В его детском сердце смешивались восхищение и смутная, ещё не осознанная зависть. Ему тоже хотелось когда-нибудь стоять на этом помосте, принимать награды, слышать крики тысяч голосов.
Но он уже умел контролировать себя. Он наследник великой империи. Он должен учиться, ждать, становиться сильнее. И когда придёт его время, он докажет, что достоин короны.
Никто не заметил его волнения, только Хатшепсут на мгновение скользнула взглядом по его лицу и едва заметно улыбнулась. Она всё видела. А улыбка была обещанием: придёт время, и ты станешь тем, кем должен стать. Пока же смотри и учись.
Когда церемония закончилась и последний награждённый сошёл с помоста, Хатшепсут знаком подозвала Тию и Сенмута. Те поднялись на ступени, склонились в поклоне.
— Вы не получили мечей и щитов, — сказала царица, глядя на них сверху вниз. — Но без вас этой победы бы не было. Храм, который вы строите, — это тоже битва. Битва со временем. А то, что вы оба оставались в Фивах, придавало мне спокойствия и сил. Я верю вам и поэтому со спокойной совестью доверила всю страну. Благодарю вас.
Она протянула руку, и служанка подала ей два золотых браслета с изображением крылатого скарабея.
— Это вам. Носите и помните: вы — моя опора. Мне необходима ваша поддержка.
Тия и Сенмут, низко склонившись, с почтением и гордостью приняли дары. На площади уже зажигали факелы, начиналось ночное гулянье. Музыканты настраивали арфы, танцовщицы собирались в круги, слуги разливали вино. Праздник продолжался.
В разгар веселья, когда смех и песни разносились по всему дворцу, к Тие подошла одна из личных служанок Хатшепсут, та самая немая, которая всегда забирала её на тайные советы.
— Царица ждёт тебя, — жестом показала она.
Тия кивнула и, никем не замеченная, скользнула в боковой проход, ведущий в глубину дворца. Сенмут, занятый разговорами с несколькими вельможами, не заметил её ухода.
Она прошла по длинному коридору, мимо знакомых с детства колонн и фресок, мимо стражников, которые пропускали её без слов, и оказалась у двери, ведущей в малый кабинет царицы. Толкнула створку и вошла.
Здесь было прохладно и тихо. Высокий потолок, стены, расписанные сценами охоты и жертвоприношений, пол, выложенный полированными плитами из чёрного базальта. В центре — низкий столик из эбенового дерева, на нём кувшин с вином и две золотые чаши с изысканными узорами. У дальней стены, в нише, журчал маленький искусственный водоём, уносящийся на улицу к Нилу, откуда тянуло свежестью. Тростник и папирус росли в каменных кадках, и их зелёные листья мягко шуршали под слабым ветерком, создавая ощущение сада, спрятанного в сердце дворца.
Хатшепсут в простом льняном калазирисе с золотыми обводами сидела на низком диване, покрытом леопардовой шкурой. Она сняла немес, и волосы её свободно падали на плечи. Лицо было усталым, но спокойным, и в глазах светилось что-то тёплое, почти домашнее.
— Иди сюда, сядь, — сказала она, указывая на подушку рядом.
Тия опустилась, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает её. Царица налила вино, протянула золотую чашу.
— Мы победили, Тия, — сказала она.
— Амон всегда с вам. Вы не могли проиграть, Повелительница, — ответила Тия, и они выпили.
Молчали долго, глядя, как струится вода в водоёме. Потом Хатшепсут заговорила тихо, почти шёпотом:
— Знаешь, что я поняла в этом походе? Я поняла, что Египет не может жить только войной. Да, мы победили. Да, мы разбили их армию. Но сколько ещё таких войн впереди? Мы не можем покорить весь мир мечом. Его нужно покорять миром.
— Вы говорите о торговле? — спросила Тия.
— О торговле, о знаниях, о дружбе. О том, чтобы наш корабль шёл не только на юг, но и на восток, на запад, на север. Я хочу, чтобы в Фивах говорили на всех языках, чтобы в порту стояли корабли из Пунта и Крита, из Вавилона и Митанни. Чтобы наши мастера учились у чужеземцев, а чужеземцы — у нас.
Тия слушала, и её сердце начало биться учащенно.
— Строительство храма уже не остановить, — продолжала Хатшепсут. — Сенмут говорит, что потребуется ещё не один год, чтобы можно было считать его полностью готовым и освящать. А потом... потом начнётся новая жизнь. Для меня, для Египта, для тебя.
— Для меня?
— Да. Я хочу, чтобы ты возглавила посольство на восток. В Вавилон. Ты уже знаешь язык, ты умеешь договариваться, ты не боишься. И тебя там ждут.
Тия вздрогнула. Слова царицы отозвались в ней чем-то глубинным, непонятным.
— Почему вы говорите, что меня там ждут?
Хатшепсут помолчала, глядя на струи воды.
— Потому что каждый человек имеет право знать, откуда он родом. Твой отец не рассказал тебе всего. Мастер Небамон очень осторожный человек. Но я расскажу. Когда придёт время. А пока... пока достраивай храм. Набирайся сил. Мир велик, Тия. И ты должна его увидеть.
Тия хотела спросить, о чём говорит царица, но Хатшепсут поднялась, давая понять, что разговор окончен.
— Иди, отдохни. Завтра снова будем работать. На славу богам и для пользы людям. Вечность не ждёт.
Она улыбнулась так тепло, что у Тии защипало в глазах.
— Я сделаю всё, что вы скажете, Повелительница.
— Это так, моя девочка. Я тебе верю. Потому что ты — моя надежда. Иди.
Тия вышла в коридор, где всё ещё доносились отзвуки праздника. В руке она сжимала золотой браслет, подаренный царицей, и чувствовала, как бьётся сердце в унисон с далёкими барабанами. Ей снова предложено мечтать совершенно невероятными мечтами о далеких странах, проносящихся в её цветных снах. И какими-то непостижимыми были слова Повелительницы о происхождении, которые настоящим штормом отозвались в душе Тии. Она шла и мысли её беспорядочно и суетливо сменяли друг друга, не давая сосредоточиться. «Всё, надо лечь спать и не думать ни о чём до самого утра», — подумала, наконец, она и ускорила шаг.
Ночь после разговора с царицей Тия провела без сна. Она вернулась в свои покои во дворце, но не могла найти покоя. Мысли кружились, как мухи в жаркий день, натыкались друг на друга, разлетались и снова сходились в одной точке: слова Хатшепсут о её происхождении. Что она хотела сказать? Что знает? И почему об этом не говорил отец?
Под утро Тия всё же задремала, но сон был тревожным, полным обрывков чужих лиц, незнакомых городов и женщины с огненными волосами, которая тянула к ней руки, но исчезала, едва Тия делала шаг навстречу.
Проснулась она на рассвете, разбитая и решительная. Ей нужно было домой к отцу. Он должен помочь прояснить накопившиеся сомнения и просто успокоить её.
В мастерской Небамона привычно пахло деревом, воском и тишиной. Тия вошла без стука и замерла на пороге. Отец сидел за своим столом, но не работал — просто смотрел на маленькую статуэтку, которую держал в руках. Услышав шаги, он поднял голову, и Тия увидела в его глазах что-то, чего не замечала раньше. Словно он ждал её. Словно знал, что она придёт именно сегодня, именно в этот час. Он положил статуэтку на стол. Это была женская фигурка, вырезанная с такой старательностью и любовью, что казалось, она вот-вот оживёт. Женщина с распущенными волнами волос, с нездешними, чуть раскосыми глазами.
— Дочка! Здравствуй, моя Тия, — сказал он тихо. — Садись.
Она опустилась на табурет напротив, глядя на отца и не зная, с чего начать. Но Небамон заговорил первым.
— Мне надо с тобой поговорить. —Тия смотрела на фигурку, и сердце её забилось чаще.
— Мне тоже, отец. Вчера Повелительница как-то странно со мной поговорила. Она назвала тебя нерешительным. В чем? Я хочу знать, — прошептала она.
Небамон словно стряхнул с себя связывающие его оковы, пристально посмотрел на Тию и промолвил, указывая на статуэтку:
— Это твоя мать. Её имя Шамхат.
Небамон достал из выдвижного ящика стола маленький льняной свёрток и подал Тие. Она развернула ткань и замерла. На ладони лежал лазуритовый скарабей — не египетской работы. Чужие письмена, незнакомые символы, тончайшая резьба, изображающая женщину с распущенными волосами, сидящую на троне в окружении звёзд.
— Сделал фигурку я. Но оставила её для тебя она, когда уходила.
Тия взяла скарабея, чувствуя, как камень теплеет в её руке.
— Расскажи мне всё, — попросила она. — С самого начала.
И Небамон рассказывал. О своей поездке в Вавилон, о храме Милитты, о празднике Акиту, где он впервые увидел верховную жрицу с огненными волосами. О ночи, которая перевернула его жизнь, о тайных встречах у реки, о побеге через пустыню, о трёх годах счастья в Фивах. И о той ночи, когда пришли посланцы и Шамхат ушла, чтобы спасти его и маленькую Тию.
— Она жива, — закончил Небамон, и голос его дрогнул. — Она вернулась в Вавилон и вновь стала верховной жрицей. Она следила за тобой все эти годы. Вавилонские купцы привозили ей вести. Она знает, кем ты стала. И она гордится тобой.
Тия сидела неподвижно, сжимая в руках скарабея. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.
— Почему ты не сказал раньше? — спросила она, и голос её дрожал.
— Я поклялся себе, что скажу только тогда, когда ты станешь достаточно сильной, чтобы выдержать это. Когда сможешь сама выбирать, что делать дальше. — Он взял её руки в свои. — Ты выросла, дочка. Прошла через тьму, через войну, через смерть. Ты стала сильной. И теперь ты должна знать.
— Расскажи мне ещё, — попросила она. — Всё. Каждую мелочь. Как она смеялась, как пахли её волосы, какие песни она пела. Я хочу знать всё.
И Небамон рассказывал. До самого рассвета, пока первые лучи солнца не позолотили верхушки пальм, он говорил о женщине, которую любил больше жизни. О её огненных волосах, о её мудрости, о её нежности. О том, как она учила его вавилонским письменам, как они мечтали о будущем, как строили планы, которым не суждено было сбыться.
А Тия слушала, впитывая каждое слово, и в душе её росло новое, неведомое чувство. Не тоска, не горечь, а что-то другое — предвкушение.
— Я хочу увидеть её, — сказала Тия без малейшего сомнения.
Небамон кивнул, будто ждал этих слов.
— Тогда иди к царице. Она ждёт тебя. У неё есть, что тебе рассказать.
Тия нашла Хатшепсут в малом кабинете, где они разговаривали накануне. Царица сидела на низком диване, покрытом леопардовой шкурой, и читала свиток, но, услышав шаги, отложила его в сторону. В простом платье из льна цвета слоновой кости, украшения, как всегда тщательно подобраны, а тонкий золотой обруч на лбу удерживал волосы, собранные в низкий узел. Красивое волевое лицо царицы было спокойно, но в уголках глаз залегла едва заметные складки раздумий. За окнами кабинета занимался полдень, и солнечный свет, проходя сквозь решётчатые ставни, ложился на пол длинными полосами, в которых танцевали пылинки. Вода в искусственном водоёме струилась так же мерно, пахло цветущим папирусом и тишиной.
— Повелительница, вы знали, — тревожно сказала Тия, входя. И это был не вопрос.
— Знала, — спокойно ответила царица, указывая ей на место рядом. — С того самого дня, как ты впервые пришла во дворец с отцом. Твои волосы, твои глаза и твой талант — они были слишком необычны для дочери пусть и талантливого, но всё же простого мастера... Мои люди, бывавшие в Вавилоне, принесли весть о верховной жрице богини Милитты, которая когда-то бежала с египетским мастером и жила здесь под египетским именем. Тогда сомнений у меня не осталось.
— И вы молчали? — Тия опустилась на подушку. Её голос прозвучал глуше, чем ей хотелось. Она смотрела на царицу, и смесь чувств от гнева до благодарности не давали сосредоточиться на каком-то одном.
— Я ждала. — Хатшепсут откинулась на спинку дивана. — Твой отец, заботяь о тебе, очень сильно просил не торопить события. Он хотел, чтобы ты выросла, окрепла, чтобы новость о матери не сломала тебя. — Она помолчала, глядя на струящуюся воду, на зелёные стебли папируса, колышущиеся от лёгкого сквозняка. — Я поняла его и согласилась с просьбой. Поверь, мне самой известно, как тяжело нести груз прошлого, когда ты ещё ребёнок.
Тия молчала, сжимая в руках лазуритового скарабея. Камень был гладким, прохладным, чуть влажным от пота её ладоней. Она не решалась поднять глаза.
— Почему вы сказали мне сейчас? — спросила она наконец с твёрдостью, которую в ней так ценила Хатшепсут.
Царица поднялась с дивана, подошла к окну, отодвинула тяжёлую занавесь. Свет хлынул в комнату, заливая всё вокруг золотистым сиянием. В этом свете лицо Хатшепсут казалось вырезанным из слоновой кости — красивым, спокойным, но с глубокими тенями под глазами, которые не могли скрыть ни, искусно наложенная краска, ни радость от недавней победы. Её платье, просвечивая на солнце, струилось по стройному и гибкому стану.
— Потому что пришло время. — Хатшепсут повернулась к ней. — Ты передашь Сенмуту все твои замыслы и все твои мечты о храме, Тия, а сама закончишь, те работы, что тебе дороги. Которые без твоего участия, никто не сможет завершить. А потом отправишься в Вавилон. И не как беглянка, не как искательница потерянной матери. Как посланница Египта. Как моя посланница. Ты установишь торговые связи, заключишь договоры, привезёшь сюда в Египет новые знания. И... ты найдёшь свою мать.
Тия молчала, осмысливая услышанное.
— А если она не захочет меня видеть? — Тия подняла голову, широко открыв, свои круглые глаза.
Хатшепсут, обернувшись, на мгновение замерла, увидев совершенно детское выражение лица девушки.
— Захочет, — твёрдо и без сомнений сказала царица. Она вернулась к дивану, села рядом, положила руку на плечо Тии. Жест был простым, почти материнским. — Она ждала этого шестнадцать лет. И мне, кажется, я знаю, что значит для матери желание видеть своего ребенка.
Тия почувствовала прикосновение её ладони, оно показалось ей теплее любых слов. Она подняла глаза на царицу, и впервые за много дней сделала это без тревоги, без напряжения, лишь с тихой, глубокой благодарностью.
— Я сделаю всё, что вы скажете, — прошептала она.
Хатшепсут улыбнулась, и Тия вдруг часто-часто заморгала полными слёз глазами.
Оставив царицу, Тия не пошла в свои покои. Она вышла из дворца через запасной выход, миновала сады, где служанки собирали в корзины опавшие лепестки роз, и направилась к сокровищнице, в старый дворик, где пахло сухой землёй, глиной и тишиной. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на каменные плиты, делая их похожими на чёрные полосы. Прозрачный и тёплый воздух был пропитан лёгким ароматом полыни, росшей у стен.
Ра'уф сидел на своей скамье, прислонившись спиной к шершавой глиняной стене, и перебирал чётки. На нём была льняной схенти и тонкий шарф на шее — он не менял своих привычек даже в праздничные дни. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, было спокойно. Едва Тия ступила во двор, он повернул голову в её сторону. Слепые глаза смотрели куда-то поверх её плеча.
— В ожидании тебя я даже заскучал, — сказал он, не поворачивая головы. Скрипучий голос прозвучал без привычной суровости.
— Вы все ждали, — усмехнулась Тия, опускаясь рядом на потёртую скамью. Её платье — праздничное, расшитое золотом — нелепо смотрелось в этой обстановке, среди пыли и старого камня, но она не обращала на это внимания. — Ты тоже знал?
— Я много чего знаю, — уклончиво ответил он, продолжая перебирать чётки. Его пальцы, узловатые, с выступающими суставами, двигались мерно, словно отсчитывая время.
Но он уже умел контролировать себя. Он наследник великой империи. Он должен учиться, ждать, становиться сильнее. И когда придёт его время, он докажет, что достоин короны.
Никто не заметил его волнения, только Хатшепсут на мгновение скользнула взглядом по его лицу и едва заметно улыбнулась. Она всё видела. А улыбка была обещанием: придёт время, и ты станешь тем, кем должен стать. Пока же смотри и учись.
***
Когда церемония закончилась и последний награждённый сошёл с помоста, Хатшепсут знаком подозвала Тию и Сенмута. Те поднялись на ступени, склонились в поклоне.
— Вы не получили мечей и щитов, — сказала царица, глядя на них сверху вниз. — Но без вас этой победы бы не было. Храм, который вы строите, — это тоже битва. Битва со временем. А то, что вы оба оставались в Фивах, придавало мне спокойствия и сил. Я верю вам и поэтому со спокойной совестью доверила всю страну. Благодарю вас.
Она протянула руку, и служанка подала ей два золотых браслета с изображением крылатого скарабея.
— Это вам. Носите и помните: вы — моя опора. Мне необходима ваша поддержка.
Тия и Сенмут, низко склонившись, с почтением и гордостью приняли дары. На площади уже зажигали факелы, начиналось ночное гулянье. Музыканты настраивали арфы, танцовщицы собирались в круги, слуги разливали вино. Праздник продолжался.
***
В разгар веселья, когда смех и песни разносились по всему дворцу, к Тие подошла одна из личных служанок Хатшепсут, та самая немая, которая всегда забирала её на тайные советы.
— Царица ждёт тебя, — жестом показала она.
Тия кивнула и, никем не замеченная, скользнула в боковой проход, ведущий в глубину дворца. Сенмут, занятый разговорами с несколькими вельможами, не заметил её ухода.
Она прошла по длинному коридору, мимо знакомых с детства колонн и фресок, мимо стражников, которые пропускали её без слов, и оказалась у двери, ведущей в малый кабинет царицы. Толкнула створку и вошла.
Здесь было прохладно и тихо. Высокий потолок, стены, расписанные сценами охоты и жертвоприношений, пол, выложенный полированными плитами из чёрного базальта. В центре — низкий столик из эбенового дерева, на нём кувшин с вином и две золотые чаши с изысканными узорами. У дальней стены, в нише, журчал маленький искусственный водоём, уносящийся на улицу к Нилу, откуда тянуло свежестью. Тростник и папирус росли в каменных кадках, и их зелёные листья мягко шуршали под слабым ветерком, создавая ощущение сада, спрятанного в сердце дворца.
Хатшепсут в простом льняном калазирисе с золотыми обводами сидела на низком диване, покрытом леопардовой шкурой. Она сняла немес, и волосы её свободно падали на плечи. Лицо было усталым, но спокойным, и в глазах светилось что-то тёплое, почти домашнее.
— Иди сюда, сядь, — сказала она, указывая на подушку рядом.
Тия опустилась, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает её. Царица налила вино, протянула золотую чашу.
— Мы победили, Тия, — сказала она.
— Амон всегда с вам. Вы не могли проиграть, Повелительница, — ответила Тия, и они выпили.
Молчали долго, глядя, как струится вода в водоёме. Потом Хатшепсут заговорила тихо, почти шёпотом:
— Знаешь, что я поняла в этом походе? Я поняла, что Египет не может жить только войной. Да, мы победили. Да, мы разбили их армию. Но сколько ещё таких войн впереди? Мы не можем покорить весь мир мечом. Его нужно покорять миром.
— Вы говорите о торговле? — спросила Тия.
— О торговле, о знаниях, о дружбе. О том, чтобы наш корабль шёл не только на юг, но и на восток, на запад, на север. Я хочу, чтобы в Фивах говорили на всех языках, чтобы в порту стояли корабли из Пунта и Крита, из Вавилона и Митанни. Чтобы наши мастера учились у чужеземцев, а чужеземцы — у нас.
Тия слушала, и её сердце начало биться учащенно.
— Строительство храма уже не остановить, — продолжала Хатшепсут. — Сенмут говорит, что потребуется ещё не один год, чтобы можно было считать его полностью готовым и освящать. А потом... потом начнётся новая жизнь. Для меня, для Египта, для тебя.
— Для меня?
— Да. Я хочу, чтобы ты возглавила посольство на восток. В Вавилон. Ты уже знаешь язык, ты умеешь договариваться, ты не боишься. И тебя там ждут.
Тия вздрогнула. Слова царицы отозвались в ней чем-то глубинным, непонятным.
— Почему вы говорите, что меня там ждут?
Хатшепсут помолчала, глядя на струи воды.
— Потому что каждый человек имеет право знать, откуда он родом. Твой отец не рассказал тебе всего. Мастер Небамон очень осторожный человек. Но я расскажу. Когда придёт время. А пока... пока достраивай храм. Набирайся сил. Мир велик, Тия. И ты должна его увидеть.
Тия хотела спросить, о чём говорит царица, но Хатшепсут поднялась, давая понять, что разговор окончен.
— Иди, отдохни. Завтра снова будем работать. На славу богам и для пользы людям. Вечность не ждёт.
Она улыбнулась так тепло, что у Тии защипало в глазах.
— Я сделаю всё, что вы скажете, Повелительница.
— Это так, моя девочка. Я тебе верю. Потому что ты — моя надежда. Иди.
Тия вышла в коридор, где всё ещё доносились отзвуки праздника. В руке она сжимала золотой браслет, подаренный царицей, и чувствовала, как бьётся сердце в унисон с далёкими барабанами. Ей снова предложено мечтать совершенно невероятными мечтами о далеких странах, проносящихся в её цветных снах. И какими-то непостижимыми были слова Повелительницы о происхождении, которые настоящим штормом отозвались в душе Тии. Она шла и мысли её беспорядочно и суетливо сменяли друг друга, не давая сосредоточиться. «Всё, надо лечь спать и не думать ни о чём до самого утра», — подумала, наконец, она и ускорила шаг.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Скарабей из Вавилона
Ночь после разговора с царицей Тия провела без сна. Она вернулась в свои покои во дворце, но не могла найти покоя. Мысли кружились, как мухи в жаркий день, натыкались друг на друга, разлетались и снова сходились в одной точке: слова Хатшепсут о её происхождении. Что она хотела сказать? Что знает? И почему об этом не говорил отец?
Под утро Тия всё же задремала, но сон был тревожным, полным обрывков чужих лиц, незнакомых городов и женщины с огненными волосами, которая тянула к ней руки, но исчезала, едва Тия делала шаг навстречу.
Проснулась она на рассвете, разбитая и решительная. Ей нужно было домой к отцу. Он должен помочь прояснить накопившиеся сомнения и просто успокоить её.
***
В мастерской Небамона привычно пахло деревом, воском и тишиной. Тия вошла без стука и замерла на пороге. Отец сидел за своим столом, но не работал — просто смотрел на маленькую статуэтку, которую держал в руках. Услышав шаги, он поднял голову, и Тия увидела в его глазах что-то, чего не замечала раньше. Словно он ждал её. Словно знал, что она придёт именно сегодня, именно в этот час. Он положил статуэтку на стол. Это была женская фигурка, вырезанная с такой старательностью и любовью, что казалось, она вот-вот оживёт. Женщина с распущенными волнами волос, с нездешними, чуть раскосыми глазами.
— Дочка! Здравствуй, моя Тия, — сказал он тихо. — Садись.
Она опустилась на табурет напротив, глядя на отца и не зная, с чего начать. Но Небамон заговорил первым.
— Мне надо с тобой поговорить. —Тия смотрела на фигурку, и сердце её забилось чаще.
— Мне тоже, отец. Вчера Повелительница как-то странно со мной поговорила. Она назвала тебя нерешительным. В чем? Я хочу знать, — прошептала она.
Небамон словно стряхнул с себя связывающие его оковы, пристально посмотрел на Тию и промолвил, указывая на статуэтку:
— Это твоя мать. Её имя Шамхат.
Небамон достал из выдвижного ящика стола маленький льняной свёрток и подал Тие. Она развернула ткань и замерла. На ладони лежал лазуритовый скарабей — не египетской работы. Чужие письмена, незнакомые символы, тончайшая резьба, изображающая женщину с распущенными волосами, сидящую на троне в окружении звёзд.
— Сделал фигурку я. Но оставила её для тебя она, когда уходила.
Тия взяла скарабея, чувствуя, как камень теплеет в её руке.
— Расскажи мне всё, — попросила она. — С самого начала.
И Небамон рассказывал. О своей поездке в Вавилон, о храме Милитты, о празднике Акиту, где он впервые увидел верховную жрицу с огненными волосами. О ночи, которая перевернула его жизнь, о тайных встречах у реки, о побеге через пустыню, о трёх годах счастья в Фивах. И о той ночи, когда пришли посланцы и Шамхат ушла, чтобы спасти его и маленькую Тию.
— Она жива, — закончил Небамон, и голос его дрогнул. — Она вернулась в Вавилон и вновь стала верховной жрицей. Она следила за тобой все эти годы. Вавилонские купцы привозили ей вести. Она знает, кем ты стала. И она гордится тобой.
Тия сидела неподвижно, сжимая в руках скарабея. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.
— Почему ты не сказал раньше? — спросила она, и голос её дрожал.
— Я поклялся себе, что скажу только тогда, когда ты станешь достаточно сильной, чтобы выдержать это. Когда сможешь сама выбирать, что делать дальше. — Он взял её руки в свои. — Ты выросла, дочка. Прошла через тьму, через войну, через смерть. Ты стала сильной. И теперь ты должна знать.
— Расскажи мне ещё, — попросила она. — Всё. Каждую мелочь. Как она смеялась, как пахли её волосы, какие песни она пела. Я хочу знать всё.
И Небамон рассказывал. До самого рассвета, пока первые лучи солнца не позолотили верхушки пальм, он говорил о женщине, которую любил больше жизни. О её огненных волосах, о её мудрости, о её нежности. О том, как она учила его вавилонским письменам, как они мечтали о будущем, как строили планы, которым не суждено было сбыться.
А Тия слушала, впитывая каждое слово, и в душе её росло новое, неведомое чувство. Не тоска, не горечь, а что-то другое — предвкушение.
— Я хочу увидеть её, — сказала Тия без малейшего сомнения.
Небамон кивнул, будто ждал этих слов.
— Тогда иди к царице. Она ждёт тебя. У неё есть, что тебе рассказать.
***
Тия нашла Хатшепсут в малом кабинете, где они разговаривали накануне. Царица сидела на низком диване, покрытом леопардовой шкурой, и читала свиток, но, услышав шаги, отложила его в сторону. В простом платье из льна цвета слоновой кости, украшения, как всегда тщательно подобраны, а тонкий золотой обруч на лбу удерживал волосы, собранные в низкий узел. Красивое волевое лицо царицы было спокойно, но в уголках глаз залегла едва заметные складки раздумий. За окнами кабинета занимался полдень, и солнечный свет, проходя сквозь решётчатые ставни, ложился на пол длинными полосами, в которых танцевали пылинки. Вода в искусственном водоёме струилась так же мерно, пахло цветущим папирусом и тишиной.
— Повелительница, вы знали, — тревожно сказала Тия, входя. И это был не вопрос.
— Знала, — спокойно ответила царица, указывая ей на место рядом. — С того самого дня, как ты впервые пришла во дворец с отцом. Твои волосы, твои глаза и твой талант — они были слишком необычны для дочери пусть и талантливого, но всё же простого мастера... Мои люди, бывавшие в Вавилоне, принесли весть о верховной жрице богини Милитты, которая когда-то бежала с египетским мастером и жила здесь под египетским именем. Тогда сомнений у меня не осталось.
— И вы молчали? — Тия опустилась на подушку. Её голос прозвучал глуше, чем ей хотелось. Она смотрела на царицу, и смесь чувств от гнева до благодарности не давали сосредоточиться на каком-то одном.
— Я ждала. — Хатшепсут откинулась на спинку дивана. — Твой отец, заботяь о тебе, очень сильно просил не торопить события. Он хотел, чтобы ты выросла, окрепла, чтобы новость о матери не сломала тебя. — Она помолчала, глядя на струящуюся воду, на зелёные стебли папируса, колышущиеся от лёгкого сквозняка. — Я поняла его и согласилась с просьбой. Поверь, мне самой известно, как тяжело нести груз прошлого, когда ты ещё ребёнок.
Тия молчала, сжимая в руках лазуритового скарабея. Камень был гладким, прохладным, чуть влажным от пота её ладоней. Она не решалась поднять глаза.
— Почему вы сказали мне сейчас? — спросила она наконец с твёрдостью, которую в ней так ценила Хатшепсут.
Царица поднялась с дивана, подошла к окну, отодвинула тяжёлую занавесь. Свет хлынул в комнату, заливая всё вокруг золотистым сиянием. В этом свете лицо Хатшепсут казалось вырезанным из слоновой кости — красивым, спокойным, но с глубокими тенями под глазами, которые не могли скрыть ни, искусно наложенная краска, ни радость от недавней победы. Её платье, просвечивая на солнце, струилось по стройному и гибкому стану.
— Потому что пришло время. — Хатшепсут повернулась к ней. — Ты передашь Сенмуту все твои замыслы и все твои мечты о храме, Тия, а сама закончишь, те работы, что тебе дороги. Которые без твоего участия, никто не сможет завершить. А потом отправишься в Вавилон. И не как беглянка, не как искательница потерянной матери. Как посланница Египта. Как моя посланница. Ты установишь торговые связи, заключишь договоры, привезёшь сюда в Египет новые знания. И... ты найдёшь свою мать.
Тия молчала, осмысливая услышанное.
— А если она не захочет меня видеть? — Тия подняла голову, широко открыв, свои круглые глаза.
Хатшепсут, обернувшись, на мгновение замерла, увидев совершенно детское выражение лица девушки.
— Захочет, — твёрдо и без сомнений сказала царица. Она вернулась к дивану, села рядом, положила руку на плечо Тии. Жест был простым, почти материнским. — Она ждала этого шестнадцать лет. И мне, кажется, я знаю, что значит для матери желание видеть своего ребенка.
Тия почувствовала прикосновение её ладони, оно показалось ей теплее любых слов. Она подняла глаза на царицу, и впервые за много дней сделала это без тревоги, без напряжения, лишь с тихой, глубокой благодарностью.
— Я сделаю всё, что вы скажете, — прошептала она.
Хатшепсут улыбнулась, и Тия вдруг часто-часто заморгала полными слёз глазами.
***
Оставив царицу, Тия не пошла в свои покои. Она вышла из дворца через запасной выход, миновала сады, где служанки собирали в корзины опавшие лепестки роз, и направилась к сокровищнице, в старый дворик, где пахло сухой землёй, глиной и тишиной. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на каменные плиты, делая их похожими на чёрные полосы. Прозрачный и тёплый воздух был пропитан лёгким ароматом полыни, росшей у стен.
Ра'уф сидел на своей скамье, прислонившись спиной к шершавой глиняной стене, и перебирал чётки. На нём была льняной схенти и тонкий шарф на шее — он не менял своих привычек даже в праздничные дни. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, было спокойно. Едва Тия ступила во двор, он повернул голову в её сторону. Слепые глаза смотрели куда-то поверх её плеча.
— В ожидании тебя я даже заскучал, — сказал он, не поворачивая головы. Скрипучий голос прозвучал без привычной суровости.
— Вы все ждали, — усмехнулась Тия, опускаясь рядом на потёртую скамью. Её платье — праздничное, расшитое золотом — нелепо смотрелось в этой обстановке, среди пыли и старого камня, но она не обращала на это внимания. — Ты тоже знал?
— Я много чего знаю, — уклончиво ответил он, продолжая перебирать чётки. Его пальцы, узловатые, с выступающими суставами, двигались мерно, словно отсчитывая время.
