Сентябрь не принёс облегчения. Жара стояла под девяносто градусов. Мозги плавились даже под кондиционерами от мимолётного взгляда в дрожащее, будто светящееся изнутри, голубое без единого облачка неба. Шла всего третья неделя учёбы, а мне уже все опротивело – хотелось опуститься в воду и не вылезать. Оставалось надеяться, что прогнозы не врут, и через десять дней температура упадёт, и наступит обычный тёплый мягкий сентябрь.
Мы шли по мощёной дорожке, вилявшей меж пальм. Аккуратно подстриженные ярко-зелёные кустики кричали о выпитых галлонах воды, а открывшиеся за ними жёлтые газоны частных домов вопили о засухе. В парке индюки важно выхаживали среди пожухлых кустиков. Мы шли молча, вслушиваясь в далёкий гул трассы, и в унисон здоровались с собачниками. О чём я думала? Я искала ответ на мучивший меня вопрос: почему у Аманды нет парня? Она спросила меня в лоб, но о себе не сказала и слова. Просто так не напиваются с опостылевшим бывшим и не спят без резинки. Она врёт. Если ей нужен секс, то почему не начать встречаться с тем же Мэтью. Она приметила его, я – нет. Так какого чёрта она сделала то, что сделала? И зачем сохранила ребёнка?
– Кейти, а ты права! – вдруг нарушила тишину Аманда, и я чуть слюной не подавилась, решив, что озвучила свои мысли. – Мне действительно стало легче на воздухе. Тошнота почти отступила. Я думаю, что спокойно высижу сегодняшние занятия. Может, пора возвращаться?
Она отхлебнула воды и улыбнулась. Мои губы остались плотно сжатыми. Я чувствовала себя обманутой. Не хотелось слушать ни про вазы, ни про геометрические и морские орнаменты, пилястры, дискоболов, крылатых Ник и прочую чушь, которую она пыталась вдолбить мне в голову перед тестом. Я хотела одного – знать правду о её беременности. Почему она врёт?
Ненавижу кондиционеры, ненавижу вентиляторы, ненавижу осеннюю жару. Прогнозы оправдались, духота спала, но Аманду успело продуть. Сколько раз говорила ей, чтобы закрывала окна на трассе, но разве она кого-то слушает. Ещё и оправдание есть – беременная! Жаловалась, что воздуха не хватает, а теперь хоть отбавляй — так и просится наружу! Кашляет уже второй день без остановки — давится кашлем, боясь, что ребёнок вывалится из живота! Это, конечно, моё дурацкое сравнение, но действительно кашель настолько сильный, что складывает её тщедушное тело пополам. Лежать она вообще не может, даже с тремя подушками под головой: своей, диванной и моей. Я сплю без подушки – говорят, так полезнее. Впрочем, я вообще не сплю из-за её вечного кашля и ежеминутных беганий в туалет.
Я тоже начинаю чувствовать себя мамой. Только не малыша, а взрослой дуры! Из-за токсикоза она боится сесть за руль, и это хорошо – теперь мы ездим только на моей машине, и это позволяет контролировать каждый её шаг. Намылилась вчера в аптеку за какой-то дрянью от кашля — начиталась на форумах, что эти таблетки можно беременным! Сегодня силком затащила её в университетский медпункт. Медсестра послушала, осмотрела и констатировала – ни воспаления, ни вируса. Так что пей, говорит, побольше водички и побольше писай. Хотя, куда больше! Теперь я каждый час приношу ей стакан воды или чая. А на завтрак и ужин мы едим овсянку. Если так пойдёт дальше, то к концу токсикоза — только будет ли он, этот конец? — я возненавижу овсянку, а Аманда – меня!
А мне жалко её до слёз. Я отворачиваюсь, лишь только она идёт к раковине, чтобы, скрючившись над ней, выплюнуть из себя этот жуткий кашель. Говорит, будто ком сидит внутри и, подобно пауку, щекочет горло. Она кашляет до рвоты — вот и пойми, токсикоз так её изматывает, или всему причиной открытые окна! Ходит бледная как тень, по стеночке...
В машине, чтобы не мутило, грызёт крекеры. От другой еды, даже напечатанной на обложке журнала, её воротит, потому я наслаждаюсь пустым холодильником, пытаясь убедить себя, что овсянка с яблоком и вынужденное голодание полезно для здоровья. Вот и похудею. После бессонных ночей я и помыслить не могу о пробежке. Но долго на овсянке я не протяну. Благо Аманда хотя бы фрукты не выкидывает и иногда просит отрезать себе кусочек персика. А вчера я её застала с веточкой винограда. Прогресс!
На часах двенадцатый час. На столе огрызок яблока. На ноутбуке открыто два вордовских документа. Я пытаюсь написать об одном и том же только разными словами — за себя и за Аманду. Историк дал задание расписать на целую страницу, как выглядит триумфальная арка в Риме. Говорит, что хочет научить нас смотреть и видеть. Я вот смотрю и ничего не вижу. Аманда лежит в подушках и спит. Она постоянно хочет спать и засыпает мгновенно, как только перестаёт кашлять, хоть на десять минут, хоть на полчаса. Сейчас она спит, кажется, второй час. Я зеваю уже не то что в полный рот, а в полное лицо — буквы на экране расплываются и сливаются в скачущих в неизвестном направлении всадников и топающих за ними следом пехотинцев. Похоже, в плагиате обвинят именно меня, потому что Аманда умница и отличница.
Если бы историк дал нам хотя бы несколько римских достопримечательностей на выбор, тогда я не тратила бы время на поиск в словаре синонимов на слова из первого описания. Мозги уже полностью уснули. Тело ещё сопротивляется. Надо суметь дописать, надо... Завтра сдавать... Кофе сварить не могу — Аманду воротит от запаха, и она точно проснётся. Грызу цельные зерна. Меня тоже тошнит от недосыпания. По рисунку я уже потеряла баллы за забытые наброски. Похоже, беременность Аманды опустит мой средний балл. И что странно, я думаю об этом совершенно спокойно. Мне плевать на всё, кроме жуткого желания уснуть.
Самое страшное, что утром я сяду за руль. Вчера я заново родилась: проехала без остановки два стоп-знака и выехала на перекрёсток на красный свет. Плевать на отсутствие камеры. Господи, там не оказалось других машин! Самое время пересесть на автобус, хотя вообразить трудно, как тащить на себе принадлежности для рисунка и живописи. Да и Аманда не осилит автобус. Она постоянно просит остановить машину, чтобы выйти и подышать выхлопными газами. Ладно, поставлю сейчас будильник на три утра и завалюсь спать...
Я тихо поднялась из кресла и прошла к дивану. Места для меня не осталось — Аманда умудрилась лечь по диагонали. Я тяжело вздохнула и улеглась на пол. Как уставший пёсик, я могу спать даже на циновке. Главное, услышать через три часа вибрацию телефона — звук включать нельзя. Вдруг Аманда проспит всю ночь. Но лишь я закрыла глаза, сон убежал — нагло свалил к другому, показав мне, где находится выход из царства Морфея.
Я решила вернуться к мерцающему экрану, но тело перестало слушаться. Оно налилось стальной тяжестью или даже чугунной. Шевелить пальцами и то получалось с трудом. Ладно, буду считать прыгающих через луну коров — одна, две, три... Только из темноты выступил не образ безрогой коровы, а Аманда, стоящая перед зеркалом с расстёгнутой ширинкой. Третье утро натягивание джинсов занимает у неё десять минут. Она выпячивает перед зеркалом живот, стараясь доказать мне, что джинсы больше не сходятся на талии. Я, как полная дура, встаю рядом и тоже опускаю джинсы, чтобы доказать ей, что могу надуть такой же больший живот.
Не действует! Она продолжает наглаживать свою абсолютно плоскую доску. Какой там живот! У тебя, красотка, уже и задницы не осталось, и ребра просвечивают через футболку! А лицо... Не смею сказать, но за последние две недели ты постарела лет на пять. Интересно, а морщины на лбу разгладятся, когда ты перестанешь морщиться от постоянной головной боли? А я, как выгляжу я?! Мне безумно жалко тебя, но ты ни разу не спросила, каково мне?
Я должна лежать на полу, мучиться бессонницей и вслушиваться в каждый хрип, вылетающий из твоего горла, чтобы вскочить по первому твоему требованию... Теперь я понимаю, почему мама с утра казалась старухой, когда я болела. Я злая от бессонницы. Я не должна злиться. Не должна. Осталось продержаться неделю, а потом доктор что-нибудь придумает.
Я нервно крутила в руках журнал для беременных, пока Аманда заполняла очередной опросник. Судя по количеству клеточек, которые ещё нуждались в галочках, попасть сегодня к врачу нам не светило. Краем глаза я следила за тётками с огромными животами. Почему они все ходят как утки? Да какой бы живот ни был, ноги надо ставить прямо. И что за дурацкая манера поглаживать живот, будто на коленях лежит кошка! Неужели Аманда станет такой же?! Она всё ещё бледная и до жути худая из-за убранных в хвост волос. А эти спортивные штаны — у неё ведь якобы уже есть живот, и джинсы не застёгиваются. Лучше оглядись вокруг, подружка, — вот что такое живот! Никакие резинки не спасут, придётся ходить в этих бесформенных мешках!
– Послушай, – Аманда подняла на меня глаза, и у меня аж ойкнуло сердце, такой напуганной она выглядела. – Тут вот надо перечислить, что у меня было... И я везде галочки поставила, почти везде: и кровотечение было, и жуткая тошнота, и простуда... Только вот флюорографию не делала. Наверное, это плохо всё, да?
Я положила руку ей на плечо и попыталась подбодрить своей дурацкой улыбкой.
– Это всего лишь форма. Вспомни, сколько всякой фигни у дантиста отмечаешь!
– Там я везде «нет» пишу, а тут... Кейти, мне страшно.
Она вновь зарылась в бумаги.
– Ой, слушай, тут про мигрень спрашивают... А то, что у меня постоянно голова болела последнее время, это хроническим считается?
Мне вдруг показалась, что Аманда по уровню развития вернулась в детский сад. Я снова приобняла её за плечи и ткнула пальцем в квадратик рядом со словом «нет». Через десять пунктов она вновь запнулась.
– Про марихуану писать?
Показалась даже, что она покраснела. Я зашептала ей в самое ухо, чуть ли не касаясь мочки губами:
– Мы ж в Калифорнии. Здесь каждый марихуану пробовал. Это не означает, что ты наркоманка. Не надо ничего отмечать.
Наша близость доставляла мне радость, но с какой-то дурацкой подоплёкой. Мне вдруг понравилось видеть сильную Аманду беспомощной. Она будто почувствовала исходящие от меня негативные флюиды и принялась заправлять за ухо вылезшую из хвоста прядь. Пришлось вернуться к рассматриванию беременных. Они мне не нравились, совершенно не нравились. Неужели ребёнка нельзя засунуть в живот поменьше? Такие шары противоречат человеческой природе! И вот Аманда вновь схватила меня за руку.
– Кейти, тут вопрос про краску... Мы же дышим всей этой дрянью. Это ведь нельзя, да?
Пришлось стать серьёзной. Мы наконец перешли от фантастических вопросов к реальным.
– Поставь «да» и спроси у врача, ладно?
Она кивнула, чиркнула в форме ручкой и снова вскинула на меня испуганные глаза.
– Ну что ещё?
– Я не помню, чем болела в детстве. Как быть?
– Может, маме позвонишь?
Аманда даже губы сжала.
– Нет, – ответила она жёстко. – Ты же знаешь, что она потребует аборт.
– Ну давай у доктора спросим, что делать, если мы не знаем... Ты же написала, что не знаешь, кто отец... Думаю, это тоже не так важно, как и тот вопрос про мать. Откуда, например, я могу знать, принимала ли мать гормоны, когда вынашивала меня, если мне спросить не у кого. Папа, наверное, не знает...
Стало не по себе, глаза защипало, и я поняла, что могу разреветься, хотя не плакала уже пять лет, с самих маминых похорон. Я схватила со столика новый журнал и уставилась на открытый разворот ничего не видящими глазами. Мне безумно захотелось, чтобы Аманда сейчас обняла меня так же, как обнимала её я, но она уже вернулась к бумагам и не заметила моего состояния. Ну и ладно, ну и обойдусь... Совсем скоро она, как дура, будет наглаживать свой арбуз и вообще забудет, кто её из токсикоза три недели вытаскивал.
– Кейти, ты что там читаешь? Ты лучше это прочитай! Как мне на это ответить?
Аманда сунула мне в руки очередной лист.
– Ну и в чём проблема? Не можешь ответить счастлива ли ты, что беременна? Пиши — да!
Я чуть не бросила лист ей на колени, но взгляд мой вдруг упал в середину опросника, и по мере прочтения вопросов, мои волосы начали жить собственной жизнью — зашевелились. Неужели кто-то не может нормально функционировать, если мужа нет дома? Или кого-то обижает муж и они не жалуются в полицию? А вопрос, счастливы ли вы в браке, какого хрена вообще должен волновать акушера-гинеколога!
– Ну, если про мужа я могу всё опустить, но что ответить на вопрос, было ли моё детство счастливым?
– Конечно, было! У нас у всех было счастливое детство, потому что тогда эти бумажки заполняли наши мамы! Ты лучше подумай, что ответишь на вопрос о наших финансах.
– Опять? Мы, кажется, голодными не ходим, на бензин денег хватает и вообще... Найдём получше работу. Давай не будем о грустном, а?
Аманда вновь уткнулась в бумаги и вдруг заломила уголок одной из них. Я увидела это краем глаза, когда делала вид, что читаю статью про йогу для беременных.
- Кейти, я ведь пьяна была, когда мы ребёнка сделали... А если ребёнок...
Я похолодела — почему же подобный вопрос до сих пор не пришёл мне в голову?! Я отбросила журнал в сторону и повернулась к Аманде. Она смотрела на меня глазами маленькой девочки. На этот раз я не обняла, а стиснула её плечи со всей силы.
– Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет... Слушай, ну ты что, первая такая? Ну не может такого быть, чтобы у всех дети больными рождались... Сейчас вот с доктором поговорим. Ты только не плачь, не надо...
И вот, когда она почти расплакалась, медсестра назвала её имя. Аманда тут же вскочила, смахнув с колен доску с клипсой, и все заполненные бумажки разметались по полу. Я кинулась их подбирать.
– Вы вдвоём идёте?
Я всё ещё была на корточках. Аманда вопросительно смотрела на меня, медсестра тоже.
– А можно?
Медсестра кивнула, и я, прижав к груди собранные листы, шагнула в коридор. Медсестра протянула руку, и я не сразу сообразила, что она хочет забрать заполненные формы. Пока Аманду взвешивали и измеряли ей давление, я стояла, прижавшись к стене, не зная на чём, кроме подруги, остановить взгляд, и при этом боялась, что медсестра заметит моё наглое разглядывание и подумает что-нибудь плохое.
– Ты идёшь?
Я проскользнула в кабинет. Медсестра положила на кресло смотровую рубаху и вышла, прикрыв за собой дверь. Аманда начала раздеваться, а я, чтобы занять себя, принялась развешивать одежду по крючкам.
– Завяжи.
Пальцы не слушались, бантик не получался, и я даже несколько раз царапнула ей шею.
– Прости, – шепнула я, затянула наконец узел и облегчённо выругалась.
– Да брось ты его, сойдёт.
Она шагнула к смотровому креслу, и завязанная только на шее рубаха полностью раскрылась на спине. Я поспешила отвернуться к зеркалу с вешалкой, ругая себя за то, что не осталась в зале ожидания. Аманда уселась на кресло и вытащила из настенного пластикового кармашка журнал.
– Слушай, классная у тётки кофта. Надо такую же купить, когда живот немного подрастёт. Вообще, я тут недавно на одной женщине такой классный сарафан из лоскутков видела — «Дезигуаль» подобное делает. Надо глянуть, налезет ли из их коллекции что-то на беременных.
Я промолчала. Какой «Дизегуаль» к чертовой матери! Радуйся, что тебе дали страховку на беременность, ведь наша студенческая ни фига не покрывает! Как вытянуть беременность, не сообщая родителям? Чокнутая!
Мы шли по мощёной дорожке, вилявшей меж пальм. Аккуратно подстриженные ярко-зелёные кустики кричали о выпитых галлонах воды, а открывшиеся за ними жёлтые газоны частных домов вопили о засухе. В парке индюки важно выхаживали среди пожухлых кустиков. Мы шли молча, вслушиваясь в далёкий гул трассы, и в унисон здоровались с собачниками. О чём я думала? Я искала ответ на мучивший меня вопрос: почему у Аманды нет парня? Она спросила меня в лоб, но о себе не сказала и слова. Просто так не напиваются с опостылевшим бывшим и не спят без резинки. Она врёт. Если ей нужен секс, то почему не начать встречаться с тем же Мэтью. Она приметила его, я – нет. Так какого чёрта она сделала то, что сделала? И зачем сохранила ребёнка?
– Кейти, а ты права! – вдруг нарушила тишину Аманда, и я чуть слюной не подавилась, решив, что озвучила свои мысли. – Мне действительно стало легче на воздухе. Тошнота почти отступила. Я думаю, что спокойно высижу сегодняшние занятия. Может, пора возвращаться?
Она отхлебнула воды и улыбнулась. Мои губы остались плотно сжатыми. Я чувствовала себя обманутой. Не хотелось слушать ни про вазы, ни про геометрические и морские орнаменты, пилястры, дискоболов, крылатых Ник и прочую чушь, которую она пыталась вдолбить мне в голову перед тестом. Я хотела одного – знать правду о её беременности. Почему она врёт?
Глава 4 "Кашель"
Ненавижу кондиционеры, ненавижу вентиляторы, ненавижу осеннюю жару. Прогнозы оправдались, духота спала, но Аманду успело продуть. Сколько раз говорила ей, чтобы закрывала окна на трассе, но разве она кого-то слушает. Ещё и оправдание есть – беременная! Жаловалась, что воздуха не хватает, а теперь хоть отбавляй — так и просится наружу! Кашляет уже второй день без остановки — давится кашлем, боясь, что ребёнок вывалится из живота! Это, конечно, моё дурацкое сравнение, но действительно кашель настолько сильный, что складывает её тщедушное тело пополам. Лежать она вообще не может, даже с тремя подушками под головой: своей, диванной и моей. Я сплю без подушки – говорят, так полезнее. Впрочем, я вообще не сплю из-за её вечного кашля и ежеминутных беганий в туалет.
Я тоже начинаю чувствовать себя мамой. Только не малыша, а взрослой дуры! Из-за токсикоза она боится сесть за руль, и это хорошо – теперь мы ездим только на моей машине, и это позволяет контролировать каждый её шаг. Намылилась вчера в аптеку за какой-то дрянью от кашля — начиталась на форумах, что эти таблетки можно беременным! Сегодня силком затащила её в университетский медпункт. Медсестра послушала, осмотрела и констатировала – ни воспаления, ни вируса. Так что пей, говорит, побольше водички и побольше писай. Хотя, куда больше! Теперь я каждый час приношу ей стакан воды или чая. А на завтрак и ужин мы едим овсянку. Если так пойдёт дальше, то к концу токсикоза — только будет ли он, этот конец? — я возненавижу овсянку, а Аманда – меня!
А мне жалко её до слёз. Я отворачиваюсь, лишь только она идёт к раковине, чтобы, скрючившись над ней, выплюнуть из себя этот жуткий кашель. Говорит, будто ком сидит внутри и, подобно пауку, щекочет горло. Она кашляет до рвоты — вот и пойми, токсикоз так её изматывает, или всему причиной открытые окна! Ходит бледная как тень, по стеночке...
В машине, чтобы не мутило, грызёт крекеры. От другой еды, даже напечатанной на обложке журнала, её воротит, потому я наслаждаюсь пустым холодильником, пытаясь убедить себя, что овсянка с яблоком и вынужденное голодание полезно для здоровья. Вот и похудею. После бессонных ночей я и помыслить не могу о пробежке. Но долго на овсянке я не протяну. Благо Аманда хотя бы фрукты не выкидывает и иногда просит отрезать себе кусочек персика. А вчера я её застала с веточкой винограда. Прогресс!
На часах двенадцатый час. На столе огрызок яблока. На ноутбуке открыто два вордовских документа. Я пытаюсь написать об одном и том же только разными словами — за себя и за Аманду. Историк дал задание расписать на целую страницу, как выглядит триумфальная арка в Риме. Говорит, что хочет научить нас смотреть и видеть. Я вот смотрю и ничего не вижу. Аманда лежит в подушках и спит. Она постоянно хочет спать и засыпает мгновенно, как только перестаёт кашлять, хоть на десять минут, хоть на полчаса. Сейчас она спит, кажется, второй час. Я зеваю уже не то что в полный рот, а в полное лицо — буквы на экране расплываются и сливаются в скачущих в неизвестном направлении всадников и топающих за ними следом пехотинцев. Похоже, в плагиате обвинят именно меня, потому что Аманда умница и отличница.
Если бы историк дал нам хотя бы несколько римских достопримечательностей на выбор, тогда я не тратила бы время на поиск в словаре синонимов на слова из первого описания. Мозги уже полностью уснули. Тело ещё сопротивляется. Надо суметь дописать, надо... Завтра сдавать... Кофе сварить не могу — Аманду воротит от запаха, и она точно проснётся. Грызу цельные зерна. Меня тоже тошнит от недосыпания. По рисунку я уже потеряла баллы за забытые наброски. Похоже, беременность Аманды опустит мой средний балл. И что странно, я думаю об этом совершенно спокойно. Мне плевать на всё, кроме жуткого желания уснуть.
Самое страшное, что утром я сяду за руль. Вчера я заново родилась: проехала без остановки два стоп-знака и выехала на перекрёсток на красный свет. Плевать на отсутствие камеры. Господи, там не оказалось других машин! Самое время пересесть на автобус, хотя вообразить трудно, как тащить на себе принадлежности для рисунка и живописи. Да и Аманда не осилит автобус. Она постоянно просит остановить машину, чтобы выйти и подышать выхлопными газами. Ладно, поставлю сейчас будильник на три утра и завалюсь спать...
Я тихо поднялась из кресла и прошла к дивану. Места для меня не осталось — Аманда умудрилась лечь по диагонали. Я тяжело вздохнула и улеглась на пол. Как уставший пёсик, я могу спать даже на циновке. Главное, услышать через три часа вибрацию телефона — звук включать нельзя. Вдруг Аманда проспит всю ночь. Но лишь я закрыла глаза, сон убежал — нагло свалил к другому, показав мне, где находится выход из царства Морфея.
Я решила вернуться к мерцающему экрану, но тело перестало слушаться. Оно налилось стальной тяжестью или даже чугунной. Шевелить пальцами и то получалось с трудом. Ладно, буду считать прыгающих через луну коров — одна, две, три... Только из темноты выступил не образ безрогой коровы, а Аманда, стоящая перед зеркалом с расстёгнутой ширинкой. Третье утро натягивание джинсов занимает у неё десять минут. Она выпячивает перед зеркалом живот, стараясь доказать мне, что джинсы больше не сходятся на талии. Я, как полная дура, встаю рядом и тоже опускаю джинсы, чтобы доказать ей, что могу надуть такой же больший живот.
Не действует! Она продолжает наглаживать свою абсолютно плоскую доску. Какой там живот! У тебя, красотка, уже и задницы не осталось, и ребра просвечивают через футболку! А лицо... Не смею сказать, но за последние две недели ты постарела лет на пять. Интересно, а морщины на лбу разгладятся, когда ты перестанешь морщиться от постоянной головной боли? А я, как выгляжу я?! Мне безумно жалко тебя, но ты ни разу не спросила, каково мне?
Я должна лежать на полу, мучиться бессонницей и вслушиваться в каждый хрип, вылетающий из твоего горла, чтобы вскочить по первому твоему требованию... Теперь я понимаю, почему мама с утра казалась старухой, когда я болела. Я злая от бессонницы. Я не должна злиться. Не должна. Осталось продержаться неделю, а потом доктор что-нибудь придумает.
Глава 5 "Первый визит к доктору"
Я нервно крутила в руках журнал для беременных, пока Аманда заполняла очередной опросник. Судя по количеству клеточек, которые ещё нуждались в галочках, попасть сегодня к врачу нам не светило. Краем глаза я следила за тётками с огромными животами. Почему они все ходят как утки? Да какой бы живот ни был, ноги надо ставить прямо. И что за дурацкая манера поглаживать живот, будто на коленях лежит кошка! Неужели Аманда станет такой же?! Она всё ещё бледная и до жути худая из-за убранных в хвост волос. А эти спортивные штаны — у неё ведь якобы уже есть живот, и джинсы не застёгиваются. Лучше оглядись вокруг, подружка, — вот что такое живот! Никакие резинки не спасут, придётся ходить в этих бесформенных мешках!
– Послушай, – Аманда подняла на меня глаза, и у меня аж ойкнуло сердце, такой напуганной она выглядела. – Тут вот надо перечислить, что у меня было... И я везде галочки поставила, почти везде: и кровотечение было, и жуткая тошнота, и простуда... Только вот флюорографию не делала. Наверное, это плохо всё, да?
Я положила руку ей на плечо и попыталась подбодрить своей дурацкой улыбкой.
– Это всего лишь форма. Вспомни, сколько всякой фигни у дантиста отмечаешь!
– Там я везде «нет» пишу, а тут... Кейти, мне страшно.
Она вновь зарылась в бумаги.
– Ой, слушай, тут про мигрень спрашивают... А то, что у меня постоянно голова болела последнее время, это хроническим считается?
Мне вдруг показалась, что Аманда по уровню развития вернулась в детский сад. Я снова приобняла её за плечи и ткнула пальцем в квадратик рядом со словом «нет». Через десять пунктов она вновь запнулась.
– Про марихуану писать?
Показалась даже, что она покраснела. Я зашептала ей в самое ухо, чуть ли не касаясь мочки губами:
– Мы ж в Калифорнии. Здесь каждый марихуану пробовал. Это не означает, что ты наркоманка. Не надо ничего отмечать.
Наша близость доставляла мне радость, но с какой-то дурацкой подоплёкой. Мне вдруг понравилось видеть сильную Аманду беспомощной. Она будто почувствовала исходящие от меня негативные флюиды и принялась заправлять за ухо вылезшую из хвоста прядь. Пришлось вернуться к рассматриванию беременных. Они мне не нравились, совершенно не нравились. Неужели ребёнка нельзя засунуть в живот поменьше? Такие шары противоречат человеческой природе! И вот Аманда вновь схватила меня за руку.
– Кейти, тут вопрос про краску... Мы же дышим всей этой дрянью. Это ведь нельзя, да?
Пришлось стать серьёзной. Мы наконец перешли от фантастических вопросов к реальным.
– Поставь «да» и спроси у врача, ладно?
Она кивнула, чиркнула в форме ручкой и снова вскинула на меня испуганные глаза.
– Ну что ещё?
– Я не помню, чем болела в детстве. Как быть?
– Может, маме позвонишь?
Аманда даже губы сжала.
– Нет, – ответила она жёстко. – Ты же знаешь, что она потребует аборт.
– Ну давай у доктора спросим, что делать, если мы не знаем... Ты же написала, что не знаешь, кто отец... Думаю, это тоже не так важно, как и тот вопрос про мать. Откуда, например, я могу знать, принимала ли мать гормоны, когда вынашивала меня, если мне спросить не у кого. Папа, наверное, не знает...
Стало не по себе, глаза защипало, и я поняла, что могу разреветься, хотя не плакала уже пять лет, с самих маминых похорон. Я схватила со столика новый журнал и уставилась на открытый разворот ничего не видящими глазами. Мне безумно захотелось, чтобы Аманда сейчас обняла меня так же, как обнимала её я, но она уже вернулась к бумагам и не заметила моего состояния. Ну и ладно, ну и обойдусь... Совсем скоро она, как дура, будет наглаживать свой арбуз и вообще забудет, кто её из токсикоза три недели вытаскивал.
– Кейти, ты что там читаешь? Ты лучше это прочитай! Как мне на это ответить?
Аманда сунула мне в руки очередной лист.
– Ну и в чём проблема? Не можешь ответить счастлива ли ты, что беременна? Пиши — да!
Я чуть не бросила лист ей на колени, но взгляд мой вдруг упал в середину опросника, и по мере прочтения вопросов, мои волосы начали жить собственной жизнью — зашевелились. Неужели кто-то не может нормально функционировать, если мужа нет дома? Или кого-то обижает муж и они не жалуются в полицию? А вопрос, счастливы ли вы в браке, какого хрена вообще должен волновать акушера-гинеколога!
– Ну, если про мужа я могу всё опустить, но что ответить на вопрос, было ли моё детство счастливым?
– Конечно, было! У нас у всех было счастливое детство, потому что тогда эти бумажки заполняли наши мамы! Ты лучше подумай, что ответишь на вопрос о наших финансах.
– Опять? Мы, кажется, голодными не ходим, на бензин денег хватает и вообще... Найдём получше работу. Давай не будем о грустном, а?
Аманда вновь уткнулась в бумаги и вдруг заломила уголок одной из них. Я увидела это краем глаза, когда делала вид, что читаю статью про йогу для беременных.
- Кейти, я ведь пьяна была, когда мы ребёнка сделали... А если ребёнок...
Я похолодела — почему же подобный вопрос до сих пор не пришёл мне в голову?! Я отбросила журнал в сторону и повернулась к Аманде. Она смотрела на меня глазами маленькой девочки. На этот раз я не обняла, а стиснула её плечи со всей силы.
– Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет... Слушай, ну ты что, первая такая? Ну не может такого быть, чтобы у всех дети больными рождались... Сейчас вот с доктором поговорим. Ты только не плачь, не надо...
И вот, когда она почти расплакалась, медсестра назвала её имя. Аманда тут же вскочила, смахнув с колен доску с клипсой, и все заполненные бумажки разметались по полу. Я кинулась их подбирать.
– Вы вдвоём идёте?
Я всё ещё была на корточках. Аманда вопросительно смотрела на меня, медсестра тоже.
– А можно?
Медсестра кивнула, и я, прижав к груди собранные листы, шагнула в коридор. Медсестра протянула руку, и я не сразу сообразила, что она хочет забрать заполненные формы. Пока Аманду взвешивали и измеряли ей давление, я стояла, прижавшись к стене, не зная на чём, кроме подруги, остановить взгляд, и при этом боялась, что медсестра заметит моё наглое разглядывание и подумает что-нибудь плохое.
– Ты идёшь?
Я проскользнула в кабинет. Медсестра положила на кресло смотровую рубаху и вышла, прикрыв за собой дверь. Аманда начала раздеваться, а я, чтобы занять себя, принялась развешивать одежду по крючкам.
– Завяжи.
Пальцы не слушались, бантик не получался, и я даже несколько раз царапнула ей шею.
– Прости, – шепнула я, затянула наконец узел и облегчённо выругалась.
– Да брось ты его, сойдёт.
Она шагнула к смотровому креслу, и завязанная только на шее рубаха полностью раскрылась на спине. Я поспешила отвернуться к зеркалу с вешалкой, ругая себя за то, что не осталась в зале ожидания. Аманда уселась на кресло и вытащила из настенного пластикового кармашка журнал.
– Слушай, классная у тётки кофта. Надо такую же купить, когда живот немного подрастёт. Вообще, я тут недавно на одной женщине такой классный сарафан из лоскутков видела — «Дезигуаль» подобное делает. Надо глянуть, налезет ли из их коллекции что-то на беременных.
Я промолчала. Какой «Дизегуаль» к чертовой матери! Радуйся, что тебе дали страховку на беременность, ведь наша студенческая ни фига не покрывает! Как вытянуть беременность, не сообщая родителям? Чокнутая!
