недолго, прошли, наверное, минут двадцать. Я здесь никогда не был, поэтому и не знал, где находится школа. Только слова матери меня остановили.
– Павел, вот она, эта школа, – сказала матушка.
– Это школа? – воскликнул я. – Она такая большая.
– Ну тогда, ещё при императоре, здесь была женская гимназия и поэтому здесь учились только девочки. А сейчас здесь учатся мальчики, – ответила мама.
Открыв калитку из кованого железа, мы вошли на территорию большого двора, огороженного красивым металлическим забором. К единственным парадным дверям стояла очередь из взрослых с детьми. Дети были примерно восьми лет, а некоторые были, на мой взгляд, лет десяти, а может, одиннадцати. Когда мы подошли к концу очереди, мама спросила, кто крайний, у очень интеллигентного старичка с аккуратной бородкой и одетого в чистый, но очень поношенный костюм. Такой костюм одевали обычно старорежимники. Я прошелся глазами по людям, стоящим в этой очереди, и с удивлением увидел в ней ещё взрослых и детей, по которым сразу же можно определить, что они состояли из категории лишенцев. Но были в очереди в основном люди и из рабочей среды. Интеллигентный старичок очень вежливо пояснил нам, что он является крайним в очереди.
– А почему здесь очередь? – спросила мама.
– Потому что, сударыня, здесь единственная школа в районе, куда принимают лишенцев. В другие школы, как я ни пытался устроить своего внука, не смог. А в некоторых школах люди из приёмной комиссии, едва глянув на меня и внука, сразу говорили, что лишенцев не принимают, – ответил старик.
Осмотрев нас внимательным взглядом, старик только и хмыкнул:
– Похоже, что и вам пришлось походить в поисках школы, где принимают лишенцев.
Мать тяжело вздохнула и грустным голосом подтвердила его вывод.
– Да, мне сказали, что только в этой школе принимают детей из бывших. Здесь в этой школе учатся дети партийных работников и советских управленцев. Вот руководство и решило использовать образованных детей из семей лишенцев в качестве репетиторов на весь период учебы. Один ученик из бывших должен тянуть по всем предметам не менее двух детей из числа служащих, – с горечью сказала мама.
Старичок, услышав её слова, возмущённо крякнул:
– Ну надо же, и здесь просто так учиться не дадут! Вот, и придётся нашим детям, этих бездарей тащить наверх. Эх, что за жизнь настала, вот и придётся учить своих кровинушек самим. Вот только всё равно потом нужны будут документы об окончании школы и прохождении полного курса программы, – ворчал дед.
Я, услышав слова, что в этой школе будут учиться дети руководителей различного ранга, более пристально обратил своё внимание на этих детей. Действительно, они были упитаны и довольны жизнью, несмотря на свою одежду, подчеркивающую пролетарское происхождение. Она была добротной, из хорошей ткани, да и обувь, хоть и сапоги у большинства, но была тоже качественной. Время текло незаметно, очередь двигалась, но почему-то радости у меня не было. Да, дети и родители советских работников после комиссии выходили радостные, но вот когда выходили после комиссии лишенцы, то их реакция была совершенно противоположная. Дети лишенцев чуть ли не плакали, а их родители были совершенно расстроенные. Это меня пугало, несмотря на возраст, я смог догадаться, что лишенцев при мне, судя по всему, не приняли в школу. Наконец дошла очередь до старика с его молчаливым внуком. Они недолго там находились. И после того, как зашли туда, прошло не более одной минуты, а они уже вышли оттуда. Дедушка выскочил первым, а за ним его внук.
Старик размахивал руками и бубнил себе под нос:
– Я этого не оставлю. Они не имеют права.
Потом, обернувшись, остановился, подождал, когда подойдёт внук:
– Ничего, Ванюша, всё будет хорошо. Ну, а если на то пошло, сам буду тебя обучать.
Мама, увидев это, испугалась и замерла перед дверью, не решаясь заходить внутрь. Её размышления прервала какая-то упитанная тётка с таким же упитанным мальчиком лет десяти.
– Ну ты чего стоишь? Шуруй давай, не одна здесь. Нечего честной народ задерживать, –ворчливо произнесла она.
Едва только сказала последние слова, навалившись на нас своей мощной фигурой, втолкнула меня с матерью в помещение, где заседала комиссия. Дверь, словно обидевшись на такую наглость, протяжно застонала, и, когда мы оказались в помещении и отпустили дверь, она, возвращаясь, визгливо заскрипела. Вот так неожиданно мы оказались перед людьми, решающими судьбы учеников. Комиссия состояла из трех человек. По центру сидела мужеподобная женщина с короткой стрижкой. Похоже, она была главной, потому что, определив по нам, кто мы такие, сразу буркнула:
– Опять лишенцы, – и с какой-то злостью добавила. – Как же вы мне надоели. Всё лезете и лезете туда, куда вас не просят. Все места для лишенцев уже заняты.
– Вероника Никаноровна, может быть, устроим опрос по его знаниям. Нам ведь нужны репетиторы, – сказал тщедушный мужчина с бабочкой вместо галстука на шее.
– Нет, я сказала, и не перечь мне.
Она повернулась к третьему члену комиссии:
– Стёпа гони их в шею. Пускай других зовут.
Сердце моё от этих грубых слов словно упало куда-то. Мать же, всё поняв за эту минуту, просто обречённо повернулась и пошла на выход. Я тоже пошёл вслед за ней. До дома мы шли практически молча. Мне разговаривать не хотелось, а мать, наверное, от такой неудачи уже не знала, какими словами успокаивать меня. Только дома я пришёл в себя и, помня о предстоящей рыбалке, стал не спеша готовиться к «охоте на рыбу». У меня были две отличные удочки, я их сам сделал из орешника. Ну как сам, дед, когда ещё живой был, помогал советами. Лески на них были из шёлковой нити, я её окрасил в тёмный цвет, чтобы не отпугивать рыбу. Перья были хорошие, гусиные, поплавки из них получились то что надо. Любовно поглаживая удилище по отвесу, я не заметил, как ко мне сзади подошла мать, обняла меня и, поглаживая по голове, стала нежно успокаивающе говорить:
– Послушай, Павел, то, что тебя не взяли в школу, это не значит, что ты не будешь учиться. Я буду каждый день, как и прежде, заниматься с тобой. Будем продолжать учить испанский и французский, будем проходить арифметику, изучать русский язык и продолжать учиться правильному писанию. Только заниматься мы будем по вечерам, когда я буду приходить с работы и после ужина мы будем начинать занятия. Только ты, Паша, должен очень постараться. Когда-нибудь тебя всё равно возьмут в школу. Вот поэтому, ты, Павел, должен хорошо и даже очень хорошо учиться. Ты уже знаешь, что в школу принимает приёмная комиссия, и чем больше у тебя будет знаний, тем легче тебе будет поступить. Если ты им покажешь свои хорошие знания, то тебя могут взять как ученика репетитора. Будешь сам учиться и одновременно учить других детишек.
– Да, здорово, мам, придумали! Значит, тот, кто хочет учиться, будет сам учиться и учить тех ребят, кто не хочет учиться, – сказал я, ухмыляясь.
– Ну вроде того, – ответила мама, – а ты, я смотрю, на рыбалку собрался.
– Да, договорились с Вадимом завтра на рассвете на Невку сходить. Надо, кроме картошки, и рыбку поесть, всё ж прибыток будет.
– Дай-то Бог вам на завтра удачи! Мне завтра на работу, так что будь осторожен, меня рядом не будет, – сказала озабоченная мать.
Ночью я спал беспокойно, пару раз просыпался. Всё боялся проспать рассвет и опозориться перед Вадимом, да и подвести его не хотелось. Но всё вышло хорошо, рассвет я не прозевал. Наверное, именно внутренние часы меня разбудили тогда, когда солнце едва бросило свои лучи над городом. Долго собираться я не стал. Всё нужное было приготовлено ещё вчера с вечера. Две удочки стояли уже возле дверей. Там же лежал вещевой мешок с лямками. В нём – ведро, донка, бутылка с водой и сухой паёк в виде краюхи хлеба и двух картофелин. Ещё одна картофелина одиноко лежала в тарелке на столе, дожидаясь, когда я её съем. Это мама позаботилась, ночью она долго не могла заснуть. У неё начался приступ кашля, и, когда я уже засыпал, он всё ещё продолжался. Быстренько слопав свой немудрёный завтрак, я собрался и очень тихо, почти на цыпочках, покинул наше жильё. Очень боялся разбудить мать. Пускай поспит, у неё есть ещё часа три до подъёма. Дверь так же осторожно закрыл своим ключом, а потом, как ошалелый, по подвальным ступенькам выскочил наверх. Открыл заветную дверь и вылетел во двор.
–Ух ты, я первый, – подумал, довольный тем, что у колонки Вадима не видно, а значит, я вышел раньше. Вдохнув полной грудью, я поправил поаккуратней лямки вещевого мешка и только собрался пойти к колонке, как сзади я услышал голос:
– Ну что, пойдём что ли.
У меня от неожиданности аж сердце ёкнуло. Резко отскочив в сторону и одновременно оборачиваясь, увидел рядом с собой довольного, улыбающегося друга.
– Ты чего, чего так, у меня аж сердце в пятки ушло! – возмутился я.
– Ладно, извини, я устал у колонки стоять, вот и решил тебя тут подождать. Думаю, всё равно мимо дверей не пройдёт, а если не выйдет, то пойду разбужу. Ты ещё маленький, не привык рано вставать. – ответил с дружелюбной улыбкой Вадим.
– Ха, подумаешь, большой, всего на год-то и старше, – с небольшой обидой ответил я.
– Да ладно, ладно, мир, – сказал друг, протягивая руку.
– Мир, – уже остыв, ответил я, хлопнув своей ладошкой по его руке.
Место выбирали долго: то Вадиму не понравится, то мне. Один раз уже выбрали очень неплохое, да подошли взрослые мужики и попросту прогнали, надавав нам напоследок тумаков.
– Ого, картоха, – радостно сказал я, взглянув на эти две штучки с треснутой кожурой, потянулся к ним своими руками.
Хлоп! Мамина ладошка шлёпнула по моим рукам:
– Куда, ишь чего удумал, а кто мыться будет? Что, червей в животе захотел заиметь, а ну вон, сбегай за водой. Принесёшь – вот и умоешься.
Червей в животе мне иметь не хотелось и даже очень не хотелось. Как представил этих червей белых, длинных, больше метра, как рассказывала мать, то сразу же захотелось пойти очень тщательно умыться. Надев ботинки, переделанные ещё дедом из его старых ношеных сапог, двинулся к дверям.
– Мам, так может, я сразу два ведра принесу?
– Да ты что, сынок, тебе бы одно донести бы, а ты два! Иди скорей с одним ведром, а то картошка остынет.
Хмыкнул, но понял, что мать права. Мал ещё, сразу два ведра таскать. Мне только в апреле восемь лет стукнуло, и поэтому, взяв одно ведро, я выскочил из нашей подвальной комнаты.
Когда вышел во двор, то сразу же зажмурился: солнце заслепило глаза. Поставил ведро на землю и прикрыл ладошками лицо, давая привыкнуть глазам к сильному свету. У нас в подвальной комнате окошко небольшое, да и то на самом верху, у потолка. Поэтому в нашей комнатушке даже днём полумрак. Глаза, похоже, привыкли, и открыв их постепенно, обнаружил, что уже свет не режет. Схватил ведро и поплёлся не спеша к колонке, поглядывая по сторонам. А мимо меня шли озабоченные люди, наверное, на работу. Один гудок уже прошумел. Когда прогудит второй, люди должны быть на работе. Смотрю, из подъезда выходит мой друг Вадим с ведром в руках. Увидев меня, он махнул рукой. Я в ответ сделал то же самое, ну так положено, вроде как приветствие у мальчишек. К колонке я подошёл раньше его. Очереди не было, и, подставив ведро, нажал на рычаг. Мощная струя словно стрельнула, ударив по ведру.
– Доброе утро, Павел, – чинно поздоровался Вадим.
– Здравствуй, – ответил я ему, при этом, широко улыбнувшись.
– Ты куда так нарядился? – спросил Вадим, указывая глазами на свои бывшие брюки.
– Ты знаешь, вчера ходили в школу, где мама работает. Мама хотела, чтобы я пошёл в её школу, а там какой-то дядька, парторгом его зовут, обозвал меня лишенцем и сказал, что нечего мне делать в его школе. А сегодня пойдём в другую школу. Мама говорит, что меня, может быть, возьмут туда учиться.
Пока мы разговаривали, я не заметил, что вода уже заполнила моё ведро и стала вытекать из него.
– Вот, блин! Надо же, ставь, Вадим, своё ведро, – сказал я, убирая своё в сторону. – А ты-то почему не в школе?
– Да похоже, что уже отучились мы с Нюшей. Выгнали нас позавчера, – горько ответил Вадим, ставя своё ведро заполняться водой.
– Да ты что, это за что так, натворили чего?
– Да тоже обозвали лишенцами. Сказали, чтобы мы больше не приходили.
– Слушай, раз ты в школу не ходишь, давай завтра на Невку на рыбалку сходим. На рассвете здесь встретимся и туда, – предложил я, уже предвкушая будущую забаву.
Вадим загорелся, сразу глаза ожили:
– Слушай, я тогда и удочки, и донки возьму.
– Договорились. Ладно, до завтра, мне пора, а то мать ругаться будет, – кивнул ему на прощанье головой и пошёл быстрым шагом домой.
– Ну, где ты шляешься? Картошка совсем холодная стала, ешь быстрее и пойдём, –возмущённо сказала мать.
Поставив ведро на скамейку, взял ковш и слил из ведра в умывальник воды. Быстро помылся и побежал к столу. На тарелке я увидел те же самые две картошки.
– Мам, а ты что это, не ела что ли? Я уходил – было две штуки, пришёл – опять две штуки.
Мать тяжело вздохнула, хотела что-то сказать, поперхнулась и вдруг затряслась в кашле. Руки она прижимала к лицу, а в паузах между кашлем, пыталась побольше захватить воздуха. Наконец откашлявшись, она примерно минуту пыталась надышаться. Придя в себя, она скомандовала жёстким голосом,
– Ешь давай, Павел, я свои две штуки съела, когда ты ещё спал.
– Хорошо, мама, я быстро.
Я почему-то поверил ей, хотя где-то внутри было какое-то сомнение, но решил послушаться её. Испугался её кашля, не хотел её расстраивать. Завтрак я съел быстро.
Что это для меня две картошки, так, на один зубок. Вскоре мы уже вышли из арки нашего двора и повернули направо, в направлении трамвайной остановки. Я очень редко катался на этом транспорте, и, когда мы пошли в сторону остановки, у меня в душе всё заиграло. Прокатиться в трамвае сейчас – это был шик у детишек. Мама держала меня за руку и быстро передвигалась, мы стали проходить мимо остановки.
– Мам, ты куда, вот же остановка, – сам при этом встал и тяну её за руку, пытаясь остановить.
Наконец мама остановилась, затем она повернулась ко мне и сказала, строго и печально:
– Послушай, сын, ты уже большой и должен понять. Я для того, чтобы лечить дедушку, занимала денег, а теперь какое-то время мне придётся отдавать половину зарплаты за долги. Нам надо, понимаешь, Павел, надо экономить на всём, чем можем. Ты понял меня, сынок?
Поражённый услышанным, я молча кивнул головой, а потом, словно опомнившись, тут же выложил новость, что завтра иду с Вадимом на рыбалку и вообще буду часто ходить за рыбой. Пойманную рыбу можно будет обменять на продукты или продать. Услышав мои идеи по поводу рыбалки, мама заулыбалась и пошла уже дальше веселее. Шли мы недолго, прошли, наверное, минут двадцать. Я здесь никогда не был, поэтому и не знал, где находится школа. Только слова матери меня остановили.
– Павел, вот она, эта школа, – сказала матушка.
– Это школа? – воскликнул я. – Она такая большая.
– Ну тогда, ещё при императоре, здесь была женская гимназия и поэтому здесь учились только девочки. А сейчас здесь учатся мальчики, – ответила мама.
Открыв калитку из кованого железа, мы вошли на территорию большого двора, огороженного красивым металлическим забором. К единственным парадным дверям стояла очередь из взрослых с детьми. Дети были примерно восьми лет, а некоторые были, на мой взгляд, лет десяти, а может, одиннадцати. Когда мы подошли к концу очереди, мама спросила, кто крайний, у очень интеллигентного старичка с аккуратной бородкой и одетого в чистый, но очень поношенный костюм. Такой костюм одевали обычно старорежимники. Я прошелся глазами по людям, стоящим в этой очереди, и с удивлением увидел в ней ещё взрослых и детей, по которым сразу же можно определить, что они состояли из категории лишенцев. Но были в очереди в основном люди и из рабочей среды. Интеллигентный старичок очень вежливо пояснил нам, что он является крайним в очереди.
– А почему здесь очередь? – спросила мама.
– Потому что, сударыня, здесь единственная школа в районе, куда принимают лишенцев. В другие школы, как я ни пытался устроить своего внука, не смог. А в некоторых школах люди из приёмной комиссии, едва глянув на меня и внука, сразу говорили, что лишенцев не принимают, – ответил старик.
Осмотрев нас внимательным взглядом, старик только и хмыкнул:
– Похоже, что и вам пришлось походить в поисках школы, где принимают лишенцев.
Мать тяжело вздохнула и грустным голосом подтвердила его вывод.
– Да, мне сказали, что только в этой школе принимают детей из бывших. Здесь в этой школе учатся дети партийных работников и советских управленцев. Вот руководство и решило использовать образованных детей из семей лишенцев в качестве репетиторов на весь период учебы. Один ученик из бывших должен тянуть по всем предметам не менее двух детей из числа служащих, – с горечью сказала мама.
Старичок, услышав её слова, возмущённо крякнул:
– Ну надо же, и здесь просто так учиться не дадут! Вот, и придётся нашим детям, этих бездарей тащить наверх. Эх, что за жизнь настала, вот и придётся учить своих кровинушек самим. Вот только всё равно потом нужны будут документы об окончании школы и прохождении полного курса программы, – ворчал дед.
Я, услышав слова, что в этой школе будут учиться дети руководителей различного ранга, более пристально обратил своё внимание на этих детей. Действительно, они были упитаны и довольны жизнью, несмотря на свою одежду, подчеркивающую пролетарское происхождение. Она была добротной, из хорошей ткани, да и обувь, хоть и сапоги у большинства, но была тоже качественной. Время текло незаметно, очередь двигалась, но почему-то радости у меня не было. Да, дети и родители советских работников после комиссии выходили радостные, но вот когда выходили после комиссии лишенцы, то их реакция была совершенно противоположная. Дети лишенцев чуть ли не плакали, а их родители были совершенно расстроенные. Это меня пугало, несмотря на возраст, я смог догадаться, что лишенцев при мне, судя по всему, не приняли в школу. Наконец дошла очередь до старика с его молчаливым внуком. Они недолго там находились. И после того, как зашли туда, прошло не более одной минуты, а они уже вышли оттуда. Дедушка выскочил первым, а за ним его внук.
Старик размахивал руками и бубнил себе под нос:
– Я этого не оставлю. Они не имеют права.
Потом, обернувшись, остановился, подождал, когда подойдёт внук:
– Ничего, Ванюша, всё будет хорошо. Ну, а если на то пошло, сам буду тебя обучать.
Мама, увидев это, испугалась и замерла перед дверью, не решаясь заходить внутрь. Её размышления прервала какая-то упитанная тётка с таким же упитанным мальчиком лет десяти.
– Ну ты чего стоишь? Шуруй давай, не одна здесь. Нечего честной народ задерживать, –ворчливо произнесла она.
Едва только сказала последние слова, навалившись на нас своей мощной фигурой, втолкнула меня с матерью в помещение, где заседала комиссия. Дверь, словно обидевшись на такую наглость, протяжно застонала, и, когда мы оказались в помещении и отпустили дверь, она, возвращаясь, визгливо заскрипела. Вот так неожиданно мы оказались перед людьми, решающими судьбы учеников. Комиссия состояла из трех человек. По центру сидела мужеподобная женщина с короткой стрижкой. Похоже, она была главной, потому что, определив по нам, кто мы такие, сразу буркнула:
– Опять лишенцы, – и с какой-то злостью добавила. – Как же вы мне надоели. Всё лезете и лезете туда, куда вас не просят. Все места для лишенцев уже заняты.
– Вероника Никаноровна, может быть, устроим опрос по его знаниям. Нам ведь нужны репетиторы, – сказал тщедушный мужчина с бабочкой вместо галстука на шее.
– Нет, я сказала, и не перечь мне.
Она повернулась к третьему члену комиссии:
– Стёпа гони их в шею. Пускай других зовут.
Сердце моё от этих грубых слов словно упало куда-то. Мать же, всё поняв за эту минуту, просто обречённо повернулась и пошла на выход. Я тоже пошёл вслед за ней. До дома мы шли практически молча. Мне разговаривать не хотелось, а мать, наверное, от такой неудачи уже не знала, какими словами успокаивать меня. Только дома я пришёл в себя и, помня о предстоящей рыбалке, стал не спеша готовиться к «охоте на рыбу». У меня были две отличные удочки, я их сам сделал из орешника. Ну как сам, дед, когда ещё живой был, помогал советами. Лески на них были из шёлковой нити, я её окрасил в тёмный цвет, чтобы не отпугивать рыбу. Перья были хорошие, гусиные, поплавки из них получились то что надо. Любовно поглаживая удилище по отвесу, я не заметил, как ко мне сзади подошла мать, обняла меня и, поглаживая по голове, стала нежно успокаивающе говорить:
– Послушай, Павел, то, что тебя не взяли в школу, это не значит, что ты не будешь учиться. Я буду каждый день, как и прежде, заниматься с тобой. Будем продолжать учить испанский и французский, будем проходить арифметику, изучать русский язык и продолжать учиться правильному писанию. Только заниматься мы будем по вечерам, когда я буду приходить с работы и после ужина мы будем начинать занятия. Только ты, Паша, должен очень постараться. Когда-нибудь тебя всё равно возьмут в школу. Вот поэтому, ты, Павел, должен хорошо и даже очень хорошо учиться. Ты уже знаешь, что в школу принимает приёмная комиссия, и чем больше у тебя будет знаний, тем легче тебе будет поступить. Если ты им покажешь свои хорошие знания, то тебя могут взять как ученика репетитора. Будешь сам учиться и одновременно учить других детишек.
– Да, здорово, мам, придумали! Значит, тот, кто хочет учиться, будет сам учиться и учить тех ребят, кто не хочет учиться, – сказал я, ухмыляясь.
– Ну вроде того, – ответила мама, – а ты, я смотрю, на рыбалку собрался.
– Да, договорились с Вадимом завтра на рассвете на Невку сходить. Надо, кроме картошки, и рыбку поесть, всё ж прибыток будет.
– Дай-то Бог вам на завтра удачи! Мне завтра на работу, так что будь осторожен, меня рядом не будет, – сказала озабоченная мать.
Ночью я спал беспокойно, пару раз просыпался. Всё боялся проспать рассвет и опозориться перед Вадимом, да и подвести его не хотелось. Но всё вышло хорошо, рассвет я не прозевал. Наверное, именно внутренние часы меня разбудили тогда, когда солнце едва бросило свои лучи над городом. Долго собираться я не стал. Всё нужное было приготовлено ещё вчера с вечера. Две удочки стояли уже возле дверей. Там же лежал вещевой мешок с лямками. В нём – ведро, донка, бутылка с водой и сухой паёк в виде краюхи хлеба и двух картофелин. Ещё одна картофелина одиноко лежала в тарелке на столе, дожидаясь, когда я её съем. Это мама позаботилась, ночью она долго не могла заснуть. У неё начался приступ кашля, и, когда я уже засыпал, он всё ещё продолжался. Быстренько слопав свой немудрёный завтрак, я собрался и очень тихо, почти на цыпочках, покинул наше жильё. Очень боялся разбудить мать. Пускай поспит, у неё есть ещё часа три до подъёма. Дверь так же осторожно закрыл своим ключом, а потом, как ошалелый, по подвальным ступенькам выскочил наверх. Открыл заветную дверь и вылетел во двор.
–Ух ты, я первый, – подумал, довольный тем, что у колонки Вадима не видно, а значит, я вышел раньше. Вдохнув полной грудью, я поправил поаккуратней лямки вещевого мешка и только собрался пойти к колонке, как сзади я услышал голос:
– Ну что, пойдём что ли.
У меня от неожиданности аж сердце ёкнуло. Резко отскочив в сторону и одновременно оборачиваясь, увидел рядом с собой довольного, улыбающегося друга.
– Ты чего, чего так, у меня аж сердце в пятки ушло! – возмутился я.
– Ладно, извини, я устал у колонки стоять, вот и решил тебя тут подождать. Думаю, всё равно мимо дверей не пройдёт, а если не выйдет, то пойду разбужу. Ты ещё маленький, не привык рано вставать. – ответил с дружелюбной улыбкой Вадим.
– Ха, подумаешь, большой, всего на год-то и старше, – с небольшой обидой ответил я.
– Да ладно, ладно, мир, – сказал друг, протягивая руку.
– Мир, – уже остыв, ответил я, хлопнув своей ладошкой по его руке.
Место выбирали долго: то Вадиму не понравится, то мне. Один раз уже выбрали очень неплохое, да подошли взрослые мужики и попросту прогнали, надавав нам напоследок тумаков.
