Бэр заметил мальчишку рыкаря с кадавром и подозвал к себе. Дюк подошел, ведя под уздцы задыхающегося Переката. Бэр с жалостью посмотрел на кадавра:
— Загнал ты вороного. Он уже не отдышится.
На груди бэра поблескивал кленовый орден с кровавой каплей — такой можно было добыть только на Великом Просторе за особую храбрость. Лицо у бэра медное, гладкое, пышные желтые усы и брови не хуже усов делали его похожим на большого красивого жука-бронзовика. На боку у ветерана кобура, а в ней — роскошный коловрат 870 модели с перламутровыми вставками в рукояти и мушкой в виде пегаса. Дюк попытался возразить, мол, обойдется, надо бы только батареи зарядить и воды соленой дать. Бэр махнул на него рукой и распорядился, чтобы кадавру зарядили батареи, протянули контакты и дали сладкой воды напоследок. Дюк снова запротестовал, мол, вот еще, я сам. Но бэр не слушал и велел покормить мальчишку.
Кадавра увели за столовую, а рядом появилась толстая хлопотливая старушка, она, мягко подталкивая, отвела Дюка на летнюю веранду, усадила за столик с клеенкой и через минуту подала ещё теплые щи, три куска жареной колбасы с тушеной капустой, чай в пузатой кружке и смахнула слезу:
— Остатки сладки. Ты-то у нас последний гость.
Старушка всхлипнула, высыпала на стол горсть барбарисовых леденцов и потрепала Дюка по волосам. Дюк смутился: как с ребенком возятся, как будто бы и не война, и канонада стихла, остался только тихий шум будто бы мирной жизни и столбы дыма на горизонте — это свои сжигают деревни, чтобы не достались врагу. Да еще раненый постанывал за верандой, то и дело звал своего кадавра. “Аллегро, подойди, дружок!” — слабенько кричал он, когда тот проходил мимо. Но белый кадавр Аллегро не обращал на хозяина никакого внимания и, как стрелка по циферблату, шел себе по кругу.
На середину улицы вышел бэр, за ним пожилой солдат и юный лейтенант. За плечами солдата — ранцевый огнемет, в зубах — папироса. Огнемет был старинной модели, с большими баллонами защитного цвета, сейчас таких на вооружении уже не было. Дюк предположил, что эта игрушка из боевых запасов бэра, многие ветераны Простора с ума сходили по оружию, и здешний, видно, не исключение.
— Точно умеешь? — спросил бэр.
— Имею опыт, — ответил старый солдат.
В его молодые времена как раз такие огнеметы и были, наверное.
— Ну давай тогда, с Богом. Начни с моей усадьбы и как следует запали, я гостей не жду... А потом по улице пройдись.
Солдат кивнул, выплюнул окурок и пошел к усадьбе.
Дюк только доел колбасу и еще не допил чай, а бэрское гнездо уже вовсю полыхало. Огнеметчик возвращался, он шел вверх по улице, обдавал дома налево и направо оранжевыми струями, за его спиной высоко горело Журавлево. Дюк аккуратно и благодарно отрыгнул, допил чай и сунул в рот барбариску, первым делом она намертво прилипла к зубам. Бэр так и стоял посреди улицы и, казалось, любовался пожаром; позади тихонько плакала жена, глядя на мать, всхлипывал сынок. В толпе причитали и охали, видя, как один за другим вспыхивают их родные дома, но лицо бэра как будто не выражало никакого сожаления. “То ли ему мирная жизнь наскучила?” — подумал Дюк, разглядывая красивый пистолет в его кобуре — шестизарядный, под усиленный патрон, ограниченная серия, редкая вещь, оружие Чипа Кречета — его любимого героя из приключенческих фильмов про Северные Притоки. “Что, нравится? — спросил бэр, заметив внимание мальчишки. — На посмотри”. Усмехнувшись, он подошел и протянул Дюку пистолет, тот торопливо вытер ладони о гимнастерку, скривил гримасу знатока, взял пистолет и принялся его разглядывать, а бэр стянул у него со стола леденец и продолжил задумчиво глядеть на пожар.
Станция разгоралась быстро, уже чувствовался жар надвигающегося огня. Старцин что-то сказал бэру, тот обернулся к людям и коротко скомандовал:
— Все по машинам!
Потом повернулся к жене и велел, чтоб они с сыном садились в машину и ехали позади колонны, а он догонит их минут через десять с армейским грузовиком — видно, он решил, что покинет свою станцию последним. Жена было вцепилась ему в рукав, но встретила строгий взгляд из-под косматых бровей, взяла сына за руку и пошла к машине. Заработали двигатели, люди заняли места в кузовах грузовиков и в автобусе, колонна тронулась, последним поехал серый "Буфалон", с заднего сиденья папе махал мальчик. Бэр этого не видел. К нему подошел огнеметчик.
— У меня смеси на пару залпов осталось. Запалить столовку? Только раненого надо погрузить сначала.
Солдат показал на раненого рыкаря за верандой. Дюк уже спустился с крыльца и хотел вернуть пистолет хозяину, но вдруг заметил вдали движение на опушке леса, повыше того места, где колонна беженцев поднималась на холм. Дюк присмотрелся.
Из леса слева от дороги выбежали несколько бойцов, они двигались, еле передвигая ноги, некоторые были без оружия. Тут же послышался знакомый гул вражеских моторов, но прежде противника на опушку леса высыпало не меньше сотни солдат, все они молча удирали к лесу за дорогой. Вскоре следом показались и вездеходы Соло. Дюк насчитал восемь штук, они с ходу стали поливать из пулеметов в спину бегущим, и лишь несколько человек, из тех, кто бежали первыми, смогли скрыться в лесу за дорогой. Но хуже всего было то, что колонна с беженцами не успела перевалить через вершину холма: Соло появились прямо перед ними, и колонна остановилась.
Дюк услышал возглас, который не смог бы описать. Рядом стоял бэр и смотрел, как машина с его семьей съезжает на обочину, чуть не опрокидывается, из нее выскакивает жена, хватает сына за руку и бегом тащит его к лесу. Остальные беженцы высыпали из автобуса, поспрыгивали с грузовиков и стали разбегаться. Соло не стали по ним стрелять, несколько вездеходов отрезали беглецов от леса, окружили, кто-то, крича на ломаном ройском, приказал всем возвращаться к машинам, для убедительности поверх голов пустили пару очередей, люди сбились в кучу и побрели обратно к машинам.
Тем временем, ломая перед собой деревья, на опушку выехали два тяжёлых броневика и вышла цепь стрелков Соло, перед ними кучками ковыляли пленные.
Дюк поглядел на бэра и пожалел об этом: на его глазах, с хрустом барбарисового леденца, красивого бронзового жука давил невидимый каблук. Гордое лицо бэра превращалось в жидкую кашу с поломанной хитиновой скорлупой.
Бэр вдруг порывисто тронулся с места и пошел к колонне. Дюк, не зная, что делает, вцепился ему в руку, тот остановился, с трудом навелся на него пустыми глазами. Дюку нечего было сказать, он протянул бэру его коловрат. Бэр слабо оттолкнул руку и поплелся к колонне. Когда его заметили, он вытянул в небо ладони с растопыренными пальцами и закричал, что сдается.
Дюк быстро сообразил, что не хочет досматривать эту сцену до конца. Он побежал за угол столовой, к своему кадавру, и обнаружил того лежащим на боку без признаков жизни. Лейтенант со своими солдатами уже убежали, бросив грузовик, только по кругу всё одиноко ходил могучий кадавр Аллегро. Дюк повернулся туда, где лежал раненый. Рыкарь уже не стонал и не двигался, на его серых губах танцевала муха. Дюк подошел к покойнику, снял с его шеи жетон, достал боевую книжку из нагрудного кармана, накрыл плащом, побежал к Аллегро. Новый хозяин взлетел в кресло, дал разряд стременам и помчался на север по ковельской дороге, туда, куда ускакал Горват со своим звеном сорок минут назад.
5 мая. 911 года. Рыба-Кит.
11.
На обогретую ярким весенним солнцем землю опустился ясный безветренный вечер. Ковчег семнадцатого броне-духового полка “Хорон” стоял в укромной ложбине под массивной стеной старинной крепости. Здесь его никаким огнём с того берега было не достать. Главная пулеметная мачта ковчега была поднята так, что дозорный мог наблюдать пологий склон, спускавшийся к реке, и низкий северный берег, поросший раскидистыми ивами и изрезанный протоками. Западнее, в зеленоватых водах брода, ещё дымили сгоревшие боевые машины разбитой штурмовой колонны Соло. Этой ночью они попытались прорваться здесь, рассчитывая, на то что “Хорон” защищает мост под Хороводами, но прогадали и батарея ковчега прямой наводкой из засады размешал колонну в мелкой воде, как сахар в чае. Несколько часов назад прибыл сменный батальон. Бойцы немедленно взялись за обустройство позиций, копали окопы, готовили орудийные топосы в руинах древних стен и ставили взводные шатры на опушке темного елового леса. Когда сменщики закопаются как следует, поставят мины, натянут колючую проволоку, и займут боевые места, то 17-й бронедуховой сможет отойти на отдых и пополнение. Завтра они должны погрузиться в баржи на причале Василькова и отбыть по воде в тыл, под Ставроссу.
Ну а пока тихий вечер. Только на западе, под далеким чёрно-синим куском грозового неба, рокотал гром пополам с канонадой. Высоко на смотровой мачте негромко качал дозорную песню наводчик палубной батареи Полифемов — его гладкий усталый тенор мягко лился над вечерней тишиной. Он то слегка натягивал голос, как тетиву, и тот звенел переливчато, то отпускал его, и тогда улетали и затихали вдали протяжные стрелы высоких нот. Он не только пел, но и слушал голосом, не коснется ли где его распев вражеского железа, не наступит ли где на его песню вражеский сапог. Когда поёт свою песню дозорный и когда эта песня спокойна, как сейчас, то рыкарские сердца немного остывают и успокаиваются.
На пожарном ящике под орудийной башней сидел роевой гуляй-голова Горват. Раздетый по пояс, он сипло стонал, морщился и жевал молодые рыжие усы — позади него сутуло возвышался лекарь ковчега Свит. Он штопал плече Горвата, деловито и грубо, как будто это был вещмешок, а не живой человек. Много раз он бывал на Великом Просторе со своим полком, но за пару недель этой войны он отрезал и зашил больше, чем за все свои походы. Один только Горват уже третий раз попал под его кривую иглу. Ему и самому нравится ему летать кубарем с убитого кадавра, гореть и с рыком прорываться сквозь густые тучи осколков и пуль. Таких как он собирают в ударные звенья, а самого отчаянного выбирают голоп-головой.
На ступенях капитанской рубки расположился старший помощник Ригард Негреев. Уже неделю он командовал ковчегом вместо выбывшего по ранению старого капитана Дватова и по общему мнению команды хорошо справлялся. Сейчас Ригард записывал имена погибших однополчан, тех что были родом из Василькова. Список он собирался передать городскому голове, чтобы тот поскорее заказал поминальные песни павшим. Ригард сам был васильковским и всех своих земляков знал. Набралось в списке семь имен — много для городка, всех жителей которого тысячи две человек. И почти все население это обслуга крематория, хозяева и работники ритуальных салонов, погребальных лавок и мастерских по изготовлению венков, урн и табличек на священные ели, проститься первому разряду со своими павшими сынами здесь сумеют.
Поодаль в тени капитанской рубки сидел, закутавшись в чёрные крылья рыкарской бурки, полковой печальник(*) Гелла, он был неподвижен, только чётки в его длинных ухоженых пальцах отстукивали строфы васильевсковой поэмы. У печальника особый рыкарский дар — своим голосом он может навести на врага морок, как тихий сон пройти сквозь дозоры, разведать обстановку, добыть языка. Так запоёт печаль свою песню и катит ее перед собой через лес, через поле, через ночную реку, к вражеским порядкам. Вот ночь, часа три, спряталась за тучи луна, стоит вражеский дозор — четверо Соло на опушке леса не спят, не ленятся, как всегда внимательны и собраны, будто бы и не люди — мышь мимо них не проскочит. Вдруг на глаза их сходит задумчивость, память вспять идет, как будто бы слышится песня из прошлого, и на сердце ложится тоска. Вот уже один Соло позабыл свой дозор, опустил глаза, внутрь себя смотрит, носки ботинок разглядывает, о чём-то своём думает, вдруг раз, и ботинки у самого носа, дышать не получается и нечем, и кровь под щеку натекает. А это подошёл печаль со своей песней к самому посту, зачаровал бойцов, троим снял головы острым мечом, а четвертому накинул на шею аркан и увел за собой.
Тяжело петь эту песню, самому нужно держать много печали на сердце, нужно уметь не потерять тонкой голубой нити. Отвлечешься, и будто проснешься посреди дурного сна, тогда слетит вся невидимость с печальника, с врагов морок спадет, а сил уже мало останется, так мало, что уже не спастись. После таких походов печаль всё больше спит, и на привале, и в седле, и в лагере. В атаки они не ходят, хотя боевым рыком не обделены, но они должны беречь себя от веселой рыкарской ярости и хранить на сердце холодную грусть. В первом своем походе на Великий Простор юный роевой рыкарь Гелла чувствовал в боях тошноту, слабость и негодность к роевому делу. В одной из стычек задумчивого и миловидного рыкаря тяжело ранило в живот. Умирая, он увидел Василиска на дождевом облаке, тот насвистывал мелодию невыразимой красоты. Подоспели санитары и ввели раненому бальзамин.
Очнулся Гелла уже в столичном госпитале, он провел в бальзаминовой коме два месяца, ему удалили треть кишок и часть желудка. Первое, что он вспомнил, проснувшись, был василисков напев. На излечении Гелла научился понимать василисковы гимны и узнал из них, что если никогда не суетиться, расчесывать каждый день свои длинные, черные волосы по 400 раз каждой рукой, вычитывать по три псалма круговой поэмы, много думать о неотвратимости смерти, хрупкости красоты и о женщинах, то уподобишься Василиску и обретешь свой собственный сильный голос печали.
Спиной к двери духового отделения на ящике с патронами, плечом к плечу, сидели великаны Мамонт-Ной и Вар-Гуревич в полном броневом снаряжении и с тяжелыми оратайскими дробовиками на коленях. Мамонт-Ной даже шлема не снял, только приподнял забрало, чтоб дышалось свежее. Он уже встречался с Соло без брони, и ему не понравилось. Он не рыкарь, чтобы скакать под пулями в нарядном мундирчике. Это рыкарей у Варвароссы, как собак, а они с Варом — кованые оратаи, таких у родины мало, и не затем их всю жизнь учили войне и снаряжали сделанным под заказ дорогими доспехами, чтобы шальная пуля ценой в одну копейку оборвала драгоценную божичью жизнь.
Их штурмовое звено в составе 15-го запасного полка, куда они попали вместе с Варом, свой первый бой приняло 22 апреля под Бусеницами. Через неделю от их роты ни черта не осталось, а в ударном звене из десяти оратаев остались в строю трое. 28 апреля бегущие на запад дороги войны свели их с остатками 17-го рыбакитского полка. Два дня они вместе держали перекрёсток у деревни с каким-то лошадиным названием. В тех боях погибли старшина палубной команды ковчега и защитник духового отделения. Без крепких оратаев на палубе ковчег уязвим в ближнем бою, и Ной с Варом заняли места павших.
В двери духового отделения открылось окошко, из него пошёл пар, послышался усталый и мягкий, как молоко, голос:
— Ребята, я остудил машину, выпустите меня.
Мамонт-Ной поднялся, внимательно огляделся по сторонам.
— Можем? — крикнул он дозорному.
Полифемов тоже внимательно огляделся, окатил окрестности чутким распевом, прислушался и ответил:
— Выпускай, всё тихо.
Мамонт-Ной повернул ручки бронированной двери, достал из-за пазухи ключ на толстом шнуру, поочередно вставил, повернул его в четырех скважинах и потянул на себя дверь.
— Загнал ты вороного. Он уже не отдышится.
На груди бэра поблескивал кленовый орден с кровавой каплей — такой можно было добыть только на Великом Просторе за особую храбрость. Лицо у бэра медное, гладкое, пышные желтые усы и брови не хуже усов делали его похожим на большого красивого жука-бронзовика. На боку у ветерана кобура, а в ней — роскошный коловрат 870 модели с перламутровыми вставками в рукояти и мушкой в виде пегаса. Дюк попытался возразить, мол, обойдется, надо бы только батареи зарядить и воды соленой дать. Бэр махнул на него рукой и распорядился, чтобы кадавру зарядили батареи, протянули контакты и дали сладкой воды напоследок. Дюк снова запротестовал, мол, вот еще, я сам. Но бэр не слушал и велел покормить мальчишку.
Кадавра увели за столовую, а рядом появилась толстая хлопотливая старушка, она, мягко подталкивая, отвела Дюка на летнюю веранду, усадила за столик с клеенкой и через минуту подала ещё теплые щи, три куска жареной колбасы с тушеной капустой, чай в пузатой кружке и смахнула слезу:
— Остатки сладки. Ты-то у нас последний гость.
Старушка всхлипнула, высыпала на стол горсть барбарисовых леденцов и потрепала Дюка по волосам. Дюк смутился: как с ребенком возятся, как будто бы и не война, и канонада стихла, остался только тихий шум будто бы мирной жизни и столбы дыма на горизонте — это свои сжигают деревни, чтобы не достались врагу. Да еще раненый постанывал за верандой, то и дело звал своего кадавра. “Аллегро, подойди, дружок!” — слабенько кричал он, когда тот проходил мимо. Но белый кадавр Аллегро не обращал на хозяина никакого внимания и, как стрелка по циферблату, шел себе по кругу.
На середину улицы вышел бэр, за ним пожилой солдат и юный лейтенант. За плечами солдата — ранцевый огнемет, в зубах — папироса. Огнемет был старинной модели, с большими баллонами защитного цвета, сейчас таких на вооружении уже не было. Дюк предположил, что эта игрушка из боевых запасов бэра, многие ветераны Простора с ума сходили по оружию, и здешний, видно, не исключение.
— Точно умеешь? — спросил бэр.
— Имею опыт, — ответил старый солдат.
В его молодые времена как раз такие огнеметы и были, наверное.
— Ну давай тогда, с Богом. Начни с моей усадьбы и как следует запали, я гостей не жду... А потом по улице пройдись.
Солдат кивнул, выплюнул окурок и пошел к усадьбе.
Дюк только доел колбасу и еще не допил чай, а бэрское гнездо уже вовсю полыхало. Огнеметчик возвращался, он шел вверх по улице, обдавал дома налево и направо оранжевыми струями, за его спиной высоко горело Журавлево. Дюк аккуратно и благодарно отрыгнул, допил чай и сунул в рот барбариску, первым делом она намертво прилипла к зубам. Бэр так и стоял посреди улицы и, казалось, любовался пожаром; позади тихонько плакала жена, глядя на мать, всхлипывал сынок. В толпе причитали и охали, видя, как один за другим вспыхивают их родные дома, но лицо бэра как будто не выражало никакого сожаления. “То ли ему мирная жизнь наскучила?” — подумал Дюк, разглядывая красивый пистолет в его кобуре — шестизарядный, под усиленный патрон, ограниченная серия, редкая вещь, оружие Чипа Кречета — его любимого героя из приключенческих фильмов про Северные Притоки. “Что, нравится? — спросил бэр, заметив внимание мальчишки. — На посмотри”. Усмехнувшись, он подошел и протянул Дюку пистолет, тот торопливо вытер ладони о гимнастерку, скривил гримасу знатока, взял пистолет и принялся его разглядывать, а бэр стянул у него со стола леденец и продолжил задумчиво глядеть на пожар.
Станция разгоралась быстро, уже чувствовался жар надвигающегося огня. Старцин что-то сказал бэру, тот обернулся к людям и коротко скомандовал:
— Все по машинам!
Потом повернулся к жене и велел, чтоб они с сыном садились в машину и ехали позади колонны, а он догонит их минут через десять с армейским грузовиком — видно, он решил, что покинет свою станцию последним. Жена было вцепилась ему в рукав, но встретила строгий взгляд из-под косматых бровей, взяла сына за руку и пошла к машине. Заработали двигатели, люди заняли места в кузовах грузовиков и в автобусе, колонна тронулась, последним поехал серый "Буфалон", с заднего сиденья папе махал мальчик. Бэр этого не видел. К нему подошел огнеметчик.
— У меня смеси на пару залпов осталось. Запалить столовку? Только раненого надо погрузить сначала.
Солдат показал на раненого рыкаря за верандой. Дюк уже спустился с крыльца и хотел вернуть пистолет хозяину, но вдруг заметил вдали движение на опушке леса, повыше того места, где колонна беженцев поднималась на холм. Дюк присмотрелся.
Из леса слева от дороги выбежали несколько бойцов, они двигались, еле передвигая ноги, некоторые были без оружия. Тут же послышался знакомый гул вражеских моторов, но прежде противника на опушку леса высыпало не меньше сотни солдат, все они молча удирали к лесу за дорогой. Вскоре следом показались и вездеходы Соло. Дюк насчитал восемь штук, они с ходу стали поливать из пулеметов в спину бегущим, и лишь несколько человек, из тех, кто бежали первыми, смогли скрыться в лесу за дорогой. Но хуже всего было то, что колонна с беженцами не успела перевалить через вершину холма: Соло появились прямо перед ними, и колонна остановилась.
Дюк услышал возглас, который не смог бы описать. Рядом стоял бэр и смотрел, как машина с его семьей съезжает на обочину, чуть не опрокидывается, из нее выскакивает жена, хватает сына за руку и бегом тащит его к лесу. Остальные беженцы высыпали из автобуса, поспрыгивали с грузовиков и стали разбегаться. Соло не стали по ним стрелять, несколько вездеходов отрезали беглецов от леса, окружили, кто-то, крича на ломаном ройском, приказал всем возвращаться к машинам, для убедительности поверх голов пустили пару очередей, люди сбились в кучу и побрели обратно к машинам.
Тем временем, ломая перед собой деревья, на опушку выехали два тяжёлых броневика и вышла цепь стрелков Соло, перед ними кучками ковыляли пленные.
Дюк поглядел на бэра и пожалел об этом: на его глазах, с хрустом барбарисового леденца, красивого бронзового жука давил невидимый каблук. Гордое лицо бэра превращалось в жидкую кашу с поломанной хитиновой скорлупой.
Бэр вдруг порывисто тронулся с места и пошел к колонне. Дюк, не зная, что делает, вцепился ему в руку, тот остановился, с трудом навелся на него пустыми глазами. Дюку нечего было сказать, он протянул бэру его коловрат. Бэр слабо оттолкнул руку и поплелся к колонне. Когда его заметили, он вытянул в небо ладони с растопыренными пальцами и закричал, что сдается.
Дюк быстро сообразил, что не хочет досматривать эту сцену до конца. Он побежал за угол столовой, к своему кадавру, и обнаружил того лежащим на боку без признаков жизни. Лейтенант со своими солдатами уже убежали, бросив грузовик, только по кругу всё одиноко ходил могучий кадавр Аллегро. Дюк повернулся туда, где лежал раненый. Рыкарь уже не стонал и не двигался, на его серых губах танцевала муха. Дюк подошел к покойнику, снял с его шеи жетон, достал боевую книжку из нагрудного кармана, накрыл плащом, побежал к Аллегро. Новый хозяин взлетел в кресло, дал разряд стременам и помчался на север по ковельской дороге, туда, куда ускакал Горват со своим звеном сорок минут назад.
Глава 5.1
5 мая. 911 года. Рыба-Кит.
11.
На обогретую ярким весенним солнцем землю опустился ясный безветренный вечер. Ковчег семнадцатого броне-духового полка “Хорон” стоял в укромной ложбине под массивной стеной старинной крепости. Здесь его никаким огнём с того берега было не достать. Главная пулеметная мачта ковчега была поднята так, что дозорный мог наблюдать пологий склон, спускавшийся к реке, и низкий северный берег, поросший раскидистыми ивами и изрезанный протоками. Западнее, в зеленоватых водах брода, ещё дымили сгоревшие боевые машины разбитой штурмовой колонны Соло. Этой ночью они попытались прорваться здесь, рассчитывая, на то что “Хорон” защищает мост под Хороводами, но прогадали и батарея ковчега прямой наводкой из засады размешал колонну в мелкой воде, как сахар в чае. Несколько часов назад прибыл сменный батальон. Бойцы немедленно взялись за обустройство позиций, копали окопы, готовили орудийные топосы в руинах древних стен и ставили взводные шатры на опушке темного елового леса. Когда сменщики закопаются как следует, поставят мины, натянут колючую проволоку, и займут боевые места, то 17-й бронедуховой сможет отойти на отдых и пополнение. Завтра они должны погрузиться в баржи на причале Василькова и отбыть по воде в тыл, под Ставроссу.
Ну а пока тихий вечер. Только на западе, под далеким чёрно-синим куском грозового неба, рокотал гром пополам с канонадой. Высоко на смотровой мачте негромко качал дозорную песню наводчик палубной батареи Полифемов — его гладкий усталый тенор мягко лился над вечерней тишиной. Он то слегка натягивал голос, как тетиву, и тот звенел переливчато, то отпускал его, и тогда улетали и затихали вдали протяжные стрелы высоких нот. Он не только пел, но и слушал голосом, не коснется ли где его распев вражеского железа, не наступит ли где на его песню вражеский сапог. Когда поёт свою песню дозорный и когда эта песня спокойна, как сейчас, то рыкарские сердца немного остывают и успокаиваются.
На пожарном ящике под орудийной башней сидел роевой гуляй-голова Горват. Раздетый по пояс, он сипло стонал, морщился и жевал молодые рыжие усы — позади него сутуло возвышался лекарь ковчега Свит. Он штопал плече Горвата, деловито и грубо, как будто это был вещмешок, а не живой человек. Много раз он бывал на Великом Просторе со своим полком, но за пару недель этой войны он отрезал и зашил больше, чем за все свои походы. Один только Горват уже третий раз попал под его кривую иглу. Ему и самому нравится ему летать кубарем с убитого кадавра, гореть и с рыком прорываться сквозь густые тучи осколков и пуль. Таких как он собирают в ударные звенья, а самого отчаянного выбирают голоп-головой.
На ступенях капитанской рубки расположился старший помощник Ригард Негреев. Уже неделю он командовал ковчегом вместо выбывшего по ранению старого капитана Дватова и по общему мнению команды хорошо справлялся. Сейчас Ригард записывал имена погибших однополчан, тех что были родом из Василькова. Список он собирался передать городскому голове, чтобы тот поскорее заказал поминальные песни павшим. Ригард сам был васильковским и всех своих земляков знал. Набралось в списке семь имен — много для городка, всех жителей которого тысячи две человек. И почти все население это обслуга крематория, хозяева и работники ритуальных салонов, погребальных лавок и мастерских по изготовлению венков, урн и табличек на священные ели, проститься первому разряду со своими павшими сынами здесь сумеют.
Поодаль в тени капитанской рубки сидел, закутавшись в чёрные крылья рыкарской бурки, полковой печальник(*) Гелла, он был неподвижен, только чётки в его длинных ухоженых пальцах отстукивали строфы васильевсковой поэмы. У печальника особый рыкарский дар — своим голосом он может навести на врага морок, как тихий сон пройти сквозь дозоры, разведать обстановку, добыть языка. Так запоёт печаль свою песню и катит ее перед собой через лес, через поле, через ночную реку, к вражеским порядкам. Вот ночь, часа три, спряталась за тучи луна, стоит вражеский дозор — четверо Соло на опушке леса не спят, не ленятся, как всегда внимательны и собраны, будто бы и не люди — мышь мимо них не проскочит. Вдруг на глаза их сходит задумчивость, память вспять идет, как будто бы слышится песня из прошлого, и на сердце ложится тоска. Вот уже один Соло позабыл свой дозор, опустил глаза, внутрь себя смотрит, носки ботинок разглядывает, о чём-то своём думает, вдруг раз, и ботинки у самого носа, дышать не получается и нечем, и кровь под щеку натекает. А это подошёл печаль со своей песней к самому посту, зачаровал бойцов, троим снял головы острым мечом, а четвертому накинул на шею аркан и увел за собой.
Тяжело петь эту песню, самому нужно держать много печали на сердце, нужно уметь не потерять тонкой голубой нити. Отвлечешься, и будто проснешься посреди дурного сна, тогда слетит вся невидимость с печальника, с врагов морок спадет, а сил уже мало останется, так мало, что уже не спастись. После таких походов печаль всё больше спит, и на привале, и в седле, и в лагере. В атаки они не ходят, хотя боевым рыком не обделены, но они должны беречь себя от веселой рыкарской ярости и хранить на сердце холодную грусть. В первом своем походе на Великий Простор юный роевой рыкарь Гелла чувствовал в боях тошноту, слабость и негодность к роевому делу. В одной из стычек задумчивого и миловидного рыкаря тяжело ранило в живот. Умирая, он увидел Василиска на дождевом облаке, тот насвистывал мелодию невыразимой красоты. Подоспели санитары и ввели раненому бальзамин.
Очнулся Гелла уже в столичном госпитале, он провел в бальзаминовой коме два месяца, ему удалили треть кишок и часть желудка. Первое, что он вспомнил, проснувшись, был василисков напев. На излечении Гелла научился понимать василисковы гимны и узнал из них, что если никогда не суетиться, расчесывать каждый день свои длинные, черные волосы по 400 раз каждой рукой, вычитывать по три псалма круговой поэмы, много думать о неотвратимости смерти, хрупкости красоты и о женщинах, то уподобишься Василиску и обретешь свой собственный сильный голос печали.
Спиной к двери духового отделения на ящике с патронами, плечом к плечу, сидели великаны Мамонт-Ной и Вар-Гуревич в полном броневом снаряжении и с тяжелыми оратайскими дробовиками на коленях. Мамонт-Ной даже шлема не снял, только приподнял забрало, чтоб дышалось свежее. Он уже встречался с Соло без брони, и ему не понравилось. Он не рыкарь, чтобы скакать под пулями в нарядном мундирчике. Это рыкарей у Варвароссы, как собак, а они с Варом — кованые оратаи, таких у родины мало, и не затем их всю жизнь учили войне и снаряжали сделанным под заказ дорогими доспехами, чтобы шальная пуля ценой в одну копейку оборвала драгоценную божичью жизнь.
Их штурмовое звено в составе 15-го запасного полка, куда они попали вместе с Варом, свой первый бой приняло 22 апреля под Бусеницами. Через неделю от их роты ни черта не осталось, а в ударном звене из десяти оратаев остались в строю трое. 28 апреля бегущие на запад дороги войны свели их с остатками 17-го рыбакитского полка. Два дня они вместе держали перекрёсток у деревни с каким-то лошадиным названием. В тех боях погибли старшина палубной команды ковчега и защитник духового отделения. Без крепких оратаев на палубе ковчег уязвим в ближнем бою, и Ной с Варом заняли места павших.
В двери духового отделения открылось окошко, из него пошёл пар, послышался усталый и мягкий, как молоко, голос:
— Ребята, я остудил машину, выпустите меня.
Мамонт-Ной поднялся, внимательно огляделся по сторонам.
— Можем? — крикнул он дозорному.
Полифемов тоже внимательно огляделся, окатил окрестности чутким распевом, прислушался и ответил:
— Выпускай, всё тихо.
Мамонт-Ной повернул ручки бронированной двери, достал из-за пазухи ключ на толстом шнуру, поочередно вставил, повернул его в четырех скважинах и потянул на себя дверь.
