Я оглядел коллег по несчастью (или неслыханной удаче?) и дополнил свою таблицу:
Наполеон — азарт. В рулетку не играл интересно? Особенно в русскую?
Питон — охотничий азарт. Опасный мужик!
Физик — полное спокойствие. Однако!
Полковник — колебания. И хочется и колется!
Гетман — раздумья.
Илья Муромец — русский авось. Где наша не пропадала!
Октавиан — самоуверенность. Уж я-то прорвусь!
Сирано — поборемся!
Спортсмен — страх.
Самыми слабыми соперниками мне показались Спортсмен и Октавиан. Первый, понятно, — испугался, второй — слишком высокомерен. Не верю в красавчиков. Они слишком убеждены в том, что могут выехать на одной харизме. А иногда и поработать невредно. К слабым я с некоторыми колебаниями отнес и Илью Муромца — этот будет переть напролом. Сильная группа: Питон и Сирано. Возможно, Наполеон и Гетман. Физик — темная лошадка. Полковник — болото. Но все это — только первое впечатление. Я могу и ошибаться.
Наконец заговорил Спортсмен.
— Великий Мастер, я отказываюсь.
Юстес кивнул.
— Хорошо.
Подал гвардейцу какую-то распечатку.
— Разбейте список на девять частей вместо десяти. Подождите пять минут, ребята.
Через пять минут нам объявили списки курируемых министерств.
— Все, господа, вы свободны, — сказал Юстес. — Спасибо за внимание.
Мы встали, и только Спортсмен остался сидеть.
— А это, Великий Мастер? — он поднял руку с браслетом.
— Да, да, конечно, — сказал Юстес.
Я уже ждал, что браслет разомкнется и упадет, но произошло совсем иное. Спортсмен застонал и упал на стол. Плечи вздрогнули и замерли.
— Он не был борцом, — сказал Великий Мастер. — Увы! Сама информация об Игре тоже есть государственная тайна, а в эти штучки со стиранием памяти я не особенно верю. Так как-то надежнее. Вы убедились в серьезности моих намерений, господа?
Вопрос риторический. Мы убедились.
Ко мне приставили консультанта, который тут же усадил меня за компьютер здесь же, в особняке Юстеса, и начал вводить в курс дела. Консультанта по культуре звали Аркадий Толченов. Только в десять вечера я позволил себе оторваться от работы и попросил Аркадия заказать ужин. Мозги кипели.
Под чай мы расслабились и включили телевизор. Тогда я и узнал о взрыве.
— Что с вами? — воскликнул Аркадий, заметив, как я побледнел.
— Мне надо позвонить.
Мое новое положение позволяло мне напрямую связываться с Юстесом.
— Прошу прощения за беспокойство, Великий Мастер, — как можно спокойнее сказал я. — Я только что узнал о взрыве на Коломенской. Что с моим рабом и моей гостьей?
— Так она всего лишь гостья? Ее забрали вместе с вашим подопечным. Живы. Здоровы. Через две комнаты от вас. Можете навестить. Ключи у охраны. Вам выдадут. Завтра вы переезжаете в отдельный дом с охраной и прислугой. Здесь рядом. Ваших людей возьмете с собой.
— Спасибо...
— Есть еще вопросы?
— Взрыв — дело рук ваших людей?
— Нет.
— Тогда чьих?
— Будете курировать силовые ведомства — сможете сами заняться этим вопросом.
— Еще раз извините, — сказал я и положил трубку.
3. Хельга
Воскресенье было полностью посвящено переезду. Правда, перевозить нечего. Анджей тут же засел за компьютер со своим консультантом, а нас с Венькой никуда не отпустил, а велел заказать по Интернету все необходимое. Вечером Веньке привезли полный комплект оборудования для художественной мастерской, а мне шмотки, юридическую литературу и всякую полезную мелочь. Было и несколько посылок для Анджея.
Мы стояли в холле на первом этаже и наблюдали, как охрана сканирует коробки на предмет опасного для жизни содержимого и вскрывает их с соблюдением всяческих предосторожностей.
— Вень, а ты себе из одежды что-нибудь заказал? — спросила я.
— Из одежды? Нет. Забыл как-то.
— Закажи.
— Слушай, может, ты закажешь? А то хозяину сейчас некогда.
— Он что тебя одевает?
— Ну-у, я забываю все время.
— Хорошо. Только ты рядом постоишь. Я не большой специалист по мужской одежде.
С продуктами и готовкой проблем нет, поскольку кухарка. Но Анджей не спускался ни на завтрак, ни на обед.
Около восьми раздался звонок в дверь. Я послала открыть (кроме кухарки к дому приписано еще пятеро слуг).
— Великий Мастер, госпожа! — с дрожью в голосе доложила служанка.
Я вскочила с места.
Мастер Юстес уже в дверях гостиной, высокий, поджарый. Старик, конечно. Но из тех стариков, в которых влюбляются аспирантки и секретарши.
— Сидите, Хельга. Мне нужен Анджей.
Я пододвинула ему стул.
— Садитесь, Великий Мастер!
Крикнула служанке:
— Нина, зови господина! И к кухарке забеги. Пусть ужин подает на четыре персоны!
И только тогда села сама.
Юстес расхохотался.
— Вы уж простите, что без предупреждения, — сказал он.
В комнату вошел Анджей. Бледен, почти как вчера.
— Добрый вечер, Великий Мастер!
— Садись, Анджей, у меня к тебе разговор.
Анджей покосился на меня и вопросительно взглянул на Юстеса.
— Пусть останется, — сказал Великий Мастер.
И тут на пороге возник четвертый персонаж: Венька стоит в заляпанным краской комбинезоне и торчащими в разные стороны вихрами и во все глаза смотрит на Юстеса.
— Венедикт Трифоновский, если не ошибаюсь? — с улыбкой спросил Великий Мастер и посмотрел на Анджея.
— Да, Великий Мастер, — ответил тот. — Это известный художник Венедикт Трифоновский, мой раб.
Мастер кивнул.
— И-извините, — пролепетал Венька. — Мне надо переодеться, — и исчез за дверью.
Я с удовлетворением заметила, что он все же иногда вспоминает об одежде. По крайней мере, если в этом есть суровая необходимость.
Когда мы с ним сидели за компьютером и составляли его гардероб, я отметила, что он проявляет к одежде еще и чисто художественный интерес, как к произведениям искусства.
Не успели принести ужин, как вернулся Венька. Я его едва узнала. На художнике экстравагантнейший костюм с искрой и произвольной формы вставками цвета металлик. Костюм мы выбирали вместе, и стоил он запредельно. Весь заказанный мною гардероб в два раза дешевле.
— Ну-у, у меня же завтра открытие выставки! — с порога отмел Венька все мои возражения.
— Но цена!
— Да ладно! На казенный же счет шикуем!
— А господин не накажет?
— Ну, подумаешь, выпорет!
Гм... Даже красиво. Я подумала, что Венька довольно симпатичный мужчина. До сего момента я вообще не воспринимала его в этом качестве.
Анджей же смотрел на это явление, поджав губы, и указал на пол у своих ног.
Венька, недолго думая, плюхнулся на указанное место. Мне стало жалко костюма. Впрочем, там совершенно новый мягкий ковер, явно пропылесосенный. Веня принял тарелку из рук господина, и тут уж я не выдержала и вздохнула, представив, как на эту роскошь капает сметана с фаршированных баклажанов.
Ситуацию спас Юстес.
— Анджей, а ты никогда своего раба за стол не сажаешь?
— Иногда сажаю, Великий Мастер, но сейчас я боялся вас этим оскорбить.
— Не оскорбишь. Пусть садится.
Анджей кивнул Веньке.
— Слышал?
Художник поднялся с явным сожалением. Ей богу, ему больше нравилось на полу! Зато я немного успокоилась за судьбу костюма.
— И будь с ним поласковее, — сказал Юстес Анджею. — У тебя завтра встреча с творческой интеллигенцией.
— Разве я завтра не еду в министерство?
— В министерство утром, а встреча вечером, во время открытия выставки твоего саба.
— Так значит, будет выставка! — воскликнул Венька.
— Будет. Только в другом месте.
— Где?
— В выставочном комплексе напротив Парка Наслаждений имени Анны Мар.
— Кайф!
— Так вот, Анджей. Творческая интеллигенция должна проассоциировать себя с твоим рабом и прийти к выводу, что жить под твоей властью легко и приятно и что кормить ее ты будешь, а пороть — нет, — он перевел взгляд на Веньку. — Кстати, пусть в этом и идет.
Анджей кивнул.
— Хорошо.
— Дальше. Твое имя не подходит. Слишком польское. Как ты относишься к тому, чтобы стать Андреем?
— Спокойно.
— Тогда договорились. Фамилию я тебе оставил. «Лещинский» кажется чем-то дворянским. Это даже хорошо. Возьми!
Он вынул из внутреннего кармана три паспорта. Один вручил Анджею, а два других протянул мне и Веньке.
— У Венедикта изменена только доминантская печать. Вместо «собственность Анджея Лещинского» — «собственность Андрея Лещинского». А вот вы, девушка, будете у нас Ольгой Березиной.
— Почему?
— Потому что немцы нам тоже не нужны.
— А если я откажусь?
— Откажетесь? — он приподнял брови. — Боюсь, это очень опечалит вашего знакомого.
Я обернулась к Анджею. Он смотрел на меня чуть не умоляюще.
— Хорошо, я согласна.
— Замечательно! Увы, я так и не смог побороть идиотские народные стереотипы, хоть и твержу битых тридцать лет, что у нас все равны, независимо от пола, цвета кожи, национальности, религии, сексуальной ориентации и тематического позиционирования.
Среди ваших соперников, Анджей, должны были быть две женщины, но народ до сих пор ассоциирует понятие «государственный муж» исключительно с мужчиной: государственный муж, а не государственная жена. Править должен мужчина, мужчина доминантен. Поэтому от этих двух дам мне с большим сожалением пришлось отказаться. А это вам очень повезло. Сильные соперницы.
Из-за национальных предрассудков этих болванов пришлось отсеять одного еврея. Это вам вдвойне повезло. По твоему поводу у меня тоже были колебания. Религия, Анджей. Как думаешь, стоит Москва буддистской ступы?
— Стоит, — не раздумывая, сказал Анджей.
— Тогда без проблем: завтра крестишься. Прямо с утреца. Можно было, конечно, обойтись и без этой процедуры, а просто выдать тебя за православного: какая телекамере разница, кто перед ней свечку держит? Но я считаю, что там, где можно обойтись без лжи, следует не лгать. Ложь всегда можно вычислить. Ну и последнее по поводу народных предрассудков. Анджей, ты спишь со своим рабом?
— Да, иногда.
— Воздержись пока. Вон у тебя какая девочка хорошая. То, что отношения доминирования/подчинения не всегда связаны с сексом я, по-моему, сумел им вдолбить.
Он поднялся из-за стола.
— Спасибо за гостеприимство.
Похлопал Анджея по плечу.
— Ты мне нравишься, парень. Удачи!
И мы остались втроем. Когда за воротами затих гул лимузина Великого Мастера и машин сопровождения, Анджей поднял голову и нехорошо посмотрел на Веньку.
— На колени! — негромко приказал он.
Художник побледнел, однако встал из-за стола и опустился перед ним на колени.
— Пороть мне тебя некогда, да и устал я жутко, — сказал Анджей. — Но здесь в подвале есть карцер для рабов. Пойдешь к охраннику, у него есть ключ. Двенадцать часов на хлебе и воде.
Венька не пошевелился. Так и остался коленопреклоненным и с опущенной головой.
— Я жду! — сказал Анджей.
— Господин, чем я имел несчастье...
Анджей вздохнул.
— Пятнадцать часов на хлебе и воде.
— Хорошо, пятнадцать, — вздохнул Венька. — Но, господин! Я хочу знать, чего именно я не должен повторять в дальнейшем.
— Веня, сколько стоил твой костюм?
Венедикт честно назвал цену.
На лице у Анджея появилось такое выражение, что я решила, что пятнадцать часов сейчас превратятся в тридцать, но он сдержался.
— Все крупные траты ты должен согласовывать со мной.
— Но Великому Мастеру костюм понравился.
— Ты пока еще мой раб, а не Великого Мастера! Еще вопросы?
И тут вмешалась я.
— Анджей, завтра открытие выставки. Хорошо ли будет, если Веня придет туда после карцера?
— Да, хороший аргумент. Спасибо, Хельга. Веня, наказание откладывается до возвращения с завтрашней презентации. Иди!
— Ну, что ты с ним так! — сказала я, когда Венька ушел. — Это я ему про одежду напомнила.
— Я с ним как надо! — отрезал Анджей. — Скромнее надо быть.
— А ты не боишься, что на завтрашней презентации он отзовется о тебе не лучшим образом?
Он усмехнулся.
— Вот этого нисколько не боюсь. Наоборот, попытается реабилитироваться. А то ведь и прогнать могу.
— Ты хоть видел этот карцер?
— Видел на схеме. Плюс восемь градусов, кровать откидывается только в ночное время с полуночи до шести, а так нормально.
— И тебе его не жалко?
— Хельга, что за нытье из-за пустякового наказания? Я же не на месяц его туда сажаю!
— И ничем нельзя тебя умилостивить?
— У меня нет привычки менять собственные решения.
Допил чай. Бросил на стол смятую салфетку.
— Поела?
— Да.
— Вставай! Пойдем!
Роскошно обставленная спальня на втором этаже. Я успела побывать здесь, когда осматривала наше новое жилище, а Анджей, вероятно, видел только на схеме.
— Неплохо, — говорит он. — Однако кое-чего не хватает... Заходи, Хельга.
Я понуро сажусь на кровать, покрытую сиреневым шелковым покрывалом, и гляжу в стрельчатое окно, отраженное сплошным зеркалом противоположной стены. Сумерки. Черные ветви деревьев расчертили темнеющее небо с первыми звездами.
— Хельга, тебе не кажется, что на тебе многовато надето?
— Выполняешь приказ Мастера Юстеса?
— Плевал я на Мастера Юстеса! И Веньку не посажу на голодный паек, не надейся. Но сегодня я хочу тебя.
— А я не хочу.
— Врешь, — убежденно говорит он и наклоняется к коробке, стоящей возле кровати.
Открывает. Включает бра, напоминающее бутон фиалки. И на свет божий появляются несколько мастерски сделанных плеток, кнутов, стеков, набор богато отделанных ножей, а также пузырек с неизвестным содержимым и кисточка.
— Ты со мной не торгуйся, — говорит он, развешивая по комнате свой пыточный арсенал. — Веньку я все равно не прощу. Прощение возможно только после наказания. А ты и себя и меня обломаешь. Смысл?
— Ну что он такого сделал?
— Он забыл, что он раб! Если тебе надоел рабский статус — пожалуйста, пошли господина к чертовой матери и начинай процедуру возвращения гражданских прав. Если же ты раб — будь добр, помни об этом и не выпендривайся. По крайней мере, без разрешения.
— Он там простудится, — говорю я.
— Ладно, можешь отнести ему куртку, если сам не догадается. Ну, все? Мир?
Я вздыхаю.
Он не дожидается ответа. Садится рядом, обнимает, губы касаются шеи, нежно-нежно, так что я сразу таю, и принимается расстегивать пуговки на моей блузке. Когда твой любовник сначала сажает кого-нибудь в карцер, потом с явным наслаждением рассматривает плетки и ножи, а после всего этого вдруг становится нежен ну прямо как облако в штанах — это здорово пробирает, прямо скажем. До мозга костей.
Справившись с блузкой, расстегивает лифчик вполне профессиональным движением, пальцы находят молнию на джинсах, тянут вниз. Целует в губы и полузакрытые глаза.
— Вот так и лежи.
Возвращается почти сразу. Слегка раздвигает мне ноги, в его руке – кисточка, два мазка ложатся на внутреннюю сторону бедер. Ощущение, как от ожога. Я взвыла.
Обнимает за плечи, укладывает на подушку.
— Тихо! Тихо! Лежи. Расслабься. Постарайся принять боль. Не сопротивляйся ей.
Я чуть не плачу. Он целует в плечо и уголки глаз. Потом в губы. Осторожно косается рукой клитора. И тут я понимаю, что дико его хочу. Эта жестокость после нежности и нежность после жестокости просто сводят с ума. Я обнимаю его и притягиваю к себе.
— Ну, как? — улыбнулся он, когда все кончилось. — Мне больше так не делать?
— А что это было?
— Муравьиная кислота. Абсолютно безвредно. Через час даже следа не останется, не говоря уже о боли.
— Ты с Веней тоже так развлекаешься?
— Что ты! Гораздо круче.
— Тогда карцер ему, как слону припарка.
— Честно говоря, карцер опаснее для здоровья. Ну, так как? Завтра повторим?
Наполеон — азарт. В рулетку не играл интересно? Особенно в русскую?
Питон — охотничий азарт. Опасный мужик!
Физик — полное спокойствие. Однако!
Полковник — колебания. И хочется и колется!
Гетман — раздумья.
Илья Муромец — русский авось. Где наша не пропадала!
Октавиан — самоуверенность. Уж я-то прорвусь!
Сирано — поборемся!
Спортсмен — страх.
Самыми слабыми соперниками мне показались Спортсмен и Октавиан. Первый, понятно, — испугался, второй — слишком высокомерен. Не верю в красавчиков. Они слишком убеждены в том, что могут выехать на одной харизме. А иногда и поработать невредно. К слабым я с некоторыми колебаниями отнес и Илью Муромца — этот будет переть напролом. Сильная группа: Питон и Сирано. Возможно, Наполеон и Гетман. Физик — темная лошадка. Полковник — болото. Но все это — только первое впечатление. Я могу и ошибаться.
Наконец заговорил Спортсмен.
— Великий Мастер, я отказываюсь.
Юстес кивнул.
— Хорошо.
Подал гвардейцу какую-то распечатку.
— Разбейте список на девять частей вместо десяти. Подождите пять минут, ребята.
Через пять минут нам объявили списки курируемых министерств.
— Все, господа, вы свободны, — сказал Юстес. — Спасибо за внимание.
Мы встали, и только Спортсмен остался сидеть.
— А это, Великий Мастер? — он поднял руку с браслетом.
— Да, да, конечно, — сказал Юстес.
Я уже ждал, что браслет разомкнется и упадет, но произошло совсем иное. Спортсмен застонал и упал на стол. Плечи вздрогнули и замерли.
— Он не был борцом, — сказал Великий Мастер. — Увы! Сама информация об Игре тоже есть государственная тайна, а в эти штучки со стиранием памяти я не особенно верю. Так как-то надежнее. Вы убедились в серьезности моих намерений, господа?
Вопрос риторический. Мы убедились.
Ко мне приставили консультанта, который тут же усадил меня за компьютер здесь же, в особняке Юстеса, и начал вводить в курс дела. Консультанта по культуре звали Аркадий Толченов. Только в десять вечера я позволил себе оторваться от работы и попросил Аркадия заказать ужин. Мозги кипели.
Под чай мы расслабились и включили телевизор. Тогда я и узнал о взрыве.
— Что с вами? — воскликнул Аркадий, заметив, как я побледнел.
— Мне надо позвонить.
Мое новое положение позволяло мне напрямую связываться с Юстесом.
— Прошу прощения за беспокойство, Великий Мастер, — как можно спокойнее сказал я. — Я только что узнал о взрыве на Коломенской. Что с моим рабом и моей гостьей?
— Так она всего лишь гостья? Ее забрали вместе с вашим подопечным. Живы. Здоровы. Через две комнаты от вас. Можете навестить. Ключи у охраны. Вам выдадут. Завтра вы переезжаете в отдельный дом с охраной и прислугой. Здесь рядом. Ваших людей возьмете с собой.
— Спасибо...
— Есть еще вопросы?
— Взрыв — дело рук ваших людей?
— Нет.
— Тогда чьих?
— Будете курировать силовые ведомства — сможете сами заняться этим вопросом.
— Еще раз извините, — сказал я и положил трубку.
3. Хельга
Воскресенье было полностью посвящено переезду. Правда, перевозить нечего. Анджей тут же засел за компьютер со своим консультантом, а нас с Венькой никуда не отпустил, а велел заказать по Интернету все необходимое. Вечером Веньке привезли полный комплект оборудования для художественной мастерской, а мне шмотки, юридическую литературу и всякую полезную мелочь. Было и несколько посылок для Анджея.
Мы стояли в холле на первом этаже и наблюдали, как охрана сканирует коробки на предмет опасного для жизни содержимого и вскрывает их с соблюдением всяческих предосторожностей.
— Вень, а ты себе из одежды что-нибудь заказал? — спросила я.
— Из одежды? Нет. Забыл как-то.
— Закажи.
— Слушай, может, ты закажешь? А то хозяину сейчас некогда.
— Он что тебя одевает?
— Ну-у, я забываю все время.
— Хорошо. Только ты рядом постоишь. Я не большой специалист по мужской одежде.
С продуктами и готовкой проблем нет, поскольку кухарка. Но Анджей не спускался ни на завтрак, ни на обед.
Около восьми раздался звонок в дверь. Я послала открыть (кроме кухарки к дому приписано еще пятеро слуг).
— Великий Мастер, госпожа! — с дрожью в голосе доложила служанка.
Я вскочила с места.
Мастер Юстес уже в дверях гостиной, высокий, поджарый. Старик, конечно. Но из тех стариков, в которых влюбляются аспирантки и секретарши.
— Сидите, Хельга. Мне нужен Анджей.
Я пододвинула ему стул.
— Садитесь, Великий Мастер!
Крикнула служанке:
— Нина, зови господина! И к кухарке забеги. Пусть ужин подает на четыре персоны!
И только тогда села сама.
Юстес расхохотался.
— Вы уж простите, что без предупреждения, — сказал он.
В комнату вошел Анджей. Бледен, почти как вчера.
— Добрый вечер, Великий Мастер!
— Садись, Анджей, у меня к тебе разговор.
Анджей покосился на меня и вопросительно взглянул на Юстеса.
— Пусть останется, — сказал Великий Мастер.
И тут на пороге возник четвертый персонаж: Венька стоит в заляпанным краской комбинезоне и торчащими в разные стороны вихрами и во все глаза смотрит на Юстеса.
— Венедикт Трифоновский, если не ошибаюсь? — с улыбкой спросил Великий Мастер и посмотрел на Анджея.
— Да, Великий Мастер, — ответил тот. — Это известный художник Венедикт Трифоновский, мой раб.
Мастер кивнул.
— И-извините, — пролепетал Венька. — Мне надо переодеться, — и исчез за дверью.
Я с удовлетворением заметила, что он все же иногда вспоминает об одежде. По крайней мере, если в этом есть суровая необходимость.
Когда мы с ним сидели за компьютером и составляли его гардероб, я отметила, что он проявляет к одежде еще и чисто художественный интерес, как к произведениям искусства.
Не успели принести ужин, как вернулся Венька. Я его едва узнала. На художнике экстравагантнейший костюм с искрой и произвольной формы вставками цвета металлик. Костюм мы выбирали вместе, и стоил он запредельно. Весь заказанный мною гардероб в два раза дешевле.
— Ну-у, у меня же завтра открытие выставки! — с порога отмел Венька все мои возражения.
— Но цена!
— Да ладно! На казенный же счет шикуем!
— А господин не накажет?
— Ну, подумаешь, выпорет!
Гм... Даже красиво. Я подумала, что Венька довольно симпатичный мужчина. До сего момента я вообще не воспринимала его в этом качестве.
Анджей же смотрел на это явление, поджав губы, и указал на пол у своих ног.
Венька, недолго думая, плюхнулся на указанное место. Мне стало жалко костюма. Впрочем, там совершенно новый мягкий ковер, явно пропылесосенный. Веня принял тарелку из рук господина, и тут уж я не выдержала и вздохнула, представив, как на эту роскошь капает сметана с фаршированных баклажанов.
Ситуацию спас Юстес.
— Анджей, а ты никогда своего раба за стол не сажаешь?
— Иногда сажаю, Великий Мастер, но сейчас я боялся вас этим оскорбить.
— Не оскорбишь. Пусть садится.
Анджей кивнул Веньке.
— Слышал?
Художник поднялся с явным сожалением. Ей богу, ему больше нравилось на полу! Зато я немного успокоилась за судьбу костюма.
— И будь с ним поласковее, — сказал Юстес Анджею. — У тебя завтра встреча с творческой интеллигенцией.
— Разве я завтра не еду в министерство?
— В министерство утром, а встреча вечером, во время открытия выставки твоего саба.
— Так значит, будет выставка! — воскликнул Венька.
— Будет. Только в другом месте.
— Где?
— В выставочном комплексе напротив Парка Наслаждений имени Анны Мар.
— Кайф!
— Так вот, Анджей. Творческая интеллигенция должна проассоциировать себя с твоим рабом и прийти к выводу, что жить под твоей властью легко и приятно и что кормить ее ты будешь, а пороть — нет, — он перевел взгляд на Веньку. — Кстати, пусть в этом и идет.
Анджей кивнул.
— Хорошо.
— Дальше. Твое имя не подходит. Слишком польское. Как ты относишься к тому, чтобы стать Андреем?
— Спокойно.
— Тогда договорились. Фамилию я тебе оставил. «Лещинский» кажется чем-то дворянским. Это даже хорошо. Возьми!
Он вынул из внутреннего кармана три паспорта. Один вручил Анджею, а два других протянул мне и Веньке.
— У Венедикта изменена только доминантская печать. Вместо «собственность Анджея Лещинского» — «собственность Андрея Лещинского». А вот вы, девушка, будете у нас Ольгой Березиной.
— Почему?
— Потому что немцы нам тоже не нужны.
— А если я откажусь?
— Откажетесь? — он приподнял брови. — Боюсь, это очень опечалит вашего знакомого.
Я обернулась к Анджею. Он смотрел на меня чуть не умоляюще.
— Хорошо, я согласна.
— Замечательно! Увы, я так и не смог побороть идиотские народные стереотипы, хоть и твержу битых тридцать лет, что у нас все равны, независимо от пола, цвета кожи, национальности, религии, сексуальной ориентации и тематического позиционирования.
Среди ваших соперников, Анджей, должны были быть две женщины, но народ до сих пор ассоциирует понятие «государственный муж» исключительно с мужчиной: государственный муж, а не государственная жена. Править должен мужчина, мужчина доминантен. Поэтому от этих двух дам мне с большим сожалением пришлось отказаться. А это вам очень повезло. Сильные соперницы.
Из-за национальных предрассудков этих болванов пришлось отсеять одного еврея. Это вам вдвойне повезло. По твоему поводу у меня тоже были колебания. Религия, Анджей. Как думаешь, стоит Москва буддистской ступы?
— Стоит, — не раздумывая, сказал Анджей.
— Тогда без проблем: завтра крестишься. Прямо с утреца. Можно было, конечно, обойтись и без этой процедуры, а просто выдать тебя за православного: какая телекамере разница, кто перед ней свечку держит? Но я считаю, что там, где можно обойтись без лжи, следует не лгать. Ложь всегда можно вычислить. Ну и последнее по поводу народных предрассудков. Анджей, ты спишь со своим рабом?
— Да, иногда.
— Воздержись пока. Вон у тебя какая девочка хорошая. То, что отношения доминирования/подчинения не всегда связаны с сексом я, по-моему, сумел им вдолбить.
Он поднялся из-за стола.
— Спасибо за гостеприимство.
Похлопал Анджея по плечу.
— Ты мне нравишься, парень. Удачи!
И мы остались втроем. Когда за воротами затих гул лимузина Великого Мастера и машин сопровождения, Анджей поднял голову и нехорошо посмотрел на Веньку.
— На колени! — негромко приказал он.
Художник побледнел, однако встал из-за стола и опустился перед ним на колени.
— Пороть мне тебя некогда, да и устал я жутко, — сказал Анджей. — Но здесь в подвале есть карцер для рабов. Пойдешь к охраннику, у него есть ключ. Двенадцать часов на хлебе и воде.
Венька не пошевелился. Так и остался коленопреклоненным и с опущенной головой.
— Я жду! — сказал Анджей.
— Господин, чем я имел несчастье...
Анджей вздохнул.
— Пятнадцать часов на хлебе и воде.
— Хорошо, пятнадцать, — вздохнул Венька. — Но, господин! Я хочу знать, чего именно я не должен повторять в дальнейшем.
— Веня, сколько стоил твой костюм?
Венедикт честно назвал цену.
На лице у Анджея появилось такое выражение, что я решила, что пятнадцать часов сейчас превратятся в тридцать, но он сдержался.
— Все крупные траты ты должен согласовывать со мной.
— Но Великому Мастеру костюм понравился.
— Ты пока еще мой раб, а не Великого Мастера! Еще вопросы?
И тут вмешалась я.
— Анджей, завтра открытие выставки. Хорошо ли будет, если Веня придет туда после карцера?
— Да, хороший аргумент. Спасибо, Хельга. Веня, наказание откладывается до возвращения с завтрашней презентации. Иди!
— Ну, что ты с ним так! — сказала я, когда Венька ушел. — Это я ему про одежду напомнила.
— Я с ним как надо! — отрезал Анджей. — Скромнее надо быть.
— А ты не боишься, что на завтрашней презентации он отзовется о тебе не лучшим образом?
Он усмехнулся.
— Вот этого нисколько не боюсь. Наоборот, попытается реабилитироваться. А то ведь и прогнать могу.
— Ты хоть видел этот карцер?
— Видел на схеме. Плюс восемь градусов, кровать откидывается только в ночное время с полуночи до шести, а так нормально.
— И тебе его не жалко?
— Хельга, что за нытье из-за пустякового наказания? Я же не на месяц его туда сажаю!
— И ничем нельзя тебя умилостивить?
— У меня нет привычки менять собственные решения.
Допил чай. Бросил на стол смятую салфетку.
— Поела?
— Да.
— Вставай! Пойдем!
Роскошно обставленная спальня на втором этаже. Я успела побывать здесь, когда осматривала наше новое жилище, а Анджей, вероятно, видел только на схеме.
— Неплохо, — говорит он. — Однако кое-чего не хватает... Заходи, Хельга.
Я понуро сажусь на кровать, покрытую сиреневым шелковым покрывалом, и гляжу в стрельчатое окно, отраженное сплошным зеркалом противоположной стены. Сумерки. Черные ветви деревьев расчертили темнеющее небо с первыми звездами.
— Хельга, тебе не кажется, что на тебе многовато надето?
— Выполняешь приказ Мастера Юстеса?
— Плевал я на Мастера Юстеса! И Веньку не посажу на голодный паек, не надейся. Но сегодня я хочу тебя.
— А я не хочу.
— Врешь, — убежденно говорит он и наклоняется к коробке, стоящей возле кровати.
Открывает. Включает бра, напоминающее бутон фиалки. И на свет божий появляются несколько мастерски сделанных плеток, кнутов, стеков, набор богато отделанных ножей, а также пузырек с неизвестным содержимым и кисточка.
— Ты со мной не торгуйся, — говорит он, развешивая по комнате свой пыточный арсенал. — Веньку я все равно не прощу. Прощение возможно только после наказания. А ты и себя и меня обломаешь. Смысл?
— Ну что он такого сделал?
— Он забыл, что он раб! Если тебе надоел рабский статус — пожалуйста, пошли господина к чертовой матери и начинай процедуру возвращения гражданских прав. Если же ты раб — будь добр, помни об этом и не выпендривайся. По крайней мере, без разрешения.
— Он там простудится, — говорю я.
— Ладно, можешь отнести ему куртку, если сам не догадается. Ну, все? Мир?
Я вздыхаю.
Он не дожидается ответа. Садится рядом, обнимает, губы касаются шеи, нежно-нежно, так что я сразу таю, и принимается расстегивать пуговки на моей блузке. Когда твой любовник сначала сажает кого-нибудь в карцер, потом с явным наслаждением рассматривает плетки и ножи, а после всего этого вдруг становится нежен ну прямо как облако в штанах — это здорово пробирает, прямо скажем. До мозга костей.
Справившись с блузкой, расстегивает лифчик вполне профессиональным движением, пальцы находят молнию на джинсах, тянут вниз. Целует в губы и полузакрытые глаза.
— Вот так и лежи.
Возвращается почти сразу. Слегка раздвигает мне ноги, в его руке – кисточка, два мазка ложатся на внутреннюю сторону бедер. Ощущение, как от ожога. Я взвыла.
Обнимает за плечи, укладывает на подушку.
— Тихо! Тихо! Лежи. Расслабься. Постарайся принять боль. Не сопротивляйся ей.
Я чуть не плачу. Он целует в плечо и уголки глаз. Потом в губы. Осторожно косается рукой клитора. И тут я понимаю, что дико его хочу. Эта жестокость после нежности и нежность после жестокости просто сводят с ума. Я обнимаю его и притягиваю к себе.
— Ну, как? — улыбнулся он, когда все кончилось. — Мне больше так не делать?
— А что это было?
— Муравьиная кислота. Абсолютно безвредно. Через час даже следа не останется, не говоря уже о боли.
— Ты с Веней тоже так развлекаешься?
— Что ты! Гораздо круче.
— Тогда карцер ему, как слону припарка.
— Честно говоря, карцер опаснее для здоровья. Ну, так как? Завтра повторим?
