— И да, я знал о твоей матери. Твой отец приходил ко мне в тот день, когда ты родилась. Он боялся за тебя, за твою судьбу. Я пообещал, что когда-нибудь, если понадобится, помогу тебе найти её.
— Поможешь? — Тия повернулась к нему с надеждой, что Ра'уф чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ, как умел только он. — Ты пойдешь со мной? В Вавилон?
Ра'уф усмехнулся:
— Слепой старик в далёкой стране. Думаешь, я обуза?
— Ты никогда не был обузой, учитель, — Тия положила руку на его локоть, чувствуя под тканью жёсткие мышцы, которые не сдались даже старости.
— Тогда да. — Он отложил чётки и повернулся к ней всем телом. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было открытым, почти мягким. — Я пойду с тобой. Я знаю вавилонский, я знаю дорогу, я знаю людей. И я хочу почувствовать, как моя ученица встретится со своей судьбой.
Тия взяла его сухую, узловатую руку, такую тёплую несмотря на прохладу вечера, и прижала к своей щеке. Кожа его была шершавой, пахло от него старым деревом, ладаном и чем-то ещё, неуловимым, что всегда напоминало ей детство.
— Спасибо, учитель.
— Не благодари, — проворчал он, но руку не отнял. — Лучше расскажи, как там твой храм. Когда можно будет понять, что за сооружение вы строите?
— Уже скоро. Я тебя позову, как только Сенмут решит, что можно показывать всем. Ты придешь?
— Слепому смотреть на храм? — хмыкнул он, и в этом хмыканье слышалась насмешка над самим собой. — Но я приду. Храм не глазами видят. Сердцем.
Все следующие дни Тия жила в каком-то странном, лихорадочном ритме. Она работала на стройке, заканчивая самые ответственные участки рельефов. Она учила вавилонский с удвоенным усердием, заучивая не только слова, но и тонкости произношения, жесты, обычаи. Она встречалась с купцами, которые ходили в Вавилон, расспрашивая о дороге, о городах на пути, о нравах тамошних правителей.
Сенмут, знавший о её планах, при встрече долго молчал, а потом сказал:
— Я завидую тебе. Ты увидишь то, о чём я только читал.
— Ты можешь пойти со мной, это вполне в твоей власти, — предложила Тия, откладывая резец. Она была в своей рабочей одежде — простой льняной тунике, испачканной известью, волосы собраны в тугой узел, лицо раскраснелось от работы.
— Нет, Тия. Мой храм — здесь. — Сенмут обвёл рукой стройку, где сотни рабов вершили каменную историю не покладая рук. — Но я буду каждый день ждать твоего возвращения. И рассказов о чудесах, которые ты увидишь.
Тия часто заходила к отцу. Они сидели в мастерской, пили пиво из глиняных кружек, и Небамон рассказывал ей о матери — не те, ставшими уже привычными истории, а короткие, живые, настоящие. Как она впервые попробовала египетские лепёшки и удивлялась, почему они такие плоские. Как она училась ходить по горячему песку босиком, потому что в храме всегда носила сандалии. Как она пела Тии колыбельные на своём языке, и от этих песен пахло ладаном и далёкими звёздами.
Она слушала, и в душе её росло незнакомое, щемящее чувство. Не тоска, не горечь, а предвкушение. Великий и далёкий как сказка Вавилон. И загадочная, но родная женщина с огненными волосами, которая ждала её шестнадцать лет.
Тия часто доставала лазуритового скарабея, вертела в руках, разглядывая чужие письмена. На внутренней стороне, у самого края, были вырезаны слова. Ра'уф помог ей их перевести: «Той, кто носит моё сердце».
Она не знала, что ждёт её в далёком городе на Евфрате. Не знала, узнает ли мать, простит ли, захочет ли видеть. Но она знала одно: ей необходимо до туда дойти.
Нил уносил воды мимо Фив на север, к морю. Тия стояла на берегу, глядя на закат, и думала о том, что скоро её путь будет лежать не только по этой реке. Её путь только начинается, и лежит туда, где начинаются чужие земли, чужие боги, чужая кровь. И своя.
Прошло шесть лет с того дня, когда Сенмут начертил на папирусе первые линии будущего храма. Шесть лет труда, сомнений, отчаяния, крови, слёз и надежд. Шесть лет, в течение которых Тия из девочки-подростка превратилась в обаятельную девушку, чьё имя знали не только в Фивах, но и далеко за пределами Египта.
Сегодня на стройке царило необычное оживление. Ещё затемно, когда звёзды только начали бледнеть на востоке, тысячи рабов выстроились вдоль главной террасы, ведущей к храму. Две террасы все ещё продолжали вырубать в скале, но они уже были намного меньше по размерам уже практически готовой главной. Ещё можно было видеть строительные изъяны, кое-где имелись недоделки, где-то неровности и шероховатости, но в целом замысел и грандиозность храма были очевидны и неоспоримы.
Жрецы в белых одеждах расставили курильницы с ладаном, воины и стражники в доспехах и с оружием замерли у постаментов со сфинксами. А в самом центре огромной площади на специально сооружённом возвышении, уже ждали верховный жрец Амона Хапусенеб и Сенмут, облачённый в парадное одеяние архитектора — белый схенти, золотой нагрудник, высокая тиара с пером богини Маат.
Тия стояла в первом ряду среди других мастеров, одетая в нарядное платье из тонкого льна цвета утреннего неба. Рыжие волосы она убрала в причёску, перевитую золотым шнуром. На шее красовалось её любимое изумрудное ожерелье, а в кармане лежала фигурка скарабея из лазурита, которую она теперь всегда носила с собой.
Когда солнце поднялось над скалами, окрасив их в розовый и золотой цвета, на причале показалась царская флотилия. Десятки лодок, украшенных цветами и разноцветными лентами, медленно двигались к берегу. На головной ладье, под белым, расшитым золотом балдахином, стояла Хатшепсут. На ней было парадное облачение фараона: пшент — двойная бело-красная корона Верхнего и Нижнего Египта, — тяжёлое золотое ожерелье-усех, широкая плиссированная юбка и нагрудник с изображением крылатой богини Маат и накладная борода (она всё чаще надевала этот мужской атрибут власти фараона). Справа от неё, на маленькой скамеечке, сидел Тутмос — ему уже шёл тринадцатый год, и он уже старался держаться с достоинством. Слева – восьмилетняя Нефрура в белоснежной тунике с тонким поясом, с золотыми браслетами на обеих руках и красиво уложенными кудрявыми волосами.
Едва царица ступила на берег, тысячи голосов взорвались приветственными криками. Хатшепсут в ауре торжественного величия медленно прошла по аллее, усыпанной пальмовыми ветвями и лепестками роз. За ней следовали вельможи, жрецы, военачальники, а завершали процессию чиновники поскромнее, писцы и прочий важный люд.
Церемония, которую предстояло совершить, называлась «Поднятие небес». Она знаменовала собой завершение первой и самой важной очереди строительства — установку первых двенадцати колонн центрального зала. Эти колонны, высеченные из цельных блоков асуанского гранита, были выше любого другого сооружения в Египте. Они символизировали священный тростник, из которого бог Хнум сотворил мир, и должны были поддерживать небо, даруя земле вечную жизнь.
Тия подняла глаза на эти колонны, и сердце её замерло. Она помнила каждую из них с того дня, когда блоки только доставили на стройку. Она помнила, как сотни людей тащили их по деревянным каткам от берега после выгрузки с кораблей-барисов, как мастера выравнивали грани, как она сама несколько недель выводила на одной из них иероглифы, прославляющие царицу. Теперь колонны стояли, уходя в небо, и казалось, что их вершины касаются облаков.
— Это только начало, — тихо сказал Сенмут, оказавшийся рядом. — Через несколько лет здесь будет целый лес колонн. А потом — святилище, дворы, пилоны. Храм станет самым величественным в Египте.
— Он уже стал, — ответила Тия. — Для меня, во всяком случае.
Сенмут посмотрел на неё с нескрываемой благодарностью.
— Без тебя этого бы не было. И ты это знаешь, Тия.
— Ты очень сильно преувеличиваешь. Без тебя на этом месте было бы пустое место с песком и ветром. Так что, это твоя заслуга, в первую очередь, — поправила она. — О вообще — это большое общее дело.
Церемония началась с песнопений. Жрецы собрались в круг и подняли руки к небу. Зазвучали хвалебные гимны богам, и, в первую очередь богу Амону, кому был посвящен это великий храм. Верховный жрец Хапусенеб подошёл к первой колонне и окропил её священной водой из золотой чаши. Потом он собственноручно взмахнул жертвенным ножом, принеся в дар Амону огромного белого быка, и дым от его сожжения поднялся к небу, смешиваясь с ароматом ладана и мирры.
Хатшепсут подошла к колонне последней. Она положила руку на гладкий, отполированный камень и произнесла слова, которые потом вырежут на двух самых высоких обелисках Египта, а значит, всего мира:
— Я, Хатшепсут, Возлюбленная Амона, Владычица Обеих Земель, воздвигла эту колонну во славу Богов и во благо Египта. Да простоит она вечно, как простоит Имя Моё в устах потомков.
Толпа, затаив дыхание, внимала своей владычице. Потом грянули трубы, забили барабаны, и тысячи голосов закричали: «Слава царице! Слава фараону! Слава Хатшепсут! Слава храму!»
Тия стояла среди ликующих, и почему-то слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Это были слёзы радости от того, что сделано. От осознания того, будут видеть её дети и внуки, и что вечность, наконец, обрела форму.
Когда церемония закончилась, Хатшепсут подозвала Тию. Царица стояла у подножия колонн в ярком свете солнечных лучей. Её лицо, утомлённое долгим ритуалом, светилось возвышенной гордостью.
— Ты видишь это, Тия? — спросила она, указывая на колонны. — Это удивительно красиво. Это потрясающе и грандиозно. Это объединяет нас с тобой навеки. И с Сенмутом, и с теми, кто работал здесь день и ночь. Это останется навсегда.
— Навсегда, — повторила Тия.
— А теперь, — Хатшепсут повернулась к ней, — поговорим о твоём путешествии. Я приняла окончательное решение. Оно начинается на сороковой день от этого. Ты должна быть готова как никогда. Ты должна быть готова не только преодолеть сложную дорогу, но и научиться представлять в дальних странах великий Египет.
Сорок дней, отделявших Тию от великого путешествия, пролетел как один —долгий, наполненный до краёв. Она заканчивала последние рельефы на стенах храма, учила вавилонский с Ра'уфом, встречалась с купцами, которые ходили в Нубию и дальше, на восток и юг. Она чувствовала, как время сжимается всё сильнее и сильнее, как каждый день становится «почти последним», и это придавало её работе особую, почти лихорадочную интенсивность.
Накануне отплытия Хатшепсут вызвала её во дворец. Царица принимала в своём любимом малом кабинете, в котором вода в искусственном водоёме струилась так же мерно и также пахло цветущим папирусом. Тишина и покой висели в воздухе.
— Садись, тень моя, — сказала Хатшепсут, указывая на подушку рядом на диване. На ней было простой сиреневый клазирис, а роскошные черные волосы удерживал тонкий золотой обруч на лбу. Царица была спокойна, но брови слегка сдвинуты в раздумьях, а движения отрывисты.
Тия опустилась на подушку, чувствуя, как беспокойно стучит сердце.
— Вот и пришло твоё время. Завтра ты уезжаешь, — начала царица. — Сначала в землю Пунт, а потом... дальше. Я даю тебе пять кораблей, двести воинов во главе с верным и опытным командиром, запасы на полгода, дары для вождей и грамоты, подтверждающие твои полномочия. Ты едешь как моя посланница, с моим словом и моей печатью. Формально отвечать за всю экспедицию будет мой казначей и управляющий всем хозяйством Нехси, ты его знаешь. Это для того, чтобы у живущих в Пунте племён не было вопросов. К тому же ему будет проще вести счет товаров.
Она протянула Тие золотой перстень с изображением царской кобры.
— Это знак моей власти. Ты будешь действовать от моего имени, и всё, что ты сделаешь — это по моему приказу и моему повелению.
Тия приняла перстень, надела на палец. Он был большим и тяжёлым.
— И ещё кое-что, — Хатшепсут помолчала. — В Пунте ты встретишься с вождями тех земель, которые могут быть верными друзьями Египта. У Кадеша заготовлены письма и подарки для всех. Они должны будут помогать тебе. А потом... потом ты решишь, что делать дальше.
— Я поеду, — твёрдо сказала Тия. — По завершению миссии в Пунте я отправлюсь в Вавилон. Мне очень надо, Повелительница, — сложив брови домиком, просительно пролепетала Тия.
Царица посмотрела на неё долгим взглядом и улыбнулась.
— Я знала, что ты так скажешь. — Она вздохнула. — Тогда слушай. Дорога на восток опасна. Тебе придётся пересечь море, пустыню, потом чужие земли, где говорят на других языках и поклоняются другим богам. Но я верю в тебя. Для тебя это не будет чем-то невозможным. Ты сильная, справишься и с этим.
Она поднялась, подошла к ларцу, стоящему в углу, и достала оттуда небольшой свёрток.
— Это тебе. Откроешь, когда будешь в пути.
Тия взяла свёрток, хотела развернуть, но Хатшепсут остановила её.
— Не сейчас. Потом. Когда будешь одна, и никого поблизости.
Они стояли друг напротив друга, и Тия вдруг почувствовала, как тяжело ей уезжать. Не от храма, не от работы, а от этой женщины, которая стала для неё больше, чем царицей. Она была матерью — не по крови, а по духу.
— Спасибо за вашу доброту, Повелительница. Не знаю, чем я заслужила столько вашего божественного внимания. Я это бесконечно ценю. И… я вернусь, — сказала Тия, и голос её дрогнул. — Обещаю.
— А вот это — обязательно, — Хатшепсут улыбнулась так тепло, что у Тии защипало в глазах. — Ступай уже. И помни: ты — моя тень и надежда.
Утро отплытия выдалось ясным и ветреным. Нил искрился в лучах восходящего солнца, паруса трёх кефтенов (большие корабли для дальних походов) уже были подняты, и свежий и сильный ветер обещал быстрый путь.
Тия стояла на недавно сооруженном деревянном причале, вполоборота глядя на Фивы, на великие храмы, на возвышающийся вдали царский дворец, на то, что составляло всю её жизнь. Рядом с ней, опираясь на посох, замер Ра'уф в новой накидке и лицо его, изрезанное глубокими морщинами, придавало уверенности и спокойствия.
— Ну что, девочка, — сказал он, когда погрузка закончилась. — Сегодня начинается твой личный путь.
— Начинается, учитель, — ответила Тия. — Я верю, что он будет счастливым. Спасибо тебе, что согласился пройти его со мной.
На причал вышел Небамон. Отец шёл медленно, заметно прихрамывая — на днях он поранил ногу. Тия бросилась к нему, обняла, чувствуя, как дрожит его тело.
— Береги себя, доченька, — говорил он, гладя её по волосам. — Сделай всё хорошо, как ты умеешь. Найди её, обязательно. И возвращайся. Я буду ждать тебя.
— Я вернусь, отец. Обещаю. Но всё же тебе придется немного поскучать.
Она отстранилась, к ней быстрым шагом приблизился казначей Нехси. Он был из плеяды тех людей, которым царица особенно доверяла. Так же как в свое время Тия, он был выходцем из небогатой семьи. В свое время его нубийские предки приняли решение служить египетским фараонам и на протяжении многих лет с честью это делали. Нехси, благодаря блестящему уму и деловой хватке возвысился до управляющего всем дворцовым хозяйством, состоящим из многочисленных дворцов, храмов и других построек, а также и огромного числа обслуживающих их слуг и рабов. Он был невысокого роста, круглый, расторопный, всегда готовый ответить на любой вопрос, касающийся хозяйства и стоимости всего, что находилось на вверенной ему территории. В своем широком хитоне, подпоясанном под объёмным животом, он словно перекатывался по маршруту следования.
— Поможешь? — Тия повернулась к нему с надеждой, что Ра'уф чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ, как умел только он. — Ты пойдешь со мной? В Вавилон?
Ра'уф усмехнулся:
— Слепой старик в далёкой стране. Думаешь, я обуза?
— Ты никогда не был обузой, учитель, — Тия положила руку на его локоть, чувствуя под тканью жёсткие мышцы, которые не сдались даже старости.
— Тогда да. — Он отложил чётки и повернулся к ней всем телом. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было открытым, почти мягким. — Я пойду с тобой. Я знаю вавилонский, я знаю дорогу, я знаю людей. И я хочу почувствовать, как моя ученица встретится со своей судьбой.
Тия взяла его сухую, узловатую руку, такую тёплую несмотря на прохладу вечера, и прижала к своей щеке. Кожа его была шершавой, пахло от него старым деревом, ладаном и чем-то ещё, неуловимым, что всегда напоминало ей детство.
— Спасибо, учитель.
— Не благодари, — проворчал он, но руку не отнял. — Лучше расскажи, как там твой храм. Когда можно будет понять, что за сооружение вы строите?
— Уже скоро. Я тебя позову, как только Сенмут решит, что можно показывать всем. Ты придешь?
— Слепому смотреть на храм? — хмыкнул он, и в этом хмыканье слышалась насмешка над самим собой. — Но я приду. Храм не глазами видят. Сердцем.
***
Все следующие дни Тия жила в каком-то странном, лихорадочном ритме. Она работала на стройке, заканчивая самые ответственные участки рельефов. Она учила вавилонский с удвоенным усердием, заучивая не только слова, но и тонкости произношения, жесты, обычаи. Она встречалась с купцами, которые ходили в Вавилон, расспрашивая о дороге, о городах на пути, о нравах тамошних правителей.
Сенмут, знавший о её планах, при встрече долго молчал, а потом сказал:
— Я завидую тебе. Ты увидишь то, о чём я только читал.
— Ты можешь пойти со мной, это вполне в твоей власти, — предложила Тия, откладывая резец. Она была в своей рабочей одежде — простой льняной тунике, испачканной известью, волосы собраны в тугой узел, лицо раскраснелось от работы.
— Нет, Тия. Мой храм — здесь. — Сенмут обвёл рукой стройку, где сотни рабов вершили каменную историю не покладая рук. — Но я буду каждый день ждать твоего возвращения. И рассказов о чудесах, которые ты увидишь.
***
Тия часто заходила к отцу. Они сидели в мастерской, пили пиво из глиняных кружек, и Небамон рассказывал ей о матери — не те, ставшими уже привычными истории, а короткие, живые, настоящие. Как она впервые попробовала египетские лепёшки и удивлялась, почему они такие плоские. Как она училась ходить по горячему песку босиком, потому что в храме всегда носила сандалии. Как она пела Тии колыбельные на своём языке, и от этих песен пахло ладаном и далёкими звёздами.
Она слушала, и в душе её росло незнакомое, щемящее чувство. Не тоска, не горечь, а предвкушение. Великий и далёкий как сказка Вавилон. И загадочная, но родная женщина с огненными волосами, которая ждала её шестнадцать лет.
Тия часто доставала лазуритового скарабея, вертела в руках, разглядывая чужие письмена. На внутренней стороне, у самого края, были вырезаны слова. Ра'уф помог ей их перевести: «Той, кто носит моё сердце».
Она не знала, что ждёт её в далёком городе на Евфрате. Не знала, узнает ли мать, простит ли, захочет ли видеть. Но она знала одно: ей необходимо до туда дойти.
Нил уносил воды мимо Фив на север, к морю. Тия стояла на берегу, глядя на закат, и думала о том, что скоро её путь будет лежать не только по этой реке. Её путь только начинается, и лежит туда, где начинаются чужие земли, чужие боги, чужая кровь. И своя.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Первые колонны
Прошло шесть лет с того дня, когда Сенмут начертил на папирусе первые линии будущего храма. Шесть лет труда, сомнений, отчаяния, крови, слёз и надежд. Шесть лет, в течение которых Тия из девочки-подростка превратилась в обаятельную девушку, чьё имя знали не только в Фивах, но и далеко за пределами Египта.
Сегодня на стройке царило необычное оживление. Ещё затемно, когда звёзды только начали бледнеть на востоке, тысячи рабов выстроились вдоль главной террасы, ведущей к храму. Две террасы все ещё продолжали вырубать в скале, но они уже были намного меньше по размерам уже практически готовой главной. Ещё можно было видеть строительные изъяны, кое-где имелись недоделки, где-то неровности и шероховатости, но в целом замысел и грандиозность храма были очевидны и неоспоримы.
Жрецы в белых одеждах расставили курильницы с ладаном, воины и стражники в доспехах и с оружием замерли у постаментов со сфинксами. А в самом центре огромной площади на специально сооружённом возвышении, уже ждали верховный жрец Амона Хапусенеб и Сенмут, облачённый в парадное одеяние архитектора — белый схенти, золотой нагрудник, высокая тиара с пером богини Маат.
Тия стояла в первом ряду среди других мастеров, одетая в нарядное платье из тонкого льна цвета утреннего неба. Рыжие волосы она убрала в причёску, перевитую золотым шнуром. На шее красовалось её любимое изумрудное ожерелье, а в кармане лежала фигурка скарабея из лазурита, которую она теперь всегда носила с собой.
Когда солнце поднялось над скалами, окрасив их в розовый и золотой цвета, на причале показалась царская флотилия. Десятки лодок, украшенных цветами и разноцветными лентами, медленно двигались к берегу. На головной ладье, под белым, расшитым золотом балдахином, стояла Хатшепсут. На ней было парадное облачение фараона: пшент — двойная бело-красная корона Верхнего и Нижнего Египта, — тяжёлое золотое ожерелье-усех, широкая плиссированная юбка и нагрудник с изображением крылатой богини Маат и накладная борода (она всё чаще надевала этот мужской атрибут власти фараона). Справа от неё, на маленькой скамеечке, сидел Тутмос — ему уже шёл тринадцатый год, и он уже старался держаться с достоинством. Слева – восьмилетняя Нефрура в белоснежной тунике с тонким поясом, с золотыми браслетами на обеих руках и красиво уложенными кудрявыми волосами.
Едва царица ступила на берег, тысячи голосов взорвались приветственными криками. Хатшепсут в ауре торжественного величия медленно прошла по аллее, усыпанной пальмовыми ветвями и лепестками роз. За ней следовали вельможи, жрецы, военачальники, а завершали процессию чиновники поскромнее, писцы и прочий важный люд.
Церемония, которую предстояло совершить, называлась «Поднятие небес». Она знаменовала собой завершение первой и самой важной очереди строительства — установку первых двенадцати колонн центрального зала. Эти колонны, высеченные из цельных блоков асуанского гранита, были выше любого другого сооружения в Египте. Они символизировали священный тростник, из которого бог Хнум сотворил мир, и должны были поддерживать небо, даруя земле вечную жизнь.
Тия подняла глаза на эти колонны, и сердце её замерло. Она помнила каждую из них с того дня, когда блоки только доставили на стройку. Она помнила, как сотни людей тащили их по деревянным каткам от берега после выгрузки с кораблей-барисов, как мастера выравнивали грани, как она сама несколько недель выводила на одной из них иероглифы, прославляющие царицу. Теперь колонны стояли, уходя в небо, и казалось, что их вершины касаются облаков.
— Это только начало, — тихо сказал Сенмут, оказавшийся рядом. — Через несколько лет здесь будет целый лес колонн. А потом — святилище, дворы, пилоны. Храм станет самым величественным в Египте.
— Он уже стал, — ответила Тия. — Для меня, во всяком случае.
Сенмут посмотрел на неё с нескрываемой благодарностью.
— Без тебя этого бы не было. И ты это знаешь, Тия.
— Ты очень сильно преувеличиваешь. Без тебя на этом месте было бы пустое место с песком и ветром. Так что, это твоя заслуга, в первую очередь, — поправила она. — О вообще — это большое общее дело.
Церемония началась с песнопений. Жрецы собрались в круг и подняли руки к небу. Зазвучали хвалебные гимны богам, и, в первую очередь богу Амону, кому был посвящен это великий храм. Верховный жрец Хапусенеб подошёл к первой колонне и окропил её священной водой из золотой чаши. Потом он собственноручно взмахнул жертвенным ножом, принеся в дар Амону огромного белого быка, и дым от его сожжения поднялся к небу, смешиваясь с ароматом ладана и мирры.
Хатшепсут подошла к колонне последней. Она положила руку на гладкий, отполированный камень и произнесла слова, которые потом вырежут на двух самых высоких обелисках Египта, а значит, всего мира:
— Я, Хатшепсут, Возлюбленная Амона, Владычица Обеих Земель, воздвигла эту колонну во славу Богов и во благо Египта. Да простоит она вечно, как простоит Имя Моё в устах потомков.
Толпа, затаив дыхание, внимала своей владычице. Потом грянули трубы, забили барабаны, и тысячи голосов закричали: «Слава царице! Слава фараону! Слава Хатшепсут! Слава храму!»
Тия стояла среди ликующих, и почему-то слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Это были слёзы радости от того, что сделано. От осознания того, будут видеть её дети и внуки, и что вечность, наконец, обрела форму.
Когда церемония закончилась, Хатшепсут подозвала Тию. Царица стояла у подножия колонн в ярком свете солнечных лучей. Её лицо, утомлённое долгим ритуалом, светилось возвышенной гордостью.
— Ты видишь это, Тия? — спросила она, указывая на колонны. — Это удивительно красиво. Это потрясающе и грандиозно. Это объединяет нас с тобой навеки. И с Сенмутом, и с теми, кто работал здесь день и ночь. Это останется навсегда.
— Навсегда, — повторила Тия.
— А теперь, — Хатшепсут повернулась к ней, — поговорим о твоём путешествии. Я приняла окончательное решение. Оно начинается на сороковой день от этого. Ты должна быть готова как никогда. Ты должна быть готова не только преодолеть сложную дорогу, но и научиться представлять в дальних странах великий Египет.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Прощание с Фивами
Сорок дней, отделявших Тию от великого путешествия, пролетел как один —долгий, наполненный до краёв. Она заканчивала последние рельефы на стенах храма, учила вавилонский с Ра'уфом, встречалась с купцами, которые ходили в Нубию и дальше, на восток и юг. Она чувствовала, как время сжимается всё сильнее и сильнее, как каждый день становится «почти последним», и это придавало её работе особую, почти лихорадочную интенсивность.
Накануне отплытия Хатшепсут вызвала её во дворец. Царица принимала в своём любимом малом кабинете, в котором вода в искусственном водоёме струилась так же мерно и также пахло цветущим папирусом. Тишина и покой висели в воздухе.
— Садись, тень моя, — сказала Хатшепсут, указывая на подушку рядом на диване. На ней было простой сиреневый клазирис, а роскошные черные волосы удерживал тонкий золотой обруч на лбу. Царица была спокойна, но брови слегка сдвинуты в раздумьях, а движения отрывисты.
Тия опустилась на подушку, чувствуя, как беспокойно стучит сердце.
— Вот и пришло твоё время. Завтра ты уезжаешь, — начала царица. — Сначала в землю Пунт, а потом... дальше. Я даю тебе пять кораблей, двести воинов во главе с верным и опытным командиром, запасы на полгода, дары для вождей и грамоты, подтверждающие твои полномочия. Ты едешь как моя посланница, с моим словом и моей печатью. Формально отвечать за всю экспедицию будет мой казначей и управляющий всем хозяйством Нехси, ты его знаешь. Это для того, чтобы у живущих в Пунте племён не было вопросов. К тому же ему будет проще вести счет товаров.
Она протянула Тие золотой перстень с изображением царской кобры.
— Это знак моей власти. Ты будешь действовать от моего имени, и всё, что ты сделаешь — это по моему приказу и моему повелению.
Тия приняла перстень, надела на палец. Он был большим и тяжёлым.
— И ещё кое-что, — Хатшепсут помолчала. — В Пунте ты встретишься с вождями тех земель, которые могут быть верными друзьями Египта. У Кадеша заготовлены письма и подарки для всех. Они должны будут помогать тебе. А потом... потом ты решишь, что делать дальше.
— Я поеду, — твёрдо сказала Тия. — По завершению миссии в Пунте я отправлюсь в Вавилон. Мне очень надо, Повелительница, — сложив брови домиком, просительно пролепетала Тия.
Царица посмотрела на неё долгим взглядом и улыбнулась.
— Я знала, что ты так скажешь. — Она вздохнула. — Тогда слушай. Дорога на восток опасна. Тебе придётся пересечь море, пустыню, потом чужие земли, где говорят на других языках и поклоняются другим богам. Но я верю в тебя. Для тебя это не будет чем-то невозможным. Ты сильная, справишься и с этим.
Она поднялась, подошла к ларцу, стоящему в углу, и достала оттуда небольшой свёрток.
— Это тебе. Откроешь, когда будешь в пути.
Тия взяла свёрток, хотела развернуть, но Хатшепсут остановила её.
— Не сейчас. Потом. Когда будешь одна, и никого поблизости.
Они стояли друг напротив друга, и Тия вдруг почувствовала, как тяжело ей уезжать. Не от храма, не от работы, а от этой женщины, которая стала для неё больше, чем царицей. Она была матерью — не по крови, а по духу.
— Спасибо за вашу доброту, Повелительница. Не знаю, чем я заслужила столько вашего божественного внимания. Я это бесконечно ценю. И… я вернусь, — сказала Тия, и голос её дрогнул. — Обещаю.
— А вот это — обязательно, — Хатшепсут улыбнулась так тепло, что у Тии защипало в глазах. — Ступай уже. И помни: ты — моя тень и надежда.
***
Утро отплытия выдалось ясным и ветреным. Нил искрился в лучах восходящего солнца, паруса трёх кефтенов (большие корабли для дальних походов) уже были подняты, и свежий и сильный ветер обещал быстрый путь.
Тия стояла на недавно сооруженном деревянном причале, вполоборота глядя на Фивы, на великие храмы, на возвышающийся вдали царский дворец, на то, что составляло всю её жизнь. Рядом с ней, опираясь на посох, замер Ра'уф в новой накидке и лицо его, изрезанное глубокими морщинами, придавало уверенности и спокойствия.
— Ну что, девочка, — сказал он, когда погрузка закончилась. — Сегодня начинается твой личный путь.
— Начинается, учитель, — ответила Тия. — Я верю, что он будет счастливым. Спасибо тебе, что согласился пройти его со мной.
На причал вышел Небамон. Отец шёл медленно, заметно прихрамывая — на днях он поранил ногу. Тия бросилась к нему, обняла, чувствуя, как дрожит его тело.
— Береги себя, доченька, — говорил он, гладя её по волосам. — Сделай всё хорошо, как ты умеешь. Найди её, обязательно. И возвращайся. Я буду ждать тебя.
— Я вернусь, отец. Обещаю. Но всё же тебе придется немного поскучать.
Она отстранилась, к ней быстрым шагом приблизился казначей Нехси. Он был из плеяды тех людей, которым царица особенно доверяла. Так же как в свое время Тия, он был выходцем из небогатой семьи. В свое время его нубийские предки приняли решение служить египетским фараонам и на протяжении многих лет с честью это делали. Нехси, благодаря блестящему уму и деловой хватке возвысился до управляющего всем дворцовым хозяйством, состоящим из многочисленных дворцов, храмов и других построек, а также и огромного числа обслуживающих их слуг и рабов. Он был невысокого роста, круглый, расторопный, всегда готовый ответить на любой вопрос, касающийся хозяйства и стоимости всего, что находилось на вверенной ему территории. В своем широком хитоне, подпоясанном под объёмным животом, он словно перекатывался по маршруту следования.
