По дороге из снега и камня
Автор: Ольга Баболь
Матвей сидел за столом, поставив ноги в толстых шерстяных носках на пушистый коврик. В просторной комнате его бревенчатого дома, стоявшего на лесной поляне, уютно потрескивали дрова в камине, а над большой кружкой с какао поднимался ароматный парок. Поглядывая одним глазом на ноутбук, где в новостях дикторша говорила о надвигающемся снегопаде, Матвей взял с блюдца зефирку, откусил половину и шумно отхлебнул из кружки.
Красный свитер с вывязанными белыми медведями сидел на нём плотно, но всё же не стеснял движений. Матвей любил этот подарок от внучки. Светлана всегда брала ему вещи на размер больше, чтоб уж наверняка. Но то ли она ошибалась, то ли производители что-то путали с размерами, а купленная внучкой одежда всегда оказывалась впритык.
Матвей был стариком крепкой, богатырской породы. В любой толпе выделялся ростом, но главное впечатление создавала его основательность: широкие плечи, привыкшие к работе руки с крупными ладонями, в которых полулитровая кружка смотрелась кофейной чашечкой, спокойная сила в движениях. Эта основательность сочеталась с седой шевелюрой, пышной бородой и добрыми, чуть прищуренными глазами.
Негромкий и какой-то отчаянный стук в окно оказался для него неожиданным. Матвей нахмурился, отставил кружку и подошел к окну. За снежной пеленой, покрывавшей стекло снаружи, что-то мелькнуло и тут же исчезло, а чуткий слух Матвея уловил звук мягкого шлепка.
Старик запрыгнул в валенки и, не накидывая тулупа, выскочил на крыльцо. Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие облака, серебрил глубокие сугробы. Прямо под окном, в рыхлом снегу, зияла аккуратная ямка. Из неё торчала маленькая нога в потрёпанном красном башмачке на шнуровке. Матвей, не раздумывая, сунул руку в снег и вытащил оттуда небольшое существо.
Оно было величиной со среднюю собаку, одето в странную, будто сшитую из старого коврика куртку блёклого зелёного цвета и такие же короткие штаны. Из-под штанин виднелись полосатые красно?белые гольфы. Лицо с длинным острым носом, покрытое чуть морщинистой сероватой кожей, посинело от холода, а большие удлиненные уши обвисли. Существо было совсем замёрзшее.
— Ну-ка, ну-ка, дружок, — пробормотал Матвей, занося его в дом.
Он усадил бесчувственное тельце в глубокое кресло-качалку прямо перед камином, закутал в огромный клетчатый плед, оставив на виду только лицо. Потом налил в маленькую кружечку густого какао и осторожно поднес к синим губам странного существа.
— Пей, согреешься.
Длинные пальцы с цепкими ногтями вынырнули из-под пледа и обхватили кружку. Существо сделало маленький глоток, потом ещё, и по его лицу разлилось блаженство. Щёки постепенно порозовели, а огромные уши начали потихоньку шевелиться. Оно открыло глаза — большие, тёмно-жёлтые, и уставилось на Матвея. Старик тоже рассматривал гостя, а потом удивлённо спросил:
— И что же ты за чудо неведомое? Я отродясь в нашем лесу ни людей таких не встречал, ни зверушек в одежде. Или ты мартышка? Из цирка, поди, удрала? Но как в такую даль забраться-то смогла? Город, почитай, в ста километрах отсюда.
В ответ послышалось сердитое сопение, а потом хриплый голос произнёс:
— Чего это я мартышка? Я Глим.
— Какой такой глим? Что-то я про глимов ничего не слыхал.
— Гоблин я. А Глим — это имя.
— И откуда же здесь, в моём лесу, взялся гоблин? Сколько лет уже в лесничих хожу, а такое явление у нас тут впервые. — Матвей в недоумении даже руками развёл, продолжая разглядывать ушастика.
— Я… я вывалился, — прохрипел в ответ гоблин.
— Это видно, — согласился Матвей, присаживаясь на табурет напротив. — Откуда вывалился-то? С самолётика какого?
Гоблин с достоинством выпрямился под пледом, будто это была царская мантия.
— С саней. Санта-Клаусовых. Я у него в помощниках. Временно.
Матвей медленно почесал бороду. Лесничий повидал на своём веку многое, но Санта-Клаус, заблудившийся в его владениях, — это было из ряда вон.
— Санта-Клаус? — переспросил он. — Это ж за границей. Как же, милок, твой начальник сюда залетел?
— Он новенький, этот мой Санта. Детей много развелось, подарков — вагоны, старые Санты не справляются. Вот и набирают новичков.
— Гляди-ка, — подивился Матвей, — а наш Дед Мороз один везде успевает.
Глим вскинул голову, едва не расплескав какао, и запальчиво заявил:
— Вряд ли он один! Наверняка у вас в каждом крупном лесу — свой. А то и по два! Детей-то вон сколько… Не, одному не успеть! Вот и нашим Сантам сказали: не справляетесь — берите помощников. Ну, они и набрали по объявлению. А мой-то молоденький совсем, неопытный. Ещё толком маршрута не знает и оленями управляет кое-как. Занесло его сюда, в глушь. Решил повернуть обратно, да слишком резко оленей осадил. Сани набок, и я не удержался. Шлёпнулся. А тут холод… — гоблин вздрогнул и потуже завернулся в плед. — Я к окну подполз, постучал что было сил, а потом… бац. И в сугробе. Думал, всё, пропал Глим.
— Глим, значит? — снова переспросил Матвей, всё больше проникаясь симпатией к маленькому выскочке. — А я — Матвей. Лесничий.
Он ушел на кухню и вскоре вернулся с угощением.
— Какао — это хорошо, но чтобы по-настоящему отогреться, нужно что-то посерьёзнее, — сказал старик, ставя перед гоблином тарелку с картошкой в мундире и солёным огурцом.
Глим уставился на картошку, будто на сокровище. Его нос задёргался. Гоблин почтительно отставил кружку и взял в руки горячую картофелину.
— Спасибо, — проговорил он и откусил кусочек вместе с кожурой, потом хрумкнул огурцом и зажмурился от удовольствия.
А за окном завывала поднявшаяся метель. Но двое в доме не обращали на неё внимания. Глим, удобно устроившийся в кресле-качалке у камина, и старый лесничий, налив себе и гостю по новой порции какао, обсуждали тонкости предновогодних воздушных перевозок. И спать улеглись уже за полночь: Матвей — в своей спаленке на большой деревянной кровати, а Глим — в комнате на диванчике, с головой закутавшись в плед.
— Вот такие дела, — пробормотал Матвей, вздохнул, бросив взгляд на карту, и сказал уже громче: — Да, надо собираться. Вот же как складывается.
Потом, глядя в темноту леса через заиндевевшее окно, задумался, вспоминая сегодняшний день. Согласие ему далось непросто. Не думал он отправляться надолго в зимний лес, да ещё в какую-то неизвестность. И цель похода ему не нравилась: непонятно было, зачем туда идти. А когда непонятно, всегда жди неприятностей. Он отказывался, мысленно сам с собой спорил, да и Глиму прямо говорил, что не время сейчас отправляться в поход. Праздники на носу, вот-вот приедет на каникулы внучка — сессия уже заканчивается, а Светлана любит встречать Новый год с дедушкой в его лесном доме.
Но всё же Матвей понимал: раз уж сложилось именно так, что выбор затейницы-судьбы пал на него, то со сложностями и непонятностями ему и разбираться.
Хотя Павел Николаевич, директор деревенской школы, считает всё это глупостью. Он заехал сегодня, как только рассвело. Тоже большой, шумный, под стать Матвею. Слышно было, как топтался на крыльце, оббивая снег с валенок, потом стукнул в дверь пару раз, вошёл, не дожидаясь ответа, и сразу громко заговорил:
— Доброго утречка, Матвей Петрович! Я к тебе по делу, про ёлочку спросить, какую срубить для школьного праздника. И ещё одна нужна, побольше школьной, на площадь. Председатель наш, Сидор Михайлович, просил узнать.
— Доброго, доброго утра, — поздоровался в ответ Матвей, — готово с позавчера, присмотрел уже вам ёлки, пометил даже. Вот как ко мне с центральной трассы поворачивать, так съезд есть вправо и вешки стоят. Это разметка просеки, дорогу будут делать к новой турбазе. Как раз там, метрах в десяти прямо по съезду есть несколько подходящих ёлок. Я пометил штуки четыре. На месте глянете — какие подойдут, те и рубите. Всё равно они под топор пойдут. Найдёте по красным лентам на стволах.
— А ты чего ж? Не пойдёшь, что ли, с нами, не покажешь? Ты же всегда помогал.
— Не смогу, похоже. Дело есть у меня, — сказал Матвей и нахмурился.
— Чего смурной-то такой? Дело, что ли, нехорошее? Неприятности какие? — Павел Николаевич, за разговором уже скинувший валенки и пуховик, подошёл поближе, заглянул Матвею в лицо.
А Матвей только рукой махнул в сторону печи.
— Глянь вон, что за дело.
Павел Николаевич приблизился к печке и удивлённо уставился на непонятные линии, сделанные углём на белёном печном боку. Присмотревшись, он узнал местность, но всё равно решил уточнить:
— Неужто это Гиблое урочище?
— Оно самое. А то, что двумя полосками изображено, — это Душный овраг, — медленно проговорил Матвей.
— А крестик в этом овраге — место, где твоё нехорошее дело находится, так, что ли? — Павел Николаевич вопросительно уставился на Матвея.
— Выходит, так, — глухо прозвучало в ответ.
— И кто же тебе эту схему нарисовал? Рука словно детская, будто первый раз план рисует, — Павел Николаевич не отставал с расспросами.
Матвей хмыкнул и с досадой произнёс:
— Да нашёлся здесь один чертёжник. Ладно, давай чай пить, сейчас стол накрою.
Лесничий вынес в комнату чашки, блюдце с любимым зефиром, заварник и снова отправился на кухню — за хлебом и чайником. Павел Николаевич сначала прохаживался по комнате, ожидая чая, потом присел на диван, прямо на плед. Из-под пледа послышался писк, заставивший директора школы вскочить. Увидев кончик розового носа, показавшегося из складок пледа, Павел Николаевич ойкнул и воскликнул:
— Матвей, ты что, крысу себе завёл?!
Лесничий, вошедший в комнату, только и успел ответить, что это не крыса, как Глим, выпутавшийся из пледа, возмущённо сказал:
— Не крыса я, не крыса! И не мартышка! — Гоблин сердито таращился на обоих мужчин.
— Да вижу уже, что не крыса, — медленно проговорил Павел Николаевич, пытаясь сесть мимо стула. Спасибо Матвею — удержал, уберёг от конфуза.
Директор школы помолчал, соображал, видно, что же это за существо, но так ничего и не придумал. Поэтому просто спросил лесничего:
— Оно — кто?
— Гоблин. Обычный гоблин. — Матвей улыбнулся, его эта сцена немного забавляла.
— Это фамилия? — уточнил Павел Николаевич.
— Нет у меня фамилии, — сердито сказал Глим, потом пояснил: — Ты человек, а я — гоблин. И зовут меня Глим, имя такое.
— Понятно, — протянул Павел Николаевич и снова обратился к Матвею: — Гоблин — это же иностранец? Тогда почему он по-нашему разговаривает?
— И точно! — Матвей только сейчас сообразил, что Глим и говорил по-русски, и сам понимал речь лесничего. Старик уставился на ушастика, а тот объяснил, не дожидаясь вопроса:
— Обычное дело. Гоблинам языки учить нет надобности. Куда попадём, все языки той местности сразу понимаем и говорить можем.
— Надо же, какие способности! — в голосе Павла Николаевича прозвучало уважение. — Хотел бы я тоже так уметь. В Австралию бы съездил в отпуск, с аборигенами поговорил. Да и вообще — с местными бы там пообщался, а то я ни одного забугорного языка толком не знаю. А что знаю, так оно всё из кино: «гуд монинг» да «хенде хох».
Потом все немного помолчали. Матвей думал о своём, Павел Николаевич тоже о чём-то размышлял — может, мечтал о путешествии в Австралию. Потом директор школы повернулся, ещё раз глянул на Глима и вспомнил про рисунок на печке.
— Ага, вот, значит, кто тебе карту нарисовал! — догадался он.
Пришлось Матвею рассказывать, как он, проснувшись ещё затемно, пришёл на кухню, вскипятил чайник и сел завтракать. И вот сидит он, прихлёбывает из кружки, а мимо него вдруг шествует Глим с закрытыми глазами и с угольком в руке. Взял, видно, из погасшего камина. Гоблин, покачиваясь, подошёл к печи, неловкими движениями нанёс на белёный кирпичный бок несколько линий, выронил уголёк и так, не открывая глаз, ушёл обратно в комнату. Всё это происходило в полной тишине, нарушаемой только шаркающими шагами Глима. Когда Матвей прошёл за ним в комнату, гоблин уже снова спал на диване, завернувшись в свой плед. Вот только сейчас и проснулся, когда Павел Николаевич на него сел.
Глим, услышавший этот рассказ, спрыгнул с дивана, сбегал на кухню посмотреть на рисунок, потом грустный вернулся в комнату, вскарабкался в кресло-качалку, посмотрел на Матвея, вздохнул и сказал:
— Я не знаю, что это за место. Кажется, пролетали мы с Сантой над ним вчера. Но я не помню… Вот только если я во сне это нарисовал, то идти туда надо. Что-то важное там есть.
— Ещё и недоброе, — добавил Матвей.
— Почему обязательно недоброе? — удивился Глим.
— Потому что в том месте ничего доброго никогда не водилось. Гиблое урочище, а особенно сердце его — Душный овраг — всегда имели дурную славу. И люди те места обходят, и звери там не водятся, — объяснил лесничий.
— Да сказки всё это! — воскликнул Павел Николаевич. — И мало ли что кому во сне привидится! Гоблин — это, конечно, чудеса, но даже это объяснить можно. А поход зимой вглубь леса — это уже будет большая глупость. Так что не думай, Матвей, ни о чём, не бери в голову. Вот так. Ну, спасибо за чай! А я поехал — дела.
С этими словами Павел Николаевич поднялся, прошёл к двери, накинул пуховик, надел валенки и, прихватив с полки шапку, вышел.
А Матвей, после того как Глим позавтракал хлебом с маслом и мёдом, убрал со стола и сидел, раздумывая над смыслом рисунка и над словами Павла Николаевича. И снова — над схемой, нарисованной Глимом. Гоблин тем временем опять завалился спать, напоминая повадками кота. Даже к обеду не встал. А лесничему и спать не хотелось — день ведь на дворе, и никакое дело не делалось — думы не давали.
И вот наконец уже к вечеру Матвей понял: чтобы точно знать, не зарождается ли там какая беда, идти ему к оврагу придётся. Чувствовал он, что неспроста Глим этот рисунок нарисовал, — было на сердце у Матвея какое-то беспокойство. А вот как решил, что всё же пойдёт, тогда на душе даже как-то ровнее стало, спокойнее.
Утро выдалось снежное и тихое. В доме было тепло, в камине потрескивали сухие сучья, а Глим, устроившись у окна, смотрел, как в лесу падает снег.
Матвей же основательно занялся сборами. Он знал: если уж идти — то собираться не впопыхах, чтобы не забыть чего-то нужного.
Сначала лесник вымыл кружки после завтрака, обдумывая поход, потом сказал, обернувшись к Глиму:
— Думается мне, ходок ты по лесу никакой. Да и лыж для тебя нет. Санки нужны. А санки как раз есть, стоят на чердаке. Светлана на них каталась с горки, когда маленькая была. Они тебе аккурат по размеру подойдут. Да и быстрее получится, если я на лыжах, а ты в санях. Схожу-ка я за ними.
Матвей поднялся по скрипучей лестнице. Под крышей было сумрачно, холодно и тихо, только пыль слегка кружилась в луче света из маленького оконца. Санки нашлись сразу — алюминиевые полозья как новые и деревянные рейки, покрытые морилкой и лаком, ничуть не потемнели. Делал их лесничий для внучки на совесть.
На чердаке было много разного добра да охотничьего снаряжения. И вот когда Матвей приподнял санки, его взгляд упал на сундук. Не тот, большой, в котором лежала старая одежда, а соседний — поменьше, обитый жестью по углам, с медной застёжкой. Это был сундук Фёдора Степановича, лесничего до него самого.
Автор: Ольга Баболь
Глава 1. История одного падения
Матвей сидел за столом, поставив ноги в толстых шерстяных носках на пушистый коврик. В просторной комнате его бревенчатого дома, стоявшего на лесной поляне, уютно потрескивали дрова в камине, а над большой кружкой с какао поднимался ароматный парок. Поглядывая одним глазом на ноутбук, где в новостях дикторша говорила о надвигающемся снегопаде, Матвей взял с блюдца зефирку, откусил половину и шумно отхлебнул из кружки.
Красный свитер с вывязанными белыми медведями сидел на нём плотно, но всё же не стеснял движений. Матвей любил этот подарок от внучки. Светлана всегда брала ему вещи на размер больше, чтоб уж наверняка. Но то ли она ошибалась, то ли производители что-то путали с размерами, а купленная внучкой одежда всегда оказывалась впритык.
Матвей был стариком крепкой, богатырской породы. В любой толпе выделялся ростом, но главное впечатление создавала его основательность: широкие плечи, привыкшие к работе руки с крупными ладонями, в которых полулитровая кружка смотрелась кофейной чашечкой, спокойная сила в движениях. Эта основательность сочеталась с седой шевелюрой, пышной бородой и добрыми, чуть прищуренными глазами.
Негромкий и какой-то отчаянный стук в окно оказался для него неожиданным. Матвей нахмурился, отставил кружку и подошел к окну. За снежной пеленой, покрывавшей стекло снаружи, что-то мелькнуло и тут же исчезло, а чуткий слух Матвея уловил звук мягкого шлепка.
Старик запрыгнул в валенки и, не накидывая тулупа, выскочил на крыльцо. Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие облака, серебрил глубокие сугробы. Прямо под окном, в рыхлом снегу, зияла аккуратная ямка. Из неё торчала маленькая нога в потрёпанном красном башмачке на шнуровке. Матвей, не раздумывая, сунул руку в снег и вытащил оттуда небольшое существо.
Оно было величиной со среднюю собаку, одето в странную, будто сшитую из старого коврика куртку блёклого зелёного цвета и такие же короткие штаны. Из-под штанин виднелись полосатые красно?белые гольфы. Лицо с длинным острым носом, покрытое чуть морщинистой сероватой кожей, посинело от холода, а большие удлиненные уши обвисли. Существо было совсем замёрзшее.
— Ну-ка, ну-ка, дружок, — пробормотал Матвей, занося его в дом.
Он усадил бесчувственное тельце в глубокое кресло-качалку прямо перед камином, закутал в огромный клетчатый плед, оставив на виду только лицо. Потом налил в маленькую кружечку густого какао и осторожно поднес к синим губам странного существа.
— Пей, согреешься.
Длинные пальцы с цепкими ногтями вынырнули из-под пледа и обхватили кружку. Существо сделало маленький глоток, потом ещё, и по его лицу разлилось блаженство. Щёки постепенно порозовели, а огромные уши начали потихоньку шевелиться. Оно открыло глаза — большие, тёмно-жёлтые, и уставилось на Матвея. Старик тоже рассматривал гостя, а потом удивлённо спросил:
— И что же ты за чудо неведомое? Я отродясь в нашем лесу ни людей таких не встречал, ни зверушек в одежде. Или ты мартышка? Из цирка, поди, удрала? Но как в такую даль забраться-то смогла? Город, почитай, в ста километрах отсюда.
В ответ послышалось сердитое сопение, а потом хриплый голос произнёс:
— Чего это я мартышка? Я Глим.
— Какой такой глим? Что-то я про глимов ничего не слыхал.
— Гоблин я. А Глим — это имя.
— И откуда же здесь, в моём лесу, взялся гоблин? Сколько лет уже в лесничих хожу, а такое явление у нас тут впервые. — Матвей в недоумении даже руками развёл, продолжая разглядывать ушастика.
— Я… я вывалился, — прохрипел в ответ гоблин.
— Это видно, — согласился Матвей, присаживаясь на табурет напротив. — Откуда вывалился-то? С самолётика какого?
Гоблин с достоинством выпрямился под пледом, будто это была царская мантия.
— С саней. Санта-Клаусовых. Я у него в помощниках. Временно.
Матвей медленно почесал бороду. Лесничий повидал на своём веку многое, но Санта-Клаус, заблудившийся в его владениях, — это было из ряда вон.
— Санта-Клаус? — переспросил он. — Это ж за границей. Как же, милок, твой начальник сюда залетел?
— Он новенький, этот мой Санта. Детей много развелось, подарков — вагоны, старые Санты не справляются. Вот и набирают новичков.
— Гляди-ка, — подивился Матвей, — а наш Дед Мороз один везде успевает.
Глим вскинул голову, едва не расплескав какао, и запальчиво заявил:
— Вряд ли он один! Наверняка у вас в каждом крупном лесу — свой. А то и по два! Детей-то вон сколько… Не, одному не успеть! Вот и нашим Сантам сказали: не справляетесь — берите помощников. Ну, они и набрали по объявлению. А мой-то молоденький совсем, неопытный. Ещё толком маршрута не знает и оленями управляет кое-как. Занесло его сюда, в глушь. Решил повернуть обратно, да слишком резко оленей осадил. Сани набок, и я не удержался. Шлёпнулся. А тут холод… — гоблин вздрогнул и потуже завернулся в плед. — Я к окну подполз, постучал что было сил, а потом… бац. И в сугробе. Думал, всё, пропал Глим.
— Глим, значит? — снова переспросил Матвей, всё больше проникаясь симпатией к маленькому выскочке. — А я — Матвей. Лесничий.
Он ушел на кухню и вскоре вернулся с угощением.
— Какао — это хорошо, но чтобы по-настоящему отогреться, нужно что-то посерьёзнее, — сказал старик, ставя перед гоблином тарелку с картошкой в мундире и солёным огурцом.
Глим уставился на картошку, будто на сокровище. Его нос задёргался. Гоблин почтительно отставил кружку и взял в руки горячую картофелину.
— Спасибо, — проговорил он и откусил кусочек вместе с кожурой, потом хрумкнул огурцом и зажмурился от удовольствия.
А за окном завывала поднявшаяся метель. Но двое в доме не обращали на неё внимания. Глим, удобно устроившийся в кресле-качалке у камина, и старый лесничий, налив себе и гостю по новой порции какао, обсуждали тонкости предновогодних воздушных перевозок. И спать улеглись уже за полночь: Матвей — в своей спаленке на большой деревянной кровати, а Глим — в комнате на диванчике, с головой закутавшись в плед.
Глава 2. Рисунок на печке
— Вот такие дела, — пробормотал Матвей, вздохнул, бросив взгляд на карту, и сказал уже громче: — Да, надо собираться. Вот же как складывается.
Потом, глядя в темноту леса через заиндевевшее окно, задумался, вспоминая сегодняшний день. Согласие ему далось непросто. Не думал он отправляться надолго в зимний лес, да ещё в какую-то неизвестность. И цель похода ему не нравилась: непонятно было, зачем туда идти. А когда непонятно, всегда жди неприятностей. Он отказывался, мысленно сам с собой спорил, да и Глиму прямо говорил, что не время сейчас отправляться в поход. Праздники на носу, вот-вот приедет на каникулы внучка — сессия уже заканчивается, а Светлана любит встречать Новый год с дедушкой в его лесном доме.
Но всё же Матвей понимал: раз уж сложилось именно так, что выбор затейницы-судьбы пал на него, то со сложностями и непонятностями ему и разбираться.
Хотя Павел Николаевич, директор деревенской школы, считает всё это глупостью. Он заехал сегодня, как только рассвело. Тоже большой, шумный, под стать Матвею. Слышно было, как топтался на крыльце, оббивая снег с валенок, потом стукнул в дверь пару раз, вошёл, не дожидаясь ответа, и сразу громко заговорил:
— Доброго утречка, Матвей Петрович! Я к тебе по делу, про ёлочку спросить, какую срубить для школьного праздника. И ещё одна нужна, побольше школьной, на площадь. Председатель наш, Сидор Михайлович, просил узнать.
— Доброго, доброго утра, — поздоровался в ответ Матвей, — готово с позавчера, присмотрел уже вам ёлки, пометил даже. Вот как ко мне с центральной трассы поворачивать, так съезд есть вправо и вешки стоят. Это разметка просеки, дорогу будут делать к новой турбазе. Как раз там, метрах в десяти прямо по съезду есть несколько подходящих ёлок. Я пометил штуки четыре. На месте глянете — какие подойдут, те и рубите. Всё равно они под топор пойдут. Найдёте по красным лентам на стволах.
— А ты чего ж? Не пойдёшь, что ли, с нами, не покажешь? Ты же всегда помогал.
— Не смогу, похоже. Дело есть у меня, — сказал Матвей и нахмурился.
— Чего смурной-то такой? Дело, что ли, нехорошее? Неприятности какие? — Павел Николаевич, за разговором уже скинувший валенки и пуховик, подошёл поближе, заглянул Матвею в лицо.
А Матвей только рукой махнул в сторону печи.
— Глянь вон, что за дело.
Павел Николаевич приблизился к печке и удивлённо уставился на непонятные линии, сделанные углём на белёном печном боку. Присмотревшись, он узнал местность, но всё равно решил уточнить:
— Неужто это Гиблое урочище?
— Оно самое. А то, что двумя полосками изображено, — это Душный овраг, — медленно проговорил Матвей.
— А крестик в этом овраге — место, где твоё нехорошее дело находится, так, что ли? — Павел Николаевич вопросительно уставился на Матвея.
— Выходит, так, — глухо прозвучало в ответ.
— И кто же тебе эту схему нарисовал? Рука словно детская, будто первый раз план рисует, — Павел Николаевич не отставал с расспросами.
Матвей хмыкнул и с досадой произнёс:
— Да нашёлся здесь один чертёжник. Ладно, давай чай пить, сейчас стол накрою.
Лесничий вынес в комнату чашки, блюдце с любимым зефиром, заварник и снова отправился на кухню — за хлебом и чайником. Павел Николаевич сначала прохаживался по комнате, ожидая чая, потом присел на диван, прямо на плед. Из-под пледа послышался писк, заставивший директора школы вскочить. Увидев кончик розового носа, показавшегося из складок пледа, Павел Николаевич ойкнул и воскликнул:
— Матвей, ты что, крысу себе завёл?!
Лесничий, вошедший в комнату, только и успел ответить, что это не крыса, как Глим, выпутавшийся из пледа, возмущённо сказал:
— Не крыса я, не крыса! И не мартышка! — Гоблин сердито таращился на обоих мужчин.
— Да вижу уже, что не крыса, — медленно проговорил Павел Николаевич, пытаясь сесть мимо стула. Спасибо Матвею — удержал, уберёг от конфуза.
Директор школы помолчал, соображал, видно, что же это за существо, но так ничего и не придумал. Поэтому просто спросил лесничего:
— Оно — кто?
— Гоблин. Обычный гоблин. — Матвей улыбнулся, его эта сцена немного забавляла.
— Это фамилия? — уточнил Павел Николаевич.
— Нет у меня фамилии, — сердито сказал Глим, потом пояснил: — Ты человек, а я — гоблин. И зовут меня Глим, имя такое.
— Понятно, — протянул Павел Николаевич и снова обратился к Матвею: — Гоблин — это же иностранец? Тогда почему он по-нашему разговаривает?
— И точно! — Матвей только сейчас сообразил, что Глим и говорил по-русски, и сам понимал речь лесничего. Старик уставился на ушастика, а тот объяснил, не дожидаясь вопроса:
— Обычное дело. Гоблинам языки учить нет надобности. Куда попадём, все языки той местности сразу понимаем и говорить можем.
— Надо же, какие способности! — в голосе Павла Николаевича прозвучало уважение. — Хотел бы я тоже так уметь. В Австралию бы съездил в отпуск, с аборигенами поговорил. Да и вообще — с местными бы там пообщался, а то я ни одного забугорного языка толком не знаю. А что знаю, так оно всё из кино: «гуд монинг» да «хенде хох».
Потом все немного помолчали. Матвей думал о своём, Павел Николаевич тоже о чём-то размышлял — может, мечтал о путешествии в Австралию. Потом директор школы повернулся, ещё раз глянул на Глима и вспомнил про рисунок на печке.
— Ага, вот, значит, кто тебе карту нарисовал! — догадался он.
Пришлось Матвею рассказывать, как он, проснувшись ещё затемно, пришёл на кухню, вскипятил чайник и сел завтракать. И вот сидит он, прихлёбывает из кружки, а мимо него вдруг шествует Глим с закрытыми глазами и с угольком в руке. Взял, видно, из погасшего камина. Гоблин, покачиваясь, подошёл к печи, неловкими движениями нанёс на белёный кирпичный бок несколько линий, выронил уголёк и так, не открывая глаз, ушёл обратно в комнату. Всё это происходило в полной тишине, нарушаемой только шаркающими шагами Глима. Когда Матвей прошёл за ним в комнату, гоблин уже снова спал на диване, завернувшись в свой плед. Вот только сейчас и проснулся, когда Павел Николаевич на него сел.
Глим, услышавший этот рассказ, спрыгнул с дивана, сбегал на кухню посмотреть на рисунок, потом грустный вернулся в комнату, вскарабкался в кресло-качалку, посмотрел на Матвея, вздохнул и сказал:
— Я не знаю, что это за место. Кажется, пролетали мы с Сантой над ним вчера. Но я не помню… Вот только если я во сне это нарисовал, то идти туда надо. Что-то важное там есть.
— Ещё и недоброе, — добавил Матвей.
— Почему обязательно недоброе? — удивился Глим.
— Потому что в том месте ничего доброго никогда не водилось. Гиблое урочище, а особенно сердце его — Душный овраг — всегда имели дурную славу. И люди те места обходят, и звери там не водятся, — объяснил лесничий.
— Да сказки всё это! — воскликнул Павел Николаевич. — И мало ли что кому во сне привидится! Гоблин — это, конечно, чудеса, но даже это объяснить можно. А поход зимой вглубь леса — это уже будет большая глупость. Так что не думай, Матвей, ни о чём, не бери в голову. Вот так. Ну, спасибо за чай! А я поехал — дела.
С этими словами Павел Николаевич поднялся, прошёл к двери, накинул пуховик, надел валенки и, прихватив с полки шапку, вышел.
А Матвей, после того как Глим позавтракал хлебом с маслом и мёдом, убрал со стола и сидел, раздумывая над смыслом рисунка и над словами Павла Николаевича. И снова — над схемой, нарисованной Глимом. Гоблин тем временем опять завалился спать, напоминая повадками кота. Даже к обеду не встал. А лесничему и спать не хотелось — день ведь на дворе, и никакое дело не делалось — думы не давали.
И вот наконец уже к вечеру Матвей понял: чтобы точно знать, не зарождается ли там какая беда, идти ему к оврагу придётся. Чувствовал он, что неспроста Глим этот рисунок нарисовал, — было на сердце у Матвея какое-то беспокойство. А вот как решил, что всё же пойдёт, тогда на душе даже как-то ровнее стало, спокойнее.
Глава 3. По следам прежнего лесничего
Утро выдалось снежное и тихое. В доме было тепло, в камине потрескивали сухие сучья, а Глим, устроившись у окна, смотрел, как в лесу падает снег.
Матвей же основательно занялся сборами. Он знал: если уж идти — то собираться не впопыхах, чтобы не забыть чего-то нужного.
Сначала лесник вымыл кружки после завтрака, обдумывая поход, потом сказал, обернувшись к Глиму:
— Думается мне, ходок ты по лесу никакой. Да и лыж для тебя нет. Санки нужны. А санки как раз есть, стоят на чердаке. Светлана на них каталась с горки, когда маленькая была. Они тебе аккурат по размеру подойдут. Да и быстрее получится, если я на лыжах, а ты в санях. Схожу-ка я за ними.
Матвей поднялся по скрипучей лестнице. Под крышей было сумрачно, холодно и тихо, только пыль слегка кружилась в луче света из маленького оконца. Санки нашлись сразу — алюминиевые полозья как новые и деревянные рейки, покрытые морилкой и лаком, ничуть не потемнели. Делал их лесничий для внучки на совесть.
На чердаке было много разного добра да охотничьего снаряжения. И вот когда Матвей приподнял санки, его взгляд упал на сундук. Не тот, большой, в котором лежала старая одежда, а соседний — поменьше, обитый жестью по углам, с медной застёжкой. Это был сундук Фёдора Степановича, лесничего до него самого.
