Вот и теперь он очень быстро «подкатился» к Тие и поприветствовал её:
— Госпожа Тия, — отдышавшись сказал Нехси, — Вручаю себя в ваше подчинение. Готов к путешествию, а сейчас мне надо принять всё, что загружено на наши кефтены.
— Здравствуйте, господин Нехси. Я рада, что вы разделите со мной и всеми нами радости и тревоги этого непростого путешествия. Службы нашей Повелительнице — большая честь и большая ответственность.
Сенмут стоял чуть поодаль, торжественный и грустный. А когда Тия подошла к нему, он протянул ей маленький свёрток.
— Что это? — спросила она.
— Мои чертежи. Копии. Чтобы ты помнила, что тебя здесь ждут.
Она развернула ткань и увидела тонкий папирус с изображением храма, каким он станет через годы, когда достроят все залы, все колонны, все святилища.
— Спасибо, ты такой молодец! — сказала она. — Я сохраню и буду часто любоваться этими зарисовками.
— Это прямо-таки обязательно, приказываю. — Он помолчал. — Возвращайся, Тия. Не пропадай там, в чужих краях. — Сенмут на прощание обнял девушку.
— Не пропаду. До встречи, величайший архитектор.
Она шагнула на трап, поднялась на палубу. Кефтен качнулся под ногами, и Тия почувствовала, как сердце её забилось в унисон с этим движением — вперёд, навстречу неизвестности.
На причале собралась толпа. Рабочие, мастера, воины, служанки — все, кто знал её, кто работал с ней, кто что-то слышал о ней. Люди размахивали руками, кричали слова напутствия, а Тия смотрела на них, стараясь запомнить каждое лицо, каждый взгляд.
Хатшепсут стояла на верхней террасе царского дворца, откуда открывался вид на реку. Рядом, прислонившись к матери, стояла Нефрура, в привычном белом платье и венке из цветов. Царица не спускалась к причалу — это было не положено по этикету, но Тия видела её белую фигуру на фоне синего неба и знала, что царица смотрит на неё. В надежде, что Повелительница увидит, она помахала рукой.
Корабль отчалил. Паруса наполнились ветром, и Нил понёс её на юг. Тия стояла на корме, глядя, как тают в дымке Фивы, как исчезают храмы и дворцы, как река дарит свободу и покой. Рядом с ней, опираясь на посох, стоял Ра'уф.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что оставляю, — ответила Тия. — И о том, что ждёт впереди.
Она достала из кармана лазуритового скарабея, поднесла к глазам. В солнечном свете камень сиял глубокой, тёплой синевой, и на мгновение Тие показалось, что она слышит далёкий голос — поющий на незнакомом языке, но такой родной, такой близкий.
— Ты найдёшь её, — сказал Ра'уф.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты никогда не уходила с пустыми руками. И потом... — он усмехнулся, впервые за долгое время. — Ты слишком упряма, чтобы проиграть.
Тия рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Ветер трепал её рыжие волосы, выбившиеся из-под повязки, и на душе было светло и тревожно одновременно.
Впереди был неизвестный Пунт. А за Пунтом — Вавилон. И женщина с огненными волосами, которая ждала её шестнадцать лет.
Вавилон встречал вечернюю зарю в облаке розовой пыли, поднимающейся над плоскими крышами тысяч домов. Город, раскинувшийся по обе стороны Евфрата, гудел, как растревоженный улей: торговцы сворачивали лавки, жрецы увеличивали количество зажжённых лампад в храмах, носильщики с поклажей спешили закончить дела до темноты. Над всем этим великолепием, над стенами, опоясывающими здания, над башнями, уходящими в небо, стоял тот особенный, плотный вечерний зной, который бывает только в Междуречье, когда солнце уходит за горизонт, а камни ещё долго хранят его тепло.
В храме богини Милитты, в самом его сердце, в комнате, куда не ступала нога постороннего, верховная жрица сидела у окна, выходящего на восток. На ней было белое хлопковое платье, ниспадающее мягкими складками до самых щиколоток, и тонкая золотая диадема удерживала огненные густые волосы. Шамхат смотрела на звезду, которая только начинала проступать на бледном небе, и её пальцы, унизанные кольцами с лазуритом и сердоликом, медленно перебирали чётки из слоновой кости, с которыми она не расставалась много лет.
В комнате было тихо. Только вода в небольшом бассейне у стены, куда стекал ручеёк из сада, журчала с неизменным, убаюкивающим постоянством. Шамхат не молилась. Она просто сидела и смотрела в небо. В последние дни особенно назойливо наплывали воспоминания. Тягучее и гнетущее ожидание длилось уже шестнадцать лет — с той минуты, когда она в сопровождении жрецов оставила позади мужа и маленькую дочь. Долгие годы она вглядывалась в лица купцов, приходящих с запада, расспрашивала о рыжей девушке, которая служит царице Египта, о её подвигах, о её ранах, о её победах. Шестнадцать лет она знала всё, но не могла помочь, уберечь, изменить.
Сегодня что-то было иначе.
Шамхат не могла объяснить это своё состояние. Оно было лёгкое, едва уловимое, как дуновение ветра на закате. Что-то изменилось в мире. Какая-то невидимая нить, натянутая между ней и дочерью, дрогнула, зазвенела, и по этому звону она поняла: Тия в пути. Тия идет к ней.
Она закрыла глаза, и перед возникло лицо — не детское, каким она запомнила его в ту ночь, когда целовала спящую девочку в лоб, а взрослое, с тонкими чертами, с решительными бровями, с глазами, в которых светилась какая-то древняя мудрость. Она видела это лицо каждую ночь в своих снах, но сегодня оно было особенно ясным, особенно близким.
— Госпожа, — раздался голос с порога. Молодая жрица, одна из её учениц, стояла в дверях, держа в руках поднос с фруктами и кувшином воды. — Вы не ели весь день.
— Оставь, — тихо сказала Шамхат. — Я не голодна.
— Но вы должны...
— Оставь, — повторила она строже, что, заставило девушку поклониться и выйти.
Верховная жрица снова повернулась к окну. Звезда на востоке горела всё ярче, и ей казалось, что она видит в ней отражение — далёкое, едва различимое, но живое. Корабли, плывущие по Нилу, пустыня, караванные тропы, горы, реки — всё это было между ними, но ничто не могло остановить ту, кто шла.
— Ты едешь, — прошептала она одними губами. — Ты едешь ко мне.
Она подняла руку к груди, где на тонкой золотой цепочке висел лазуритовый скарабей, точно такой же, какой она оставила дочери. Камень был тёплым, почти горячим, этот жар отзывался в её сердце, заставляя его биться чаще.
Шамхат улыбнулась. Впервые за шестнадцать лет она улыбнулась не воспоминанию, а будущему.
— Я жду тебя, — сказала она, обращаясь к звёздам. — Я всю жизнь жду.
И звезды, казалось, ответили ей, загоревшись ярче на мгновение, прежде чем ночь окончательно опустилась на Вавилон.
В храме зажгли огни. Тихо звучали вечерние молитвы. Чистые и звонкие голоса жриц разносились под сводами, уходя высоко в небо. Шамхат смотрела в окно, куда-то в бесконечную даль, где за горами и пустынями, по вечным водам Нила её дочь плыла на корабле.
Она не знала, сколько ещё ждать — месяц, полгода, год. Но она знала главное: Тия идёт. И когда она придёт, Шамхат будет готова к встрече. Не как верховная жрица, не как посланница богов, а просто как мать, которая ждала слишком долго и теперь, наконец, может обнять свою дочь.
Ветер с Евфрата принёс запах цветущих гранатовых деревьев. Шамхат закрыла глаза и представила, как они стоят рядом — две женщины с огненными волосами, разделённые судьбой, но соединённые кровью. И это видение было таким ясным, таким живым, что слёзы, которых она не позволяла себе шестнадцать лет, наконец потекли по её щекам.
Звёзды над Вавилоном горели особенно ярко в ту ночь, будто чувствовали необыкновенное событие в жизни верховной жрицы богини Милитты.
— Госпожа Тия, — отдышавшись сказал Нехси, — Вручаю себя в ваше подчинение. Готов к путешествию, а сейчас мне надо принять всё, что загружено на наши кефтены.
— Здравствуйте, господин Нехси. Я рада, что вы разделите со мной и всеми нами радости и тревоги этого непростого путешествия. Службы нашей Повелительнице — большая честь и большая ответственность.
Сенмут стоял чуть поодаль, торжественный и грустный. А когда Тия подошла к нему, он протянул ей маленький свёрток.
— Что это? — спросила она.
— Мои чертежи. Копии. Чтобы ты помнила, что тебя здесь ждут.
Она развернула ткань и увидела тонкий папирус с изображением храма, каким он станет через годы, когда достроят все залы, все колонны, все святилища.
— Спасибо, ты такой молодец! — сказала она. — Я сохраню и буду часто любоваться этими зарисовками.
— Это прямо-таки обязательно, приказываю. — Он помолчал. — Возвращайся, Тия. Не пропадай там, в чужих краях. — Сенмут на прощание обнял девушку.
— Не пропаду. До встречи, величайший архитектор.
Она шагнула на трап, поднялась на палубу. Кефтен качнулся под ногами, и Тия почувствовала, как сердце её забилось в унисон с этим движением — вперёд, навстречу неизвестности.
На причале собралась толпа. Рабочие, мастера, воины, служанки — все, кто знал её, кто работал с ней, кто что-то слышал о ней. Люди размахивали руками, кричали слова напутствия, а Тия смотрела на них, стараясь запомнить каждое лицо, каждый взгляд.
Хатшепсут стояла на верхней террасе царского дворца, откуда открывался вид на реку. Рядом, прислонившись к матери, стояла Нефрура, в привычном белом платье и венке из цветов. Царица не спускалась к причалу — это было не положено по этикету, но Тия видела её белую фигуру на фоне синего неба и знала, что царица смотрит на неё. В надежде, что Повелительница увидит, она помахала рукой.
Корабль отчалил. Паруса наполнились ветром, и Нил понёс её на юг. Тия стояла на корме, глядя, как тают в дымке Фивы, как исчезают храмы и дворцы, как река дарит свободу и покой. Рядом с ней, опираясь на посох, стоял Ра'уф.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что оставляю, — ответила Тия. — И о том, что ждёт впереди.
Она достала из кармана лазуритового скарабея, поднесла к глазам. В солнечном свете камень сиял глубокой, тёплой синевой, и на мгновение Тие показалось, что она слышит далёкий голос — поющий на незнакомом языке, но такой родной, такой близкий.
— Ты найдёшь её, — сказал Ра'уф.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты никогда не уходила с пустыми руками. И потом... — он усмехнулся, впервые за долгое время. — Ты слишком упряма, чтобы проиграть.
Тия рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Ветер трепал её рыжие волосы, выбившиеся из-под повязки, и на душе было светло и тревожно одновременно.
Впереди был неизвестный Пунт. А за Пунтом — Вавилон. И женщина с огненными волосами, которая ждала её шестнадцать лет.
ЭПИЛОГ. Отражение в воде
Вавилон встречал вечернюю зарю в облаке розовой пыли, поднимающейся над плоскими крышами тысяч домов. Город, раскинувшийся по обе стороны Евфрата, гудел, как растревоженный улей: торговцы сворачивали лавки, жрецы увеличивали количество зажжённых лампад в храмах, носильщики с поклажей спешили закончить дела до темноты. Над всем этим великолепием, над стенами, опоясывающими здания, над башнями, уходящими в небо, стоял тот особенный, плотный вечерний зной, который бывает только в Междуречье, когда солнце уходит за горизонт, а камни ещё долго хранят его тепло.
В храме богини Милитты, в самом его сердце, в комнате, куда не ступала нога постороннего, верховная жрица сидела у окна, выходящего на восток. На ней было белое хлопковое платье, ниспадающее мягкими складками до самых щиколоток, и тонкая золотая диадема удерживала огненные густые волосы. Шамхат смотрела на звезду, которая только начинала проступать на бледном небе, и её пальцы, унизанные кольцами с лазуритом и сердоликом, медленно перебирали чётки из слоновой кости, с которыми она не расставалась много лет.
В комнате было тихо. Только вода в небольшом бассейне у стены, куда стекал ручеёк из сада, журчала с неизменным, убаюкивающим постоянством. Шамхат не молилась. Она просто сидела и смотрела в небо. В последние дни особенно назойливо наплывали воспоминания. Тягучее и гнетущее ожидание длилось уже шестнадцать лет — с той минуты, когда она в сопровождении жрецов оставила позади мужа и маленькую дочь. Долгие годы она вглядывалась в лица купцов, приходящих с запада, расспрашивала о рыжей девушке, которая служит царице Египта, о её подвигах, о её ранах, о её победах. Шестнадцать лет она знала всё, но не могла помочь, уберечь, изменить.
Сегодня что-то было иначе.
Шамхат не могла объяснить это своё состояние. Оно было лёгкое, едва уловимое, как дуновение ветра на закате. Что-то изменилось в мире. Какая-то невидимая нить, натянутая между ней и дочерью, дрогнула, зазвенела, и по этому звону она поняла: Тия в пути. Тия идет к ней.
Она закрыла глаза, и перед возникло лицо — не детское, каким она запомнила его в ту ночь, когда целовала спящую девочку в лоб, а взрослое, с тонкими чертами, с решительными бровями, с глазами, в которых светилась какая-то древняя мудрость. Она видела это лицо каждую ночь в своих снах, но сегодня оно было особенно ясным, особенно близким.
— Госпожа, — раздался голос с порога. Молодая жрица, одна из её учениц, стояла в дверях, держа в руках поднос с фруктами и кувшином воды. — Вы не ели весь день.
— Оставь, — тихо сказала Шамхат. — Я не голодна.
— Но вы должны...
— Оставь, — повторила она строже, что, заставило девушку поклониться и выйти.
Верховная жрица снова повернулась к окну. Звезда на востоке горела всё ярче, и ей казалось, что она видит в ней отражение — далёкое, едва различимое, но живое. Корабли, плывущие по Нилу, пустыня, караванные тропы, горы, реки — всё это было между ними, но ничто не могло остановить ту, кто шла.
— Ты едешь, — прошептала она одними губами. — Ты едешь ко мне.
Она подняла руку к груди, где на тонкой золотой цепочке висел лазуритовый скарабей, точно такой же, какой она оставила дочери. Камень был тёплым, почти горячим, этот жар отзывался в её сердце, заставляя его биться чаще.
Шамхат улыбнулась. Впервые за шестнадцать лет она улыбнулась не воспоминанию, а будущему.
— Я жду тебя, — сказала она, обращаясь к звёздам. — Я всю жизнь жду.
И звезды, казалось, ответили ей, загоревшись ярче на мгновение, прежде чем ночь окончательно опустилась на Вавилон.
***
В храме зажгли огни. Тихо звучали вечерние молитвы. Чистые и звонкие голоса жриц разносились под сводами, уходя высоко в небо. Шамхат смотрела в окно, куда-то в бесконечную даль, где за горами и пустынями, по вечным водам Нила её дочь плыла на корабле.
Она не знала, сколько ещё ждать — месяц, полгода, год. Но она знала главное: Тия идёт. И когда она придёт, Шамхат будет готова к встрече. Не как верховная жрица, не как посланница богов, а просто как мать, которая ждала слишком долго и теперь, наконец, может обнять свою дочь.
Ветер с Евфрата принёс запах цветущих гранатовых деревьев. Шамхат закрыла глаза и представила, как они стоят рядом — две женщины с огненными волосами, разделённые судьбой, но соединённые кровью. И это видение было таким ясным, таким живым, что слёзы, которых она не позволяла себе шестнадцать лет, наконец потекли по её щекам.
Звёзды над Вавилоном горели особенно ярко в ту ночь, будто чувствовали необыкновенное событие в жизни верховной жрицы богини Милитты.
