— Сегодня ты меня не спрашивал.
— Извини. Сэкономил время. Чем долго и нудно убалтывать даму на что-то, кажущиеся ей неприятным, чтобы она согласилась из альтруизма и неземной любви — так лучше сразу продемонстрировать, чтобы согласилась, но уже ради себя. Правда, есть опасность, что она некоторое время будет дуться, ну просто из принципа. Как ты сейчас.
— Я не дуюсь. Насчет завтра подумаю.
— Думай. У тебя сутки впереди.
— Слушай, а ведь завтра понедельник?
— Да, а что?
— Мне надо на работу. Меня отсюда выпустят?
— Не думаю.
— Что же делать?
— Например, сменить работу.
Я вопросительно посмотрела на него.
— Я тебя нанимаю, — сказал Анджей. — Со мной выпустят.
— Кем нанимаешь?
— Ну, допустим, референтом. Устроит?
— Я юрист.
— Тогда юридическим консультантом.
— Ладно, договорились.
На открытии выставки Венедикт превзошел сам себя. Он пел Анджею такие дифирамбы, что мне постоянно хотелось процитировать: «Нет на земле прекрасней власти, чем власть императора Тиберия!» На нем был тот самый злополучный серебристый костюм. Не знаю уж, упросил ли он господина разрешить его надеть, или Анджей решил не перечить Великому Мастеру.
Мой патрон был одет, пожалуй, скромнее, по крайней мере, куда менее экстравагантно и произнес только небольшую речь о важности культуры в жизни общества. Моим патроном он являлся собственно с сегодняшнего утра, когда я поехала с ним в министерство и подмахнула типовой договор. Вообще-то приложение о клиентеле явилось для меня некоторой неожиданностью, хотя я знала, что в высших эшелонах власти эта форма зависимости весьма распространена.
— Не нам менять устоявшийся обычай, — сказал Анджей.
В договоре клиентелы патрон обещал мне довольно абстрактные «покровительство и защиту», а я ему не менее туманные «верность и поддержку во всех начинаниях». Я постаралась вспомнить, что нам рассказывали о клиентеле в университете, и ничего страшного не припомнила. Никаких прав я не теряла и подсудна оставалась обычному гражданскому суду, а никак не патрону. И я подписала почти без колебаний. Земельного надела не получила, зато жалованье клиента несколько превышало обычную зарплату на том же месте.
Зал для фуршета оформлен в современном стиле с элементами псевдоготики: серые с серебристым отливом стены словно светятся изнутри, на них — несколько картин Трифоновского, ярких, как окна в иную реальность. В центре — фонтан с раскидистой монстерой и экзотическими цветами, а между готическими окнами горят иллюзорные голографические факелы, бросая алые отсветы в зал. Разносят шампанское.
Беру с подноса бокал и маленький бутербродик с черной икрой. Ищу глазами патрона. Он беседует с каким-то стариком богемного вида, потом переключается на высокого широкоплечего мужчину, похожего на русского богатыря. Встревать кажется невежливым.
— Девушка, простите, вы тоже из его людей?
Рядом со мной стоит невысокий молодой человек с зачесанными назад и собранными в хвост волосами. Взгляд светлых глаз странноватый и несколько сонный, а лицо смутно знакомое.
— Да, я его клиентка.
— Приятный у вас патрон, сам бы права передал, если бы был свободен от ответственности.
— Для клиентелы это не препятствие.
— Да ну ее, клиентелу. Есть в ней какая-то холодность и отстраненность. Да и на кой ему такой клиент? Что я могу? Разве что в стихах порекламировать.
— Вы поэт?
— Разрешите представиться: Роман Навин.
Склонил голову и чуть каблуками не щелкнул. Роман Навин... Да, слышала. И видела по телевизору, откуда и помню.
Я вежливо улыбнулась.
— Очень приятно. Ольга Березина.
Он кивнул и продолжил.
— Другое дело сабмиссия — вот духовная практика! Вот путь ученичества и смирения. Вот метод нравственного совершенствования! — его глаза заблестели.
— За чем же дело стало?
Вздохнул и развел руками.
— Я же говорю: ответственность. По закону нельзя.
— У вас семья?
— Нет, боже упаси! Дом Наслаждений два раза в неделю — и никаких постоянных партнеров — с ними морока одна.
Да, еще пару дней назад я бы согласилась с ним на все сто. Но теперь мне кажется, что в наличии постоянного партнера есть своя прелесть.
— У вас есть зависимые люди? — спросила я.
— Да что вы! Я ни с какого бока не доминантен!
— Тогда в чем же дело?
— Я под договором.
Наверное, глаза у меня округлились, а челюсть отвисла, потому что он усмехнулся и сказал:
— Да, Ольга, вы правильно поняли. Мне кстати нужно поменять капсулу.
Он завернул рукав. На локтевом сгибе с помощью эластичного бинта укреплен небольшой пластиковый баллончик, заканчивающийся иглой, входящей в вену. Похоже на катетер. Роман что-то нажал на другом конце баллончика, и он отделился от части с иглой. Поэт достал из нагрудного кармана еще одну такую же капсулу, поставил на место прежней и убрал под эластичный бинт.
— Надо постоянно поддерживать нужный уровень препарата в крови, чтобы хорошо себя чувствовать, — сказал он. — А дома, в спокойной обстановке, я введу себе дозу побольше, уже просто для удовольствия.
— Что там у вас? — тихо спросила я.
— Знаете, я ведь много чего попробовал. И опиаты разные, и кокаин, и галлюциногены. Все не то. На героине сидел месяц под краткосрочным договором. Потом лечился в том же Наркотическом Центре, с которым договор заключал. Не-а, не понравилось. Приятно конечно, но спишь все время. Попросил порекомендовать мне что-нибудь поинтереснее. Порекомендовали вот это. Новейшая разработка на основе человеческих эндорфинов. Синтезат, конечно, но вполне качественный. И уж куда безвреднее героина. А по действию — просто отпад. В малых дозах вызывает легкую эйфорию, с увеличением дозы — дикий кайф, а потом галлюцинации. И какие! Гренландия тонет, Атлантида всплывает! И творчеству не мешает. Стихи пишутся. Но дорогой, как сволочь! Мне только на трехлетний договор денег хватило. Но ничего, подзаработаю — еще заключу.
— А если не подзаработаете?
— Понимаете, безвредный-то он безвредный, но организм за три года разучится вырабатывать собственные эндорфины. Так что плохо мне будет. Синдром абстиненции в худшем виде. Но я что-нибудь придумаю. Например, дом заложу.
— А потом?
— Да вы прямо как тетка в Наркотическом Центре! «Мы обязаны вас предупредить о последствиях»! — он скривился. — Я, слава Богу, давно совершеннолетний и обладаю (как там, в законе сказано?) полным и безраздельным правом на свое тело и свою душу. То есть вторую могу хоть Дьяволу продать, а первое — порезать в мелкую капусту и спустить в унитаз.
— Спускать будет некому, — заметила я. — А не предупредить вас не имеют права, потому что свободный выбор только тогда свободный, когда человек понимает, на что идет.
— Вот! Вот! Прямо, как в Центре. Знаете, почему многие до сих пор покупают жуткую дрянь в Свободных Зонах вместо того, чтобы официально приобрести качественный товар? А ведь по договору даже дешевле получается, особенно, если посчитать, сколько раз вас ограбят в Зоне, прежде чем купите дозу. И антисанитария в Зоне, и инфекции... Так почему?
— Романтика Свободных Зон.
— Да бросьте, какая романтика! Помойка она и есть помойка, как ты ее не назови!
— Вы за ликвидацию Свободных Зон?
— Ни в коем случае! Если помойку закрыть, мусор не исчезнет, а будет ровным слоем рассыпан по городу. А наркоторговля там еще не умерла окончательно, не выдержав конкуренции с легальной, только из-за этих противных теток!
— А катетер вам не мешает? — вздохнула я.
— Нет, абсолютно. Там же вживленная гибкая игла, я ее как иглу и не ощущаю. Вообще, все эти страшилки — не более чем предрассудки. Марк Аврелий ежедневно принимал дозу опиума с медом — и ничего, отличный был император. Ну да ладно, — он поднял бокал шампанского. — Выпьем за вашего патрона.
Пока мы пили, к нам подошел еще один молодой человек и так завладел моим вниманием, что я даже не заметила, куда делся Роман Навин. Дело в том, что подошедший дико красив.
«Если бы я был вторым Антиноем...», как писал Кузьмин…
— Игорь Гардин, — представился новый Антиной. — Разрешите?
Взял бокал с подноса у разносившего шампанское официанта, на руке блеснул такой же браслет, как у Анджея.
— Ольга... — рассеянно сказала я.
— Березина?
— Да. Вы меня знаете?
— Заочно. Вы из людей Лещинского. Надеюсь, не рабыня?
— Нет, он мой патрон.
— Священные и нерушимые узы клиентелы! — улыбнулся он. — Жаль. Я бы взял вас к себе.
— Не надейтесь переманить!
— Да, что вы! Это же крайне неэтично, да и понимаю, что невозможно.
Я подумала, что этика его волнует меньше всего, а почти каждая фраза обладает вторым смыслом прямо противоположным первому.
— Извините, можно задать вам не совсем скромный вопрос? — сказала я.
— Не обещаю на него ответить.
— Это новая мода? — я указала взглядом на браслет. — Очень красиво. У Анджея такой же, и у того крупного молодого человека, который сейчас с ним беседует.
— Вы очень наблюдательны. Хорошее качество. Да, мода, — он улыбнулся той же улыбкой, которую я уже видела у патрона, улыбкой приговоренного короля. — Мода для избранных!
— Что это значит?
— На завтра я напросился в гости к вашему шефу. Возможно, вам тоже будет интересно.
Мы вернулись домой после полуночи. Анджей приказал принести чай, а Веня тихой сапой попытался утечь в свою мастерскую.
— Ты куда? — устало спросил патрон.
— Я?
— Ты где должен быть?
— Да, я знаю. Я за курткой, вы же разрешили.
— Ладно, — усмехнулся Анджей. — Пять минут на сборы.
Венедикт вернулся минуты через три с перекинутой через плечо курткой. По-моему, зимней.
— Хельга, проследи, чтобы все было, как я приказывал, и принеси мне ключ.
Это поручение не вызвало у меня восторга, и я медлила.
— Пожалуйста, — сказал он.
И я поняла, что он просто смертельно устал, но от своего слова не отступится ни при каких обстоятельствах, даже если ему придется ползти до карцера, чтобы запереть там Веньку.
Я встала из-за стола, с сожалением посмотрела на нетронутый чай и со вздохом сказала:
— Пошли, Веня.
Спускаемся в подвал. Довольно холодно. Венька идет впереди, я — за ним.
— Веня, честно говоря, мне это поручение хуже горькой редьки, — говорю я.
— Не расстраивайся, я сам все сделаю. Ты только ключ отнесешь.
— Почему ты подчиняешься? Ты спокойно можешь уйти. Я же тебе не помешаю.
— Уйти? До ближайшей осины? Я подчиняюсь, потому что я этого хочу. Потому что я дорожу своим господином и не собираюсь его терять. Жалкие пятнадцать часов карцера по сравнению с потерей господина — эта такая ерунда! И если бы это были не пятнадцать часов, а пятнадцать дней или даже лет, я бы так же шел по этому коридору.
— Ты так ему предан...
— Это не преданность — это покорность. И еще это любовь. Ты вроде сегодня клиентелу подписала? Никогда не поверю, что только ради денежной должности!
— Клиентела не передача прав.
— Да, но с нее-то все и начинается, — он усмехнулся. — Смотри! Это твое будущее!
Мы повернули и уткнулись носом в будку охранника.
Венедикт наклоняется к окошку.
— Добрый вечер! Я Венедикт Трифоновский — раб господина Лещинского. Господин назначил мне наказание: пятнадцать часов карцера на хлебе и воде. Заприте меня, пожалуйста.
Охранник без удивления смотрит на него, потом на меня.
— А девушка?
— Девушка меня провожает.
— Не тебя спрашивают! — обрывает охранник и обращается ко мне. — Господин написал записку какую-нибудь?
— Нет. Вы ему позвоните. Зачем вы так?
— А как еще с наказываемым рабом? — спрашивает он и поднимает трубку.
— Не ваш раб, — жестко говорю я.
Он надулся, ответить нечего. В трубке раздается тихий гудок, потом далекое «Але!» Охранник объясняет, в чем дело.
— Да, господин. Сейчас сделаем.
Кладет трубку, обращается к Веньке.
— Пошли.
Спускаемся еще на один этаж. Холодно, как в холодильнике. В короткий, мощеный серой плиткой, коридор выходят железные двери камер. Охранник отпер одну из них.
Окон в карцере нет. Под потолком горит тусклая лампочка. Венька входит, откидывает от стены кровать — жесткую железную сетку без всяких матрацев и белья. С сомнением смотрит на нее, но все же садится. Утром и это уберут.
Дверь камеры закрывается перед моим носом. Смотрю в окошечко для подачи еды и успеваю увидеть, что Венька мне улыбается. А потом охранник закрывает и окно.
Когда я поднялась наверх, Анджей уже спал. Меня это даже обрадовало: на сегодня я избавлена от экспериментов с муравьиной кислотой. Хотя, если бы я и сама не валилась с ног, а была в лучшей форме, возможно, и не отказалась бы поэкспериментировать.
— Извини. Сэкономил время. Чем долго и нудно убалтывать даму на что-то, кажущиеся ей неприятным, чтобы она согласилась из альтруизма и неземной любви — так лучше сразу продемонстрировать, чтобы согласилась, но уже ради себя. Правда, есть опасность, что она некоторое время будет дуться, ну просто из принципа. Как ты сейчас.
— Я не дуюсь. Насчет завтра подумаю.
— Думай. У тебя сутки впереди.
— Слушай, а ведь завтра понедельник?
— Да, а что?
— Мне надо на работу. Меня отсюда выпустят?
— Не думаю.
— Что же делать?
— Например, сменить работу.
Я вопросительно посмотрела на него.
— Я тебя нанимаю, — сказал Анджей. — Со мной выпустят.
— Кем нанимаешь?
— Ну, допустим, референтом. Устроит?
— Я юрист.
— Тогда юридическим консультантом.
— Ладно, договорились.
На открытии выставки Венедикт превзошел сам себя. Он пел Анджею такие дифирамбы, что мне постоянно хотелось процитировать: «Нет на земле прекрасней власти, чем власть императора Тиберия!» На нем был тот самый злополучный серебристый костюм. Не знаю уж, упросил ли он господина разрешить его надеть, или Анджей решил не перечить Великому Мастеру.
Мой патрон был одет, пожалуй, скромнее, по крайней мере, куда менее экстравагантно и произнес только небольшую речь о важности культуры в жизни общества. Моим патроном он являлся собственно с сегодняшнего утра, когда я поехала с ним в министерство и подмахнула типовой договор. Вообще-то приложение о клиентеле явилось для меня некоторой неожиданностью, хотя я знала, что в высших эшелонах власти эта форма зависимости весьма распространена.
— Не нам менять устоявшийся обычай, — сказал Анджей.
В договоре клиентелы патрон обещал мне довольно абстрактные «покровительство и защиту», а я ему не менее туманные «верность и поддержку во всех начинаниях». Я постаралась вспомнить, что нам рассказывали о клиентеле в университете, и ничего страшного не припомнила. Никаких прав я не теряла и подсудна оставалась обычному гражданскому суду, а никак не патрону. И я подписала почти без колебаний. Земельного надела не получила, зато жалованье клиента несколько превышало обычную зарплату на том же месте.
Зал для фуршета оформлен в современном стиле с элементами псевдоготики: серые с серебристым отливом стены словно светятся изнутри, на них — несколько картин Трифоновского, ярких, как окна в иную реальность. В центре — фонтан с раскидистой монстерой и экзотическими цветами, а между готическими окнами горят иллюзорные голографические факелы, бросая алые отсветы в зал. Разносят шампанское.
Беру с подноса бокал и маленький бутербродик с черной икрой. Ищу глазами патрона. Он беседует с каким-то стариком богемного вида, потом переключается на высокого широкоплечего мужчину, похожего на русского богатыря. Встревать кажется невежливым.
— Девушка, простите, вы тоже из его людей?
Рядом со мной стоит невысокий молодой человек с зачесанными назад и собранными в хвост волосами. Взгляд светлых глаз странноватый и несколько сонный, а лицо смутно знакомое.
— Да, я его клиентка.
— Приятный у вас патрон, сам бы права передал, если бы был свободен от ответственности.
— Для клиентелы это не препятствие.
— Да ну ее, клиентелу. Есть в ней какая-то холодность и отстраненность. Да и на кой ему такой клиент? Что я могу? Разве что в стихах порекламировать.
— Вы поэт?
— Разрешите представиться: Роман Навин.
Склонил голову и чуть каблуками не щелкнул. Роман Навин... Да, слышала. И видела по телевизору, откуда и помню.
Я вежливо улыбнулась.
— Очень приятно. Ольга Березина.
Он кивнул и продолжил.
— Другое дело сабмиссия — вот духовная практика! Вот путь ученичества и смирения. Вот метод нравственного совершенствования! — его глаза заблестели.
— За чем же дело стало?
Вздохнул и развел руками.
— Я же говорю: ответственность. По закону нельзя.
— У вас семья?
— Нет, боже упаси! Дом Наслаждений два раза в неделю — и никаких постоянных партнеров — с ними морока одна.
Да, еще пару дней назад я бы согласилась с ним на все сто. Но теперь мне кажется, что в наличии постоянного партнера есть своя прелесть.
— У вас есть зависимые люди? — спросила я.
— Да что вы! Я ни с какого бока не доминантен!
— Тогда в чем же дело?
— Я под договором.
Наверное, глаза у меня округлились, а челюсть отвисла, потому что он усмехнулся и сказал:
— Да, Ольга, вы правильно поняли. Мне кстати нужно поменять капсулу.
Он завернул рукав. На локтевом сгибе с помощью эластичного бинта укреплен небольшой пластиковый баллончик, заканчивающийся иглой, входящей в вену. Похоже на катетер. Роман что-то нажал на другом конце баллончика, и он отделился от части с иглой. Поэт достал из нагрудного кармана еще одну такую же капсулу, поставил на место прежней и убрал под эластичный бинт.
— Надо постоянно поддерживать нужный уровень препарата в крови, чтобы хорошо себя чувствовать, — сказал он. — А дома, в спокойной обстановке, я введу себе дозу побольше, уже просто для удовольствия.
— Что там у вас? — тихо спросила я.
— Знаете, я ведь много чего попробовал. И опиаты разные, и кокаин, и галлюциногены. Все не то. На героине сидел месяц под краткосрочным договором. Потом лечился в том же Наркотическом Центре, с которым договор заключал. Не-а, не понравилось. Приятно конечно, но спишь все время. Попросил порекомендовать мне что-нибудь поинтереснее. Порекомендовали вот это. Новейшая разработка на основе человеческих эндорфинов. Синтезат, конечно, но вполне качественный. И уж куда безвреднее героина. А по действию — просто отпад. В малых дозах вызывает легкую эйфорию, с увеличением дозы — дикий кайф, а потом галлюцинации. И какие! Гренландия тонет, Атлантида всплывает! И творчеству не мешает. Стихи пишутся. Но дорогой, как сволочь! Мне только на трехлетний договор денег хватило. Но ничего, подзаработаю — еще заключу.
— А если не подзаработаете?
— Понимаете, безвредный-то он безвредный, но организм за три года разучится вырабатывать собственные эндорфины. Так что плохо мне будет. Синдром абстиненции в худшем виде. Но я что-нибудь придумаю. Например, дом заложу.
— А потом?
— Да вы прямо как тетка в Наркотическом Центре! «Мы обязаны вас предупредить о последствиях»! — он скривился. — Я, слава Богу, давно совершеннолетний и обладаю (как там, в законе сказано?) полным и безраздельным правом на свое тело и свою душу. То есть вторую могу хоть Дьяволу продать, а первое — порезать в мелкую капусту и спустить в унитаз.
— Спускать будет некому, — заметила я. — А не предупредить вас не имеют права, потому что свободный выбор только тогда свободный, когда человек понимает, на что идет.
— Вот! Вот! Прямо, как в Центре. Знаете, почему многие до сих пор покупают жуткую дрянь в Свободных Зонах вместо того, чтобы официально приобрести качественный товар? А ведь по договору даже дешевле получается, особенно, если посчитать, сколько раз вас ограбят в Зоне, прежде чем купите дозу. И антисанитария в Зоне, и инфекции... Так почему?
— Романтика Свободных Зон.
— Да бросьте, какая романтика! Помойка она и есть помойка, как ты ее не назови!
— Вы за ликвидацию Свободных Зон?
— Ни в коем случае! Если помойку закрыть, мусор не исчезнет, а будет ровным слоем рассыпан по городу. А наркоторговля там еще не умерла окончательно, не выдержав конкуренции с легальной, только из-за этих противных теток!
— А катетер вам не мешает? — вздохнула я.
— Нет, абсолютно. Там же вживленная гибкая игла, я ее как иглу и не ощущаю. Вообще, все эти страшилки — не более чем предрассудки. Марк Аврелий ежедневно принимал дозу опиума с медом — и ничего, отличный был император. Ну да ладно, — он поднял бокал шампанского. — Выпьем за вашего патрона.
Пока мы пили, к нам подошел еще один молодой человек и так завладел моим вниманием, что я даже не заметила, куда делся Роман Навин. Дело в том, что подошедший дико красив.
«Если бы я был вторым Антиноем...», как писал Кузьмин…
— Игорь Гардин, — представился новый Антиной. — Разрешите?
Взял бокал с подноса у разносившего шампанское официанта, на руке блеснул такой же браслет, как у Анджея.
— Ольга... — рассеянно сказала я.
— Березина?
— Да. Вы меня знаете?
— Заочно. Вы из людей Лещинского. Надеюсь, не рабыня?
— Нет, он мой патрон.
— Священные и нерушимые узы клиентелы! — улыбнулся он. — Жаль. Я бы взял вас к себе.
— Не надейтесь переманить!
— Да, что вы! Это же крайне неэтично, да и понимаю, что невозможно.
Я подумала, что этика его волнует меньше всего, а почти каждая фраза обладает вторым смыслом прямо противоположным первому.
— Извините, можно задать вам не совсем скромный вопрос? — сказала я.
— Не обещаю на него ответить.
— Это новая мода? — я указала взглядом на браслет. — Очень красиво. У Анджея такой же, и у того крупного молодого человека, который сейчас с ним беседует.
— Вы очень наблюдательны. Хорошее качество. Да, мода, — он улыбнулся той же улыбкой, которую я уже видела у патрона, улыбкой приговоренного короля. — Мода для избранных!
— Что это значит?
— На завтра я напросился в гости к вашему шефу. Возможно, вам тоже будет интересно.
Мы вернулись домой после полуночи. Анджей приказал принести чай, а Веня тихой сапой попытался утечь в свою мастерскую.
— Ты куда? — устало спросил патрон.
— Я?
— Ты где должен быть?
— Да, я знаю. Я за курткой, вы же разрешили.
— Ладно, — усмехнулся Анджей. — Пять минут на сборы.
Венедикт вернулся минуты через три с перекинутой через плечо курткой. По-моему, зимней.
— Хельга, проследи, чтобы все было, как я приказывал, и принеси мне ключ.
Это поручение не вызвало у меня восторга, и я медлила.
— Пожалуйста, — сказал он.
И я поняла, что он просто смертельно устал, но от своего слова не отступится ни при каких обстоятельствах, даже если ему придется ползти до карцера, чтобы запереть там Веньку.
Я встала из-за стола, с сожалением посмотрела на нетронутый чай и со вздохом сказала:
— Пошли, Веня.
Спускаемся в подвал. Довольно холодно. Венька идет впереди, я — за ним.
— Веня, честно говоря, мне это поручение хуже горькой редьки, — говорю я.
— Не расстраивайся, я сам все сделаю. Ты только ключ отнесешь.
— Почему ты подчиняешься? Ты спокойно можешь уйти. Я же тебе не помешаю.
— Уйти? До ближайшей осины? Я подчиняюсь, потому что я этого хочу. Потому что я дорожу своим господином и не собираюсь его терять. Жалкие пятнадцать часов карцера по сравнению с потерей господина — эта такая ерунда! И если бы это были не пятнадцать часов, а пятнадцать дней или даже лет, я бы так же шел по этому коридору.
— Ты так ему предан...
— Это не преданность — это покорность. И еще это любовь. Ты вроде сегодня клиентелу подписала? Никогда не поверю, что только ради денежной должности!
— Клиентела не передача прав.
— Да, но с нее-то все и начинается, — он усмехнулся. — Смотри! Это твое будущее!
Мы повернули и уткнулись носом в будку охранника.
Венедикт наклоняется к окошку.
— Добрый вечер! Я Венедикт Трифоновский — раб господина Лещинского. Господин назначил мне наказание: пятнадцать часов карцера на хлебе и воде. Заприте меня, пожалуйста.
Охранник без удивления смотрит на него, потом на меня.
— А девушка?
— Девушка меня провожает.
— Не тебя спрашивают! — обрывает охранник и обращается ко мне. — Господин написал записку какую-нибудь?
— Нет. Вы ему позвоните. Зачем вы так?
— А как еще с наказываемым рабом? — спрашивает он и поднимает трубку.
— Не ваш раб, — жестко говорю я.
Он надулся, ответить нечего. В трубке раздается тихий гудок, потом далекое «Але!» Охранник объясняет, в чем дело.
— Да, господин. Сейчас сделаем.
Кладет трубку, обращается к Веньке.
— Пошли.
Спускаемся еще на один этаж. Холодно, как в холодильнике. В короткий, мощеный серой плиткой, коридор выходят железные двери камер. Охранник отпер одну из них.
Окон в карцере нет. Под потолком горит тусклая лампочка. Венька входит, откидывает от стены кровать — жесткую железную сетку без всяких матрацев и белья. С сомнением смотрит на нее, но все же садится. Утром и это уберут.
Дверь камеры закрывается перед моим носом. Смотрю в окошечко для подачи еды и успеваю увидеть, что Венька мне улыбается. А потом охранник закрывает и окно.
Когда я поднялась наверх, Анджей уже спал. Меня это даже обрадовало: на сегодня я избавлена от экспериментов с муравьиной кислотой. Хотя, если бы я и сама не валилась с ног, а была в лучшей форме, возможно, и не отказалась бы поэкспериментировать.
