Не зря я волновалась и ревновала, ох не зря! Теперь же страх, который я затолкала в глубины подсознания, растерзал сеть и вырвался наружу. Он впился в меня, ставшую вдруг слабой, беспомощной и беззащитной. Ведь что я могла сделать, если влечение Андрея к Алине оказалось взаимным? Только потерять вместе с мечтами о мужчине ещё и подругу. А если Андрей и Алина поженятся??? Ой, нет, не думать, не думать, не думать: у этих мыслей слишком ядовитые пары и длинные щупальца.
Фильм всё же закончился, и пришлось возвращаться в отравленную реальность. Спускаясь на цокольный этаж в ресторан “Своя компания”, мы с Алиной не сговариваясь завели нейтральную беседу: коротко обсудили кино, отметив удачные находки и интересное видение режиссёра; поговорили о работе, я рассказала о новом взрослом ученике-англичанине по имени Нейтан. Но чувствовала я себя, как на концерте с долгой увертюрой к основному действию. Спокойное вступление предваряло нечто страшное и дикое, чрезмерно динамичное, в вырвиглазном антураже и нагнетающей ужас атмосфере.
У “Своей компании” был привлекательный слоган: “Мягкие рестораны”. Но вряд ли даже это уютное место могло смягчить мою боль. Аппетитное меню я пролистала, словно какую-нибудь политгазету, и, как почти всегда, заказала пасту с курицей.
Когда официант отошёл, Алина перевела дух и пригладила волосы.
– В общем… Мы с Никой сидели у меня, отмечали Восьмое. Тут позвонил Леонов. Сначала поздравил с наступающим праздником, а потом ни с того ни с сего спросил, где я живу. Я такая: “А вам зачем?” Хотела отшить, но вмешалась не особо трезвая Ника: “А давай по приколу, скажи”. Я и продиктовала адрес. Прикинь, этот приехал уже через сорок минут и позвал нас кататься по городу. А у Ники же с Леоновым личные счёты, это из-за него ей пришлось уйти из лицея. Вот она и села позади него, чтобы водительское кресло пинать.
“Агааа, значит, вы с Андреем играли в перекрёстные гляделки через зеркало, прямо как я с ним когда-то???” – ревность вздыбилась во мне, превратившись в неуправляемое чудище, и вопрос об увольнении Ники отошёл на задний план.
– И потом ещё момент был, когда возле “Ленты” остановились. Леонов вышел, а вернулся с мороженым и шампанским. Ника и рада: она решила конкретно насвинячить.
– А Леонов что?
– Сначала проворчал: “Не надо мусорить в машине”, но Ника пролила шампанское на сиденье, и тут он заорал: “Отец меня убьёт!”
– Ммм, представляю.
– Леонов возил нас по всему городу, мы на Бугринский мост заезжали, возле главной библиотеки останавливались, выходили погулять. Но было холодно, а я только свитер надела, так что мы быстро уехали.
– А что Леонов рассказывал о себе?
– Ты знаешь… – подруга призадумалась. – Мы с Никой почти не общались с ним, всё о своём говорили. Ему даже стало неприятно, и он начал ворчать: “Что это вы всяких Антонов и Серёжей обсуждаете?”
– Один твой бывший, а другой Никин нынешний?
– Ага. Леонову, чтобы мы на него переключились, пришлось песню спеть.
Я вскинула брови.
– Какую?
– “Дас шоне мэдчен”, ну, Фариновскую. Включил – и давай подпевать. Ника подтрунивает: “Вы переводите, переводите”. Что-то он перевёл, конечно…
Из груди против моей воли вырвался прерывистый вздох. “Дас шоне мэдчен”, “Прекрасная девушка”, лёгкая песня в битловском стиле… Как часто я слушала её! И как нескоро она снова заиграет в моём плеере!
– В общем, домой мы вернулись только под утро, часов в пять. Проснулись в десять, а от этого уже сообщение пришло: “С добрым утром!” И вот, когда мы с тобой встретились, он позвонил.
“Так я и думала. И голосок у тебя был такой, будто ты с поклонником общаешься. А говоришь о нём сквозь зубы и плевать на него хотела”.
Подтверждение своим мыслям я получила немедленно.
– Ника, как протрезвела, сказала, что после такого либо что-то серьёзное начинать, либо вообще ничего. Но я сразу оборвала её. Нееет, не с этим человеком.
– Да, это не тот человек, – машинально подтвердила я.
Я действительно не узнавала Андрея. Настойчивый, даже настырный ухажёр, названивающий моей подруге, засыпающий её комплиментами и знаками внимания, не имел ничего общего с нерешительным молодым человеком, интригующим недосказанностью и говорящим загадками. “Так вот как ты действуешь, когда заинтересован”, – подумалось мне.
Эту горькую правду я попыталась заесть принесённой пастой, но она показалась мне резиновой с привкусом желчи.
– Я написала Вике, – продолжала Алина, размешивая кофе. Наращённые ногти кокетливо посверкивали блёстками. – Она хоть в декрете и редко выходит в сеть, но была в шоке от ситуации. Посоветовала серьёзно не воспринимать. “Считай, он просто подвёз вас до дома”. И правда, с таким иметь дело – себе дороже.
Я придвинулась ближе.
– Это как-то связано с уходом Ники?
– Да! Леонов же стукачил на неё и подзуживал коллег. Он спелся с завучем из началки и поддержал её, когда она вздумала ставить Нике палки в колёса. Ну представь: молодая учительница, ещё не растеряла вдохновение, настроена на работу, а вместо помощи сталкивается с завистью. Этой Савельевой не понравилась методика Ники. Зато успеваемость учеников выросла. Сын Савельевой у Ники учился, так только про неё дома и рассказывал. Вот и получилось что получилось… В общем, Леонову нельзя доверять. И он завуч, ещё компромат собирать станет и использовать против меня. Или будет задерживать в лицее, пока я не посинею.
Я воззрилась на Алину, будто она сообщила об открытии портала в другой мир.
– Ты о чём?
– Да в начале января меня грипп одолел, из носа всё текло. Ну, я упоминала. А этот увидел и стал чуть ли не умолять: “Не уходите, полежите на диване, я за лекарствами съезжу”. Я не выдержала, прямым текстом заявила: “Ну ага, здесь все трутся, а я лежать буду?!” Леонов опять за своё, уже шутить начал: “А я вам подушку принесу”. Подходит Рита. Уж на что она спокойная, и то возмутилась: “Алине Александровне плохо, не видите, что ли? Домой ей надо”. Этот меня скрепя сердце отпустил.
Я сразу вспомнила далёкую, но очень похожую ситуацию. Отпускать плохо чувствующего себя человека – это совершенно не в стиле Андрея. “Подумать только! А ничего со временем не меняется! Элементарного сочувствия и участия у Андрея по нулям”.
Хотя… кое-что всё же изменилось, и сильно.
– Зачем же ты тогда с ним поехала? – спросила я, посматривая в меню на страницу со вкусностями. Захотелось чего-то сладкого и крупного… Может, кусочек шарлотки? Он ещё и с мороженым подаётся…
Алина, моргнув, издала изумлённый полусмешкок.
– А я ничего не теряла. Я же была не одна, а с подругой. Мы повеселились, а Леонов просто возил нас. Одна я бы с ним никогда не поехала.
“Надо было сказать ей, – заполыхало в моей голове. – Тогда, в феврале, сказать про мои чувства к Андрею. А теперь поздно! Всё уже закрутилось… или нет?”
– Что теперь будешь делать?
– Ничего. Поступлю, как посоветовала Вика. Андрей Сергеевич – коллега, который просто подвёз меня и мою подругу до дома. Ты лучше про себя расскажи, а то я тебя совсем заболтала.
Я улыбнулась настолько открыто, насколько могла, и заговорила о работе и творчестве. Про Андрея даже думать не хотелось, услышанного и так было оглушающе много.
Когда вечером я возвращалась домой, в плеере звучали исключительно романтичные песни, вселяющие надежду. Франческа Микьелин страстно утверждала, что любовь существует, Сергей Лазарев проникновенно пел далёкой возлюбленной, что она его единственная, Зоэ радовалась жизни и уходила в сказочную страну за своим избранником. И мои мысли, проясняясь, светлели.
Отношения – это ведь про двоих, а Алина никак не воспринимала Андрея, называла его “этот” и говорила о нём с явным пренебрежением. И вообще он не во вкусе Алины, так что из этой истории ничего и никогда не могло бы получиться.
Сложнее стало, когда я переступила порог квартиры. Видимо, за месяцы моих страданий она пропиталась негативной энергией и сама обстановка провоцировала стресс. Родителей дома не оказалось, кошка спала в ванной, и я была предоставлена самой себе. Это было хорошо: одиночество позволяло подумать. Но и плохо: мысли неизбежно свернули не туда.
“А вдруг отношение Алины к Андрею изменится? – думала я, машинально листая ленту избранного на дневниках. – Моё же изменилось. В далёкой прошлой жизни я ведь считала этого человека просто зазнавшимся мальчишкой, занявшим не своё место… Андрей только начал завоёвывать Алину. Он обаятелен, а она одинока, может и ответить. Нет, нельзя это допустить!”
Заезженная пластинка мыслей играла в мозгу одну и ту же мелодию, но в разных вариациях. Аккорды становились всё более депрессивными, жёсткими и властными, а ритм ускорялся до барабанной дроби. К ночи мысли из тревожных превратились в такие, которые необходимо запивать, желательно чем-то покрепче. Но идти в кухню за бутылкой дорогого ликёра не хотелось, а другого алкоголя дома не было.
Поздней ночью я давилась слезами, переворачиваясь с боку на бок и мысленно крича во весь голос: “Ну почему??? Ведь я же не хуже!”
Тем временем неотвратимо и страшно приближался самый весенний праздник.
Андрей не умел помогать, у него были проблемы с эмпатией, и он в каждом деле искал выгоду. Но всё это для меня отошло на второй план. На первом же воцарилась жажда справедливости. Почему одной девушке с ходу достаётся то, о чём другая мечтала долгие годы??? Почему всё получает та, которой это даром не нужно??? Это несправедливо, и так не должно быть!
Моё сердце словно вынули из груди и поднесли к заколдованному зеркалу, которое исказило его отражение, затемнило ткани, заменило кровь в сосудах на пенящееся зелье. И под его действием сердце вслед за отражением стало таким же уродливым и неправильным. В этом виде его мне и вернули.
Всю предпраздничную неделю при вопросе о подарке я качала головой, лихорадочно роясь в памяти, что бы такого пожелать. Но седьмого решительно заявила:
– Хочу сметанный торт из “Добрянки”.
И на следующий день папа, довольно улыбаясь, водрузил на стол торт “Радужный”. “Добрянка” не зря славилась лучшими блюдами и десертами. В начинке сметанного чуда оказались мои любимые цукаты, и я повисла на папиной шее, впервые за два с половиной дня искренне улыбаясь.
Ещё несколько минут спустя папа разлил по бокалам ликёр “Куантро”. Комнату тут же наполнил свежий апельсиновый аромат.
– Ну, за вас, мои любимые девочки, – улыбнулся папа.
– За нас, – подхватила я.
А мама, обернувшись на движение со стороны двери, добавила:
– И за Рыбку. Она же тоже девочка.
Кошка, будто чувствуя собственную значимость, важно прошла по комнате, запрыгнула на диван и выразила согласие решительным “мя”.
Неспешно потекли обычные для застолья беседы. Я поддерживала разговоры про скорое начало дачного сезона, про шумных соседей и про возможное строительство высотки напротив. Первое вызывало улыбку, второе навевало скуку, а третье заставляло вздыхать. Жалко отдавать будущим жителям высотки право любоваться утренним солнцем!.. Впрочем, жаль не только этого.
Хотя беседа отвлекала, невидимые кошки продолжали царапать меня изнутри.
– Олесь, что у тебя там? – поинтересовалась мама, беря с тарелки ломтик сыра. – Уже в пятый раз к компьютеру бегаешь.
– Да так, с Алиной переписываюсь.
И лучше бы я могла спокойно наслаждаться сырными лакомствами, разложенными по красивым тарелкам… Но к тому времени я уже знала слишком много. В том числе, что Андрей не собирается сдаваться, что он написал Алине о своём желании познакомиться с ней поближе и вчера торжественно внёс в её кабинет торт собственного изготовления.
“Я в шоке”, – подытожила Алина.
А мне внезапно вспомнилось моё старое стихотворение, написанное на отдыхе в Греции:
Скрыться бы мне от других,
Оказаться бы дома, наплакаться вволю.
Избежать бы мне слов чужих
И уйти бы от этой боли.
Почти восемь лет прошло, но способность остро переживать никуда не делась.
“Давай встретимся в четверг, и я расскажу тебе всё об этом человеке”, – набрала я на клавиатуре. Алина имела право всё знать, а мне было необходимо отвести душу.
“Да”, – возникло на экране секунду спустя. Похоже, Алине эта история была не менее важна – правда, совсем по другой причине.
До четверга оставалось чуть больше полутора дней. Но не страдать же все тридцать с лишним часов!
Я с улыбкой повернулась к родителям.
– Как насчёт музыки? – и под одобрительные комментарии папы открыла заранее подготовленный плейлист.
Однако ближе к ночи, когда количество повседневных дел сошло на нет, прежние мысли снова одолели меня. В голове назойливо крутилась запомнившаяся строка из чьего-то стихотворения: “Посмотри на меня поближе, внутри – живое”. Конечно, сообщение Андрея Алине было в разы прозаичнее… Но вдруг он всё-таки в неё влюбился и за показной пошлостью скрываются настоящие чувства?
09.03.16. Андрей ухаживал за Алиной, но мы с ней всё равно дружили. Вот уж действительно не из-за чего-то, а вопреки.
На её день рождения мы пошли в театр, а в антракте туда заявился Андрей. Огромный букет алых роз полностью закрывал лицо, и это производило бы комичный эффект, если бы не слова, произнесённые таким знакомым и любимым голосом:
– Алина, выходи за меня замуж.
А подруга недовольно надулась и, картинно указав на меня, почти прокричала:
– Это ей ты должен всё предлагать! У вас же был роман.
Я посмотрела на Андрея, спрашивая взглядом: “Ну и что ты теперь сделаешь?” А что он мог противопоставить открытым упрёкам? Только неловкое молчание.
Потом я и Андрей гуляли по территории огромного кемпинга, среди тёмных елей и светлых берёз. Внутри меня трепыхалось ощущение, что мы должны или пожениться, или навсегда расстаться. Так или иначе, наша жизнь вот-вот изменится стремительно и бесповоротно.
Всё решил секундный порыв, когда нас внезапно потянуло друг к другу. Миг – и мы уже целовались, да так, что в голове билась лишь одна мысль: “Теперь точно не расстанемся”.
Я промаялась ещё один долгий день, почти не выходя из дома. А снаружи солнце, будто желая утешить меня, сияло вовсю. Если бы не размах беды, можно было бы часами сидеть на балконе и подставлять лицо согревающим лучам.
В четверг я и Алина встретились в “Берёзовой роще”. Мне редко удавался переход от нейтральной беседы к важному разговору, но в этот раз беспокоиться не пришлось: судя по любопытствующему взгляду, Алина сама была не расположена к болтовне.
– Я обещала рассказать тебе о Леонове, – слабость в ногах всё-таки просигналила о поднимающемся изнутри волнении, и я на миг запрокинула голову к чистой голубизне неба. Деревья, птицы, фонари, провода. Жизнь. Мир по-прежнему на месте, ничего не раскалывается, не рушится и не гибнет.
Я расправила плечи и продолжила:
– Так вот, он пришёл в лицей почти четыре года назад, и я долго была о нём не лучшего мнения…
Слова полились из меня, подхваченные потоком эмоций. Хотелось быть честной, пусть даже это значило поведать о моём преследовании Андрея и чуть ли не фанатской одержимости. Пересказывая события последних месяцев, я сбивалась и заполняла паузы неловкими “эммм” и “нууу”. Но ситуация обязывала говорить напрямую, да и из песни слов не выкинешь.
Когда я закончила, Алина приостановилась и заглянула мне прямо в глаза.
Фильм всё же закончился, и пришлось возвращаться в отравленную реальность. Спускаясь на цокольный этаж в ресторан “Своя компания”, мы с Алиной не сговариваясь завели нейтральную беседу: коротко обсудили кино, отметив удачные находки и интересное видение режиссёра; поговорили о работе, я рассказала о новом взрослом ученике-англичанине по имени Нейтан. Но чувствовала я себя, как на концерте с долгой увертюрой к основному действию. Спокойное вступление предваряло нечто страшное и дикое, чрезмерно динамичное, в вырвиглазном антураже и нагнетающей ужас атмосфере.
У “Своей компании” был привлекательный слоган: “Мягкие рестораны”. Но вряд ли даже это уютное место могло смягчить мою боль. Аппетитное меню я пролистала, словно какую-нибудь политгазету, и, как почти всегда, заказала пасту с курицей.
Когда официант отошёл, Алина перевела дух и пригладила волосы.
– В общем… Мы с Никой сидели у меня, отмечали Восьмое. Тут позвонил Леонов. Сначала поздравил с наступающим праздником, а потом ни с того ни с сего спросил, где я живу. Я такая: “А вам зачем?” Хотела отшить, но вмешалась не особо трезвая Ника: “А давай по приколу, скажи”. Я и продиктовала адрес. Прикинь, этот приехал уже через сорок минут и позвал нас кататься по городу. А у Ники же с Леоновым личные счёты, это из-за него ей пришлось уйти из лицея. Вот она и села позади него, чтобы водительское кресло пинать.
“Агааа, значит, вы с Андреем играли в перекрёстные гляделки через зеркало, прямо как я с ним когда-то???” – ревность вздыбилась во мне, превратившись в неуправляемое чудище, и вопрос об увольнении Ники отошёл на задний план.
– И потом ещё момент был, когда возле “Ленты” остановились. Леонов вышел, а вернулся с мороженым и шампанским. Ника и рада: она решила конкретно насвинячить.
– А Леонов что?
– Сначала проворчал: “Не надо мусорить в машине”, но Ника пролила шампанское на сиденье, и тут он заорал: “Отец меня убьёт!”
– Ммм, представляю.
– Леонов возил нас по всему городу, мы на Бугринский мост заезжали, возле главной библиотеки останавливались, выходили погулять. Но было холодно, а я только свитер надела, так что мы быстро уехали.
– А что Леонов рассказывал о себе?
– Ты знаешь… – подруга призадумалась. – Мы с Никой почти не общались с ним, всё о своём говорили. Ему даже стало неприятно, и он начал ворчать: “Что это вы всяких Антонов и Серёжей обсуждаете?”
– Один твой бывший, а другой Никин нынешний?
– Ага. Леонову, чтобы мы на него переключились, пришлось песню спеть.
Я вскинула брови.
– Какую?
– “Дас шоне мэдчен”, ну, Фариновскую. Включил – и давай подпевать. Ника подтрунивает: “Вы переводите, переводите”. Что-то он перевёл, конечно…
Из груди против моей воли вырвался прерывистый вздох. “Дас шоне мэдчен”, “Прекрасная девушка”, лёгкая песня в битловском стиле… Как часто я слушала её! И как нескоро она снова заиграет в моём плеере!
– В общем, домой мы вернулись только под утро, часов в пять. Проснулись в десять, а от этого уже сообщение пришло: “С добрым утром!” И вот, когда мы с тобой встретились, он позвонил.
“Так я и думала. И голосок у тебя был такой, будто ты с поклонником общаешься. А говоришь о нём сквозь зубы и плевать на него хотела”.
Подтверждение своим мыслям я получила немедленно.
– Ника, как протрезвела, сказала, что после такого либо что-то серьёзное начинать, либо вообще ничего. Но я сразу оборвала её. Нееет, не с этим человеком.
– Да, это не тот человек, – машинально подтвердила я.
Я действительно не узнавала Андрея. Настойчивый, даже настырный ухажёр, названивающий моей подруге, засыпающий её комплиментами и знаками внимания, не имел ничего общего с нерешительным молодым человеком, интригующим недосказанностью и говорящим загадками. “Так вот как ты действуешь, когда заинтересован”, – подумалось мне.
Эту горькую правду я попыталась заесть принесённой пастой, но она показалась мне резиновой с привкусом желчи.
– Я написала Вике, – продолжала Алина, размешивая кофе. Наращённые ногти кокетливо посверкивали блёстками. – Она хоть в декрете и редко выходит в сеть, но была в шоке от ситуации. Посоветовала серьёзно не воспринимать. “Считай, он просто подвёз вас до дома”. И правда, с таким иметь дело – себе дороже.
Я придвинулась ближе.
– Это как-то связано с уходом Ники?
– Да! Леонов же стукачил на неё и подзуживал коллег. Он спелся с завучем из началки и поддержал её, когда она вздумала ставить Нике палки в колёса. Ну представь: молодая учительница, ещё не растеряла вдохновение, настроена на работу, а вместо помощи сталкивается с завистью. Этой Савельевой не понравилась методика Ники. Зато успеваемость учеников выросла. Сын Савельевой у Ники учился, так только про неё дома и рассказывал. Вот и получилось что получилось… В общем, Леонову нельзя доверять. И он завуч, ещё компромат собирать станет и использовать против меня. Или будет задерживать в лицее, пока я не посинею.
Я воззрилась на Алину, будто она сообщила об открытии портала в другой мир.
– Ты о чём?
– Да в начале января меня грипп одолел, из носа всё текло. Ну, я упоминала. А этот увидел и стал чуть ли не умолять: “Не уходите, полежите на диване, я за лекарствами съезжу”. Я не выдержала, прямым текстом заявила: “Ну ага, здесь все трутся, а я лежать буду?!” Леонов опять за своё, уже шутить начал: “А я вам подушку принесу”. Подходит Рита. Уж на что она спокойная, и то возмутилась: “Алине Александровне плохо, не видите, что ли? Домой ей надо”. Этот меня скрепя сердце отпустил.
Я сразу вспомнила далёкую, но очень похожую ситуацию. Отпускать плохо чувствующего себя человека – это совершенно не в стиле Андрея. “Подумать только! А ничего со временем не меняется! Элементарного сочувствия и участия у Андрея по нулям”.
Хотя… кое-что всё же изменилось, и сильно.
– Зачем же ты тогда с ним поехала? – спросила я, посматривая в меню на страницу со вкусностями. Захотелось чего-то сладкого и крупного… Может, кусочек шарлотки? Он ещё и с мороженым подаётся…
Алина, моргнув, издала изумлённый полусмешкок.
– А я ничего не теряла. Я же была не одна, а с подругой. Мы повеселились, а Леонов просто возил нас. Одна я бы с ним никогда не поехала.
“Надо было сказать ей, – заполыхало в моей голове. – Тогда, в феврале, сказать про мои чувства к Андрею. А теперь поздно! Всё уже закрутилось… или нет?”
– Что теперь будешь делать?
– Ничего. Поступлю, как посоветовала Вика. Андрей Сергеевич – коллега, который просто подвёз меня и мою подругу до дома. Ты лучше про себя расскажи, а то я тебя совсем заболтала.
Я улыбнулась настолько открыто, насколько могла, и заговорила о работе и творчестве. Про Андрея даже думать не хотелось, услышанного и так было оглушающе много.
Когда вечером я возвращалась домой, в плеере звучали исключительно романтичные песни, вселяющие надежду. Франческа Микьелин страстно утверждала, что любовь существует, Сергей Лазарев проникновенно пел далёкой возлюбленной, что она его единственная, Зоэ радовалась жизни и уходила в сказочную страну за своим избранником. И мои мысли, проясняясь, светлели.
Отношения – это ведь про двоих, а Алина никак не воспринимала Андрея, называла его “этот” и говорила о нём с явным пренебрежением. И вообще он не во вкусе Алины, так что из этой истории ничего и никогда не могло бы получиться.
Сложнее стало, когда я переступила порог квартиры. Видимо, за месяцы моих страданий она пропиталась негативной энергией и сама обстановка провоцировала стресс. Родителей дома не оказалось, кошка спала в ванной, и я была предоставлена самой себе. Это было хорошо: одиночество позволяло подумать. Но и плохо: мысли неизбежно свернули не туда.
“А вдруг отношение Алины к Андрею изменится? – думала я, машинально листая ленту избранного на дневниках. – Моё же изменилось. В далёкой прошлой жизни я ведь считала этого человека просто зазнавшимся мальчишкой, занявшим не своё место… Андрей только начал завоёвывать Алину. Он обаятелен, а она одинока, может и ответить. Нет, нельзя это допустить!”
Заезженная пластинка мыслей играла в мозгу одну и ту же мелодию, но в разных вариациях. Аккорды становились всё более депрессивными, жёсткими и властными, а ритм ускорялся до барабанной дроби. К ночи мысли из тревожных превратились в такие, которые необходимо запивать, желательно чем-то покрепче. Но идти в кухню за бутылкой дорогого ликёра не хотелось, а другого алкоголя дома не было.
Поздней ночью я давилась слезами, переворачиваясь с боку на бок и мысленно крича во весь голос: “Ну почему??? Ведь я же не хуже!”
Тем временем неотвратимо и страшно приближался самый весенний праздник.
Глава двенадцатая. Ради ясности
Андрей не умел помогать, у него были проблемы с эмпатией, и он в каждом деле искал выгоду. Но всё это для меня отошло на второй план. На первом же воцарилась жажда справедливости. Почему одной девушке с ходу достаётся то, о чём другая мечтала долгие годы??? Почему всё получает та, которой это даром не нужно??? Это несправедливо, и так не должно быть!
Моё сердце словно вынули из груди и поднесли к заколдованному зеркалу, которое исказило его отражение, затемнило ткани, заменило кровь в сосудах на пенящееся зелье. И под его действием сердце вслед за отражением стало таким же уродливым и неправильным. В этом виде его мне и вернули.
Всю предпраздничную неделю при вопросе о подарке я качала головой, лихорадочно роясь в памяти, что бы такого пожелать. Но седьмого решительно заявила:
– Хочу сметанный торт из “Добрянки”.
И на следующий день папа, довольно улыбаясь, водрузил на стол торт “Радужный”. “Добрянка” не зря славилась лучшими блюдами и десертами. В начинке сметанного чуда оказались мои любимые цукаты, и я повисла на папиной шее, впервые за два с половиной дня искренне улыбаясь.
Ещё несколько минут спустя папа разлил по бокалам ликёр “Куантро”. Комнату тут же наполнил свежий апельсиновый аромат.
– Ну, за вас, мои любимые девочки, – улыбнулся папа.
– За нас, – подхватила я.
А мама, обернувшись на движение со стороны двери, добавила:
– И за Рыбку. Она же тоже девочка.
Кошка, будто чувствуя собственную значимость, важно прошла по комнате, запрыгнула на диван и выразила согласие решительным “мя”.
Неспешно потекли обычные для застолья беседы. Я поддерживала разговоры про скорое начало дачного сезона, про шумных соседей и про возможное строительство высотки напротив. Первое вызывало улыбку, второе навевало скуку, а третье заставляло вздыхать. Жалко отдавать будущим жителям высотки право любоваться утренним солнцем!.. Впрочем, жаль не только этого.
Хотя беседа отвлекала, невидимые кошки продолжали царапать меня изнутри.
– Олесь, что у тебя там? – поинтересовалась мама, беря с тарелки ломтик сыра. – Уже в пятый раз к компьютеру бегаешь.
– Да так, с Алиной переписываюсь.
И лучше бы я могла спокойно наслаждаться сырными лакомствами, разложенными по красивым тарелкам… Но к тому времени я уже знала слишком много. В том числе, что Андрей не собирается сдаваться, что он написал Алине о своём желании познакомиться с ней поближе и вчера торжественно внёс в её кабинет торт собственного изготовления.
“Я в шоке”, – подытожила Алина.
А мне внезапно вспомнилось моё старое стихотворение, написанное на отдыхе в Греции:
Скрыться бы мне от других,
Оказаться бы дома, наплакаться вволю.
Избежать бы мне слов чужих
И уйти бы от этой боли.
Почти восемь лет прошло, но способность остро переживать никуда не делась.
“Давай встретимся в четверг, и я расскажу тебе всё об этом человеке”, – набрала я на клавиатуре. Алина имела право всё знать, а мне было необходимо отвести душу.
“Да”, – возникло на экране секунду спустя. Похоже, Алине эта история была не менее важна – правда, совсем по другой причине.
До четверга оставалось чуть больше полутора дней. Но не страдать же все тридцать с лишним часов!
Я с улыбкой повернулась к родителям.
– Как насчёт музыки? – и под одобрительные комментарии папы открыла заранее подготовленный плейлист.
Однако ближе к ночи, когда количество повседневных дел сошло на нет, прежние мысли снова одолели меня. В голове назойливо крутилась запомнившаяся строка из чьего-то стихотворения: “Посмотри на меня поближе, внутри – живое”. Конечно, сообщение Андрея Алине было в разы прозаичнее… Но вдруг он всё-таки в неё влюбился и за показной пошлостью скрываются настоящие чувства?
09.03.16. Андрей ухаживал за Алиной, но мы с ней всё равно дружили. Вот уж действительно не из-за чего-то, а вопреки.
На её день рождения мы пошли в театр, а в антракте туда заявился Андрей. Огромный букет алых роз полностью закрывал лицо, и это производило бы комичный эффект, если бы не слова, произнесённые таким знакомым и любимым голосом:
– Алина, выходи за меня замуж.
А подруга недовольно надулась и, картинно указав на меня, почти прокричала:
– Это ей ты должен всё предлагать! У вас же был роман.
Я посмотрела на Андрея, спрашивая взглядом: “Ну и что ты теперь сделаешь?” А что он мог противопоставить открытым упрёкам? Только неловкое молчание.
Потом я и Андрей гуляли по территории огромного кемпинга, среди тёмных елей и светлых берёз. Внутри меня трепыхалось ощущение, что мы должны или пожениться, или навсегда расстаться. Так или иначе, наша жизнь вот-вот изменится стремительно и бесповоротно.
Всё решил секундный порыв, когда нас внезапно потянуло друг к другу. Миг – и мы уже целовались, да так, что в голове билась лишь одна мысль: “Теперь точно не расстанемся”.
Я промаялась ещё один долгий день, почти не выходя из дома. А снаружи солнце, будто желая утешить меня, сияло вовсю. Если бы не размах беды, можно было бы часами сидеть на балконе и подставлять лицо согревающим лучам.
В четверг я и Алина встретились в “Берёзовой роще”. Мне редко удавался переход от нейтральной беседы к важному разговору, но в этот раз беспокоиться не пришлось: судя по любопытствующему взгляду, Алина сама была не расположена к болтовне.
– Я обещала рассказать тебе о Леонове, – слабость в ногах всё-таки просигналила о поднимающемся изнутри волнении, и я на миг запрокинула голову к чистой голубизне неба. Деревья, птицы, фонари, провода. Жизнь. Мир по-прежнему на месте, ничего не раскалывается, не рушится и не гибнет.
Я расправила плечи и продолжила:
– Так вот, он пришёл в лицей почти четыре года назад, и я долго была о нём не лучшего мнения…
Слова полились из меня, подхваченные потоком эмоций. Хотелось быть честной, пусть даже это значило поведать о моём преследовании Андрея и чуть ли не фанатской одержимости. Пересказывая события последних месяцев, я сбивалась и заполняла паузы неловкими “эммм” и “нууу”. Но ситуация обязывала говорить напрямую, да и из песни слов не выкинешь.
Когда я закончила, Алина приостановилась и заглянула мне прямо в глаза.
