— Олег, принеси нож! — не выдержала даже я сама, и он брякнул очень громко:
— Наконец-таки…
Хотел перекричать закипающий чайник, которым сам же и озаботился. Хороший мальчик… Это я плохая девочка, что порчу ему всю малину — нет, клубнику. Ну ничего, я ведь тоже что-то смыслю в клубничке: не первый год замужем, как говорят.
Скоро, скоро, скоро… Часы на стене — хоть и без кукушки — откуковывали последние минуты детского времени. «Спокойной ночи, малыши» заканчивались в серьезных взрослых домах, а у нас — в чайлдфри с одной большой взбесившейся собакой — только начинались.
— Агата, да что с тобой? Какая муха тебя укусила?!
Олег присел подле овчарки и сразу прилег — под нее.
— Даже не надейся, я не пойду с тобой гулять… Я знаю, что стемнело, но для меня суббота еще не закончилась — собачьим будет воскресенье и даже не надейся…
Он отводил от лица собачью морду, но не думал вставать. Я не стала просить их подвинуться и просто обошла валяющуюся под ногами парочку — был бы чайник холодным, точно б облила их водой. Впрочем, они не дерутся, так что разнимать их не требовалось, а дружбу их, кажется, теперь даже водой не разлить. Разливать следовало чай — по двум чашкам, но Агата мечтала бы поставить свою миску на наш стол и получить кусок торта.
— Место! — Олег оттолкнул ее от стола и выставил ногу в качестве барьера, который Агата, не глядя, переступила, как последнюю черту в его терпении. Он схватил ее за ошейник, вскочил со стула, на который только что присел, и оттащил упирающуюся псину к ковру у дивана: — На эту ночь это твое место. Оно мягкое, чистое и безопасное. Ко мне подходить сейчас опасно. Поняла?
Агата кивнула, улеглась, зевнула во всю пасть и во весь голос, но как только Олег отошел от дивана, потрусила за ним следом, как ни в чем не бывало.
— Место! — обернулся он и встал.
Агата села и склонила голову на бок.
— Ну ты ведь понимаешь, о чем я тебя прошу. Ты не слушаешься мне назло, верно?
Собака перекинула голову на другой бок. Олег снова присел подле нее на корточки:
— Послушай, ты не хочешь делить ее со мной, я это понял и оценил.
И я поняла, что они обсуждают меня у меня за спиной — нет, перед глазами. Я аж просверлила взглядом Олегу затылок. Может, пора прекратить дурачиться и сравнивать собачий ум с моим!
— Но ты не оцениваешь все риски. Ты упускаешь маленькую деталь в устройстве человеческого мира: хочешь чем-то владеть, не забудь поделиться. Иначе усе — ни вершков тебе, ни корешков, — он взял собаку за толстую шею обеими руками и притянул к себе, точно собирался перейти на шепот. — Только от меня сейчас зависит, будет у тебя Мила насовсем или ее не будет совсем. Ты ее не удержишь, а вот я могу — поняла? Так что действуй со мной заодно, иначе не увидишь ее, как своих собственных ушей. Кстати! — он взял двумя пальцами одно ухо и обернулся ко мне: — Как думаешь, они могут видеть свои уши?
Я заржала — вот действительно, как лошадь.
— Олег, иди пить чай. Она все равно не останется внизу. Ты же знаешь — у нее тревожность.
— У меня, по ходу, уже тоже, — он сел на стул и взял нож, чтобы разрезать клубнику в центре торта, но нож завис в воздухе. — Но я не могу разрезать тебя пополам и оставить одну половину Агате, вторую взять себе. Потому что мне нужны обе. Тьфу, не вы обе, а ты целая…
И он опустил нож мимо клубничины, потом подхватил ее двумя пальцами и положил мне на тарелку.
— Ты руки не вымыл после собаки, — сказала я не для того, чтобы отругать, а чтобы замять в памяти только что сказанное им.
— Я мыл ее утром с шампунем. Она не успела запачкаться, — ответил Олег совершенно серьезно и придержал пальцем кусочек торта, который положил рядом с целой клубничиной. — Поверь, ей рядом с нами находиться куда противнее. Если помнишь, Шерлок Холмс говорил, что криминалист должен различать семьдесят пять запахов, чтобы успешно работать. Наверное, потому и говорят, что у сыщиков собачий нюх. Вот смотри, — Мне предлагалось смотреть на собачий нос, который лежал возле коробки с разрезанным тортом. — Получается, что собачий нос лучше человеческого. Как думаешь, на нюх влияет размер носа или что-то другое?
— Олег, пей чай…
— Нет, ну ведь если задуматься над тем, что собака давно не волк и живет с человеком, который ее кормит и иногда поит, — он подмигнул, кидая камушек в мой огород. — То нафига, спрашивается, ей различать семьдесят пять запахов, если в сущности собаки теперь ищут только место, которое посетила другая собака…
— Олег! — повысила я голос.
— Ну чего… Я же не сказал, где другая собака поссала… Я веду с тобой культурную беседу, не заметила?
Я лишь заметила, что в рот мне попала смешинка, хотя непонятно как — я не притронулась ни к торту, ни к его ягодному украшению. Наверное, смешные флюиды шли от Олега.
— Не заметила. Пей чай и прячь торт в холодильник, пока Агата не захлебнулась слюной или не заговорила человеческим языком, чтобы сообщить нам, чем в действительности этот торт пахнет.
— Он пахнет романтикой, — Олег чуть наклонился над столом, но я не подалась к нему, но точно знала, что спокойно дотянусь до его лба ложкой. — А вот наши отношения что-то романтикой совсем не пахнут. От них за версту несет…
Я выдержала взгляд: остро-колкий, пока он не опустил его к мокрому чувствительному носу собаки.
— Скажи, Агата, чем? Ты ее дольше знаешь… Что надо с ней сделать, чтобы она превратилась в Фею Драже?
Он снова смотрел на меня, потому что собака не ответила на его вопрос.
— А я видел ее только в роли Феи в неглиже… И тогда от нее пахло злостью. А если снять с нее лягушачью шкуру и сжечь… Кстати, Мила, хочешь зажжем камин? Это должно быть очень романтично для собаки… Тогда Агата никуда не пойдет, и мы все трое будем спать на ковре. Идет?
— Олег, пей чай…
— Вот заладила! Ты мне что-нибудь туда всыпала, что ли? — повысил он голос, который постоянно менял тональность, точно Олег тоже с чем-то боролся: с чувством своего солдафонский юмора, наверное.
— Да. Снотворное. Пей быстрее и пойдем спать.
— С собакой? — снова перегнулся он через стол и получил от меня ложкой, все еще чистой. Только не по лбу, а по носу, до него легче было дотянуться.
— Да, с собакой!
Олег тяжело вздохнул и утопил подбитый нос в горячем — или уже холодном — чае. Потом потянулся к торту.
— Буду тогда есть сладкое, раз другого сладкого мне все равно не дадут. Но ведь ты о чем-то думала, когда застилала кровать. У тебя был секретный план по выпроваживаю собаки? Давай уже колись!
— Я стелила тебе одному, — буркнула я в свою чашку и запихнула в себя кусок торта в качестве кляпа, чтобы не сморозить очередную глупость, которая на шутку ну никак не тянула.
— Вот и буду спать в ней один, — ответил Олег, прожевав свой кусочек торта. — А ты спи с Агатой на коврике. Затопить для вас камин?
Если бы у меня во рту оставался торт, то точно пошел бы не в то горло.
— Нет, — буркнул мой внутренний голос очень громко.
— Ну что ж, спи без камина. Спокойной ночи.
Олег схватил со стола торт и размашистым шагом пересек свою огромную кухню, чтобы холодильник перестал быть совсем уж пустым. Пустой у меня вдруг стала грудь.
— Спокойной ночи… — прошептала я, наблюдая, как он направляется к лестнице.
Черт, он мне реально предлагает спать на ковре под пледом? Вместе с собакой?
Глава 51 "Лежать, я сказал!"
— Олег! — хотела позвать громко, получилось — тихо.
Но он услышал, обернулся и молча раскинул руки. Попал костяшками пальцев по стене — наверное, довольно больно, но тишину не нарушил. Поэтому я и услышала шаги моих собственных босых ног. Стометровка, да? Или прыжок в длину? В объятия к мужчине, который вытряс из меня душу!
— Ну что же так долго…
О чем он вопрошал, я не знала. Лишь догадывалась, что не о поцелуе: тот был коротким, но яростным. Болезненным и горьким. Олег прикусил мне губу, и я почувствовала вкус крови — или это поднималась из души горечь: смесь сожалений за упущенные дни: за то, что так долго тянула с ответом. А Олег тянул меня вверх — за руки, но было больно, точно он поднимал меня за волосы.
Мы перескакивали через ступеньки. Агата летела через все три и тыкалась мокрым носом мне в пятки. Но ее никто не прогонял: ни словом, ни делом… Было не до того, надо было попасть ровно в чернеющий на светлой стене прямоугольник открытой двери в спальню. С кроватью-то не промахнешься — такие студенты называют траходромом, но у нас, взрослых людей, это был аэродром: взлетная полоса долго петляла, и сейчас — последний шанс набрать высоту, чтобы белоснежные облака скрыли к чертовой матери нашу мрачную землю, которая слишком долго тяжелым камнем тянула нас на дно в болото сомнений, недоговоренностей и дележа не убитого барана. И что из того, что этими облаками служат серые простыни: мы ведь в Питере, а тут днем с огнем не сыщешь ясного неба над головой. Над моей был сейчас Олег. И так же внутри — внутри головы, и тараканы мигом в страхе попрятались по углам. Я ни о чем не думала: даже о том, как безболезненно выкрутить руки из рукавов: ничего даже если порву платье — почему я должна думать о сохранности чужой вещи… Из моего есть только тело — безумно изголодавшееся по мужским ласкам…
Я подняла руки над головой, прощаясь с платьем и свободой — я сдавалась на волю Олега. Но когда мои руки раскинулись на кровати, точно крылья падшего ангела, я вдруг поняла, что боюсь его обнять. Моя голова — точно отформатированная флешка: я забыла, с чего начинает любовные игры взрослая женщина. Я, точно завороженная девчонка, следила, как футболка скользит вверх по спортивному телу, как на краткий миг защищает меня от пронзительного взгляда стальных глаз, как исчезает в неизвестном направлении — летит догонять мое платье. Что дальше? Обнять?
Но я не успеваю даже сжать пальцы — Олег сжимает их в маленькие кулачки, но не дает возможности погрозить ими: наоборот поднимает над моей головой в знак полной сдачи — и теперь руки болтаются в воздухе: все же у этой кровати есть край, но ночь будет бесконечной, ведь еще только вечер, часы внизу отдыхают вместе со всеми телефонами — здесь время остановилось, а если и отсчитывается, то только тяжелым дыханием… Нет, не Олега, хотя я и чувствую, как его грудь, прижатая к моей, вздымается, точно надутый ветром парус. Это Агата запрыгнула на кровать и нависла надо мной, точно решила узнать, что ищут на моем лице внимательные глаза Олега.
— Пошла вон, — говорит он тихо, почти через смех. — Слышала, что я сказал?
Я слышала, Агата — нет. Не ушла, зато не смотрела больше на меня, решив, должно быть, что во мне нет ничего интересного: Мила как Мила, а вот Олега можно лизнуть — нос его все еще вкусный, а что если попробовать на зубок?
— Пошла вон! — пробубнил он совсем невнятно, потому что его губы встретились с яростным собачьим языком, и о значении фразы я могла догадаться лишь из контекста его беседы с собакой.
Однако ж Агата никогда не изучала иностранный человеческий язык, и Олег не говорил на овчарочьем, а языком жестов не мог воспользоваться, потому что нужно было отпускать меня, а ему делать этого не хотелось, как и мне…
Мне больше ничего и не нужно — пусть продолжает лежать на мне и до боли сжимает пальцы — горячие, раскаленные, накаленные до предела: ток забирается под ногти, перепрыгивает через фаланги, точно препятствия, и после уже беспрепятственно через плечи попадает в горло, откуда вырывается диким смехом.
— Пошла отсюда!
Олег начинает бодаться, и в Агате включается двигатель или пропеллер в виде хвоста: она лает и наскакивает на нас. Один раз даже перелетела через спину Олега, но вот он поднимает планку в виде спины, и Агата упирается мордой ему в ребра…
— На пол! — меняет Олег тактику.
И все равно слова не возымели на радостную Агату никакого воспитательного действия, как и нога, которой Олег пытался оттаранить собаку к краю кровати: она не упала, только яростнее залаяла, оглушительно-звонко, почти как я сейчас смеялась… Мой смех не понравился Олегу куда больше собачьего лая, и он заткнул меня поцелуем, снимая с языка все несказанные мною слова, вырывая из груди сдавленные стоны. Отвечать на поцелуй не имело никакого здравого смысла — весь смысл собрался на кончике языка, который все никак не хотели отпускать губы Олега, точно решили собрать с него весь нерастраченный мной змеиный яд…
Я снова ничего не делала — мои руки зависли над головой, тело провалилось в мягкий матрас, а ноги прошлись под собачьими лапами, точно под триумфальной аркой. Только победителем была не я — я даже не была побежденной: скорее, еще не завоеванным трофеем.
— Лежать! Смирно!
Приказ, наверное, не мне — я уже лежу и смирилась со своим безвольным положением. Заодно проверяю, цел ли мой язык: цел-то цел, но яду не осталось ни на грамм, и я молчу — даже не смеюсь, хотя это дается мне с большим трудом. Вот только дышится теперь намного легче — без яда во рту и без груза на груди: Олег схватил собаку за грудки и повалил на подушки — Агата попыталась встать, он применил ту же тактику, только на этот раз рук не убрал.
— Лежать! С возвышенности обзор лучше! Лежать, я сказал!
Но я поднялась, чтобы избавиться от лифчика самостоятельно — не тут-то было: я даже не успела отвести руки за спину, как Олег перехватил их, и мои локти запорхали, точно крылышки мотылька: беззвучно, хотя Олег и перетянул объятиями лопатки.
— Расстегивание лифчика — самая приятная часть в сексе. Тебе никто этого не говорил?
Я не успела ответить — рука Олега ушла к собачьей морде, сунувшейся ему под руку:
— Я уже в кровать тебя уложил: ну что, тварь, тебе еще нужно?
Я снова давилась смехом — так и буду гадать, когда он обращается ко мне, а когда — все же к Агате. Не понимает, глупый Олежка, что ей, как любой женщине, нужно внимание, тепло и забота. Тепло тоже, несмотря на шкуру, ведь не в одежде счастье, а в том, для кого ее надеваешь и кому позволяешь ее с себя снимать.
— У меня есть план, как обмануть эту наглую тварь, — Олег сначала нагнулся ко мне, а потом все же боднул головой расплывшуюся от счастья собаку. — Залезай под одеяло.
И я залезла — как и была, с одной полоской ткани ниже талии, потому что верхнюю я все же самостоятельно скинула с рук и этими же руками откинула край одеяла, чтобы слить с ледяными простынями мое воспламенившееся долго сдерживаемым желанием тело.
— Пошла в ноги!
Это было точно не мне, но Агата тоже решила, что просьба ее не касается и продолжала стоять почти что на мне, виляя хвостом, а под строгим взглядом полуголого Олега вообще залилась недовольным лаем.
— Ложись спать, — попросил собаку Олег, совсем не повышая больше голоса. — Смотри, Мила уже легла…
Я даже глаза закрыла, чтобы умная собака не решила вдруг, что люди ее обманывают. Я даже зевнула — непроизвольно. Треволнения дня вылились в неимоверную усталость. Сейчас ещё усну в холодной чужой постеле сном младенца.
— Ну, спи!
Наверное, это снова Агате, потому что вряд ли Олег хочет, чтобы я уснула без… Без него. И вот одеяло чуть приподнялось, и я почувствовала пяткой его горячее бедро.
