За молоком ли? Я с трудом приняла вертикальное положение и обогнула стойку. Аманда так и не открыла холодильник. Я была права. Только как теперь протянуть руки? Но я сделала это. И она, она вновь, как полгода назад, рыдала у меня на плече. Только теперь она была далеко. Из-за огромного живота. Он разделил нас.
– Чай уже не заварится, – промычала Аманда удивительно буднично в моё мокрое плечо.
Но я уже забыла про дождь и холод. Мне было тепло от горькой правды, которая была намного слаще жуткой лжи, пробравшей нас со Стивом до самых костей.
– К чёрту чай!
Мне уже ничего не хотелось. Я почувствовала странное облегчение, хотя Аманда толком-то ничего и не рассказала. Но такая краткая правда была в тысячу раз теплее самой длинной лжи.
– Знаешь, – Аманда уже почти залезла под одеяло, но голос не предвещал ничего хорошего. – Опять этот долбанный Фейсбук подсунул… Шоу Хэлен, ну то, про добрые дела… Там девка в ресторане, заметив, как две военнослужащие совещаются, как бы им ланч оплатить, когда денег мало, взяла и сама за них заплатила… И у неё с зарплаты остались восемь баксов, а дома у неё пятнадцатимесячный малыш, которого она с мамой воспитывает одна. Она нас на год старше. Значит, залетела в девятнадцать. Почему мать ей разрешила оставить ребёнка? Зачем? Чтобы всю жизнь в ресторане пахать за чаевые?
Я так и осталась без одеяла. Благо мы всё ещё помнили про землетрясение и легли в пижамах. О ком она говорит сейчас? О незнакомой девке или о себе? Она боялась, что мать не разрешит ей оставить ребёнка? Но неужели она изначально хотела его, когда у неё нет даже тех восьми баксов в день…
– Знаешь, я, когда на лето уезжала, все оставшиеся деньги в собачий приют пожертвовала, потому что Макс, ну тот риэлтор, помнишь, всё собирал ходил… В Рино с пустыми руками ехать не хотелось. Я купила маме платье, и у меня действительно осталось четыре двадцатки. Я машину заправила, потом в кино сама себе попкорн купила и билет, чтобы не чувствовать себя ему обязанной, а потом…
Аманда замолчала. Я думала, она вгрызлась в палец, но нет… Никаких слёз в голосе, только руку положила на живот. Наверное, Брекстоны опять…
– В аптеке мне десяти баксов на таблетку не хватило… И, чёрт, взять было не у кого. Я первая приехала в город. А просить у матери не могла. Боялась разреветься и всё рассказать. Да и потом я дни посчитала. Ничего не должно было быть.
– А потом, а потом-то что? Ведь можно было бесплатно…
– Когда он у тебя внутри, ты совершенно другой человек… Я тебе говорила. Это не понять.
– Зачем ты это рассказала сейчас?
– А потому что, как я скажу матери, что побоялась попросить у неё десять долларов?
И Аманда отвернулась. Как всегда, она не ждала от меня ответа. Я уставилась в потолок. Тёмный, как и душа Аманды, но бессонница меня не мучила. А утром мы слили холодную воду в чайник и вскипятили по новой. Я наконец посмотрела диплом за курсы, который вовсе не был подтверждён хоть какими-то знаниями с моей стороны. Смутившись, я спросила, о чём рассказывала вчера Ванда. Аманда пожала плечами.
– Так, напутствия и всё.
И всё… Скоро действительно будет всё, а пока я предложила поехать к отцу на пару дней. Аманда сделала серьёзное лицо и взяла с меня обещание ни о чём его не просить. Я ответила, что просто хочу отвезти домой коробку с моими детскими вещами, пока ничего не потерялось. И я не врала. Впереди был самый ответственный семестр. По его итогам принималось решение оставлять меня в программе по дизайну или переводить на другую специализацию. Сейчас у нас был конкурс в четыре человека на место, но, возможно, будет намного больше желающих, если вернутся ребята с прошлых годов, чтобы вновь попытать счастье. Я обязана была взять следующий курс по типографии и введение в фотографию. Четвёртым курсом я выбрала простое – испанский, хотя не занималась им со школы. Весна предстояла тяжёлой, и я понимала волнения отца относительно моей вовлечённости в беременность Аманды, но мы же как-то вытянули курсы в тяжёлые месяцы, а сейчас я почти что была свободной птицей.
Отец работал сегодня до пяти, и потому мы решили ехать вдоль океана, который нынче оправдывал своё название. Мы купили краба одного на двоих и расположились на скамейке с солнечной стороны ресторанчика – отсюда можно было наблюдать и за прохаживающимися у кромки воды чайками, и за морскими котами, облюбовавшими пирс. За ними было весело наблюдать – словно в цирк пришли: они переползали с палки на палку, извивались, хлопали хвостами.
– Интересно, а их совсем не дрессируют? Просто берут на арену из природы? – я скорее не спросила, а озвучила мысли вслух.
– Потому я люблю «Цирк дю Солей». Там хоть люди сознательно позволяют над собой издеваться, а животных никто не спрашивает. Кстати, может, купим билеты? Мне скидка на почту пришла.
Аманда облизала с пальцев масло, чтобы взять телефон, а меня вновь от такого детского жеста охватила непонятная дрожь, потому я поспешила отвернуться. Коты орали так, что хотелось заткнуть уши. Интересно, захочется ли заткнуть уши от крика ребёнка? Но этот вопрос я решила не озвучивать. Аманда действительно купила билеты, и мы пошли к чайкам чуть в сторону от котов, куда доносились лишь отголоски пронзительного хора.
– В понедельник я начну рисовать, – заявила Аманда, делая телефоном пару снимков.
– А, может, всё-таки пойдёшь со мной? – я попыталась вложить в просьбу весь свой детский страх оказаться в аудитории одной.
– Нет, – отказалась Аманда жёстко. – Я хочу сделать пару открыток и попытаться продать их. Акварели никогда не занимали у меня много времени. И посмотри, какая сегодня красота. Какие цвета… Тут и выдумывать ничего не надо.
Она вновь принялась фотографировать. Океан действительно был пленительно прекрасным с необычным насыщенным синим оттенком поверх привычной зеленоватой бирюзы, а волны с тонкими белыми гребешками походили на кофе, сильно разбавленный молоком. Берег по другую сторону бухты едва просматривался, и скрытое серой дымкой тускло-голубое небо, к удивлению, на линии горизонта перенимало цвет воды.
Я специально не звонила отцу, чтобы тот не вздумал уходить раньше с работы для того, чтобы встретить нас, но и сюрприза не хотелось. Мы заехали в магазин за овощами и минеральной водой с газами, без которой Аманда вновь не садилась за стол. Я послала отцу сообщение, когда открыла дом и успокоила радость собаки. Он прислал странный ответ – спасибо. За что?
– Я же говорила, что он скучает без тебя, – сказала Аманда, бросив в раковину овощи для салата.
А я не могла понять, насколько скучаю я. Наверное, не очень, потому что знаю, что меня разделяет с ним каких-то два часа дороги. И в этом году я провела дома намного больше дней, чем в предыдущий год. Из-за Аманды. Скорее всего это ей не хватало дома, пусть и чужого.
Я запекла брокколи с сыром, когда-то любимое блюдо отца. Аманда сказала, что вряд ли сможет это съесть. Ей сладость краба продолжает напоминать о себе. Отец за столом выглядел странно озабоченным и, заявив, что Аманда, наверное, устала, предложил мне вместе с ним выгулять собаку. Мы обе поняли, что ему надо со мной поговорить, но мы почти обошли наш блок, а он так и не открыл рта.
– Пап, я просто так приехала. У меня всё хорошо, – не выдержала я, всё ещё надеясь, что это простое родительское беспокойство. Его приятель любил шутить, что сыновья звонят отцам только в трёх случаях: папа, дай денег, я разбил машину или я в тюрьме. Судя по моему брату, он не далёк от истины. Если мне Эйтан ещё присылает всякие глупости в Фейсбуке, то отцу не звонит совсем.
– Я надеюсь, Аманда не обиделась, но я боюсь, вдруг ты опять вскочишь и умчишься, не дав мне решить то, что меня волнует.
– Пап, Аманда остаётся до мая, и я не буду жить одна, – тут же вставила я, испугавшись, что он имеет в виду что-нибудь похуже. Что если ему звонила мать Аманды?
– Кейти, я хочу, чтобы ты училась.
– Пап, я учусь. Ты видел мои оценки.
– С ребёнком в одной комнате невозможно учиться.
– Я смогу.
– Зачем?
Он остановился и преградил мне дорогу не только выставленной ногой, но и вопросом. Мне действительно надо было через него перешагнуть.
– Потому что я обещала помочь, – Нет, это не то слово. – Потому что я хочу помочь. Потому что мы так решили. Да потому что я живу с этим ребёнком уже почти девять месяцев. Это почти что мой ребёнок, пап!
– Это не твой ребёнок, к счастью. Я понимаю твоё рвение помочь. Я понимаю, что у неё горе, и всё это должно было быть иначе. Но она не одна. У неё мать. В конце концов, у её жениха есть родители. А твоё дело сейчас закончить учёбу. Я понимаю, что врач, роды, госпиталь. Но она не должна приносить ребёнка в съёмную квартиру, потому что там нет места для ребёнка. Ты это понимаешь?
– Пап, там есть место! Мы справимся…
Отец не дал мне ничего добавить. Я давно не слышала его кричащим.
– Я устал слышать твоё «мы»! Ты — это ты. Она и её ребёнок тебя не касаются. Тебя касается только твоя учёба. Отношения Аманды с матерью – не твоего ума дело. Я говорил с ней, и она приезжает, чтобы решить все проблемы, которые её дочь создаёт тебе.
– Она не создаёт мне никаких проблем! – я тоже кричала, позабыв про соседей. – Ты ничего не понимаешь!
– Нет, это ты ничего не понимаешь, – теперь он говорил тихо, но его голосом можно было гвозди вколачивать. – Одно дело дать подружке платье поносить или на машине прокатиться, но Аманда уже не подружка. Она уже не будет просто она. У неё ребёнок. Она совершенно в другом статусе. Почему ты не хочешь этого понять? И твои краски, твои клеи, скальпели… Какой ребёнок рядом?! Ты не понимаешь, что такое ребёнок. И я не понимаю, почему ты так упёрлась. Аманда не в безысходном положении, в котором мы никогда бы не бросили человека. У неё есть мать, у матери есть для неё решение. Почему ты мешаешься у них под ногами? А если она тебя просит о чём-то, то ты должна сказать твёрдое нет. Или я скажу это за тебя.
– Не надо ничего говорить, – процедила я тихо. – Мы сами во всём разберёмся.
– Нет, вы ни с чем не можете сейчас разобраться, но мы разберёмся, и ты не скажешь мне поперёк и слово. Ни мне, ни её матери.
Я сжала кулаки. И у него я хотела попросить приютить Аманду. Я совершенно не знаю этого мужчину. Совершенно. Он только платья мне умел выбирать. Да, и никогда не спрашивал, нравится мне оно или нет. Я хотела попросить его убрать на антресоль коробку, но сейчас мне вообще не хотелось его видеть, но отец назло торчал на кухне, будто посудомоечная машина без него бы не справилась, и вышел в гараж за собачьей едой как раз в тот момент, когда я забралась на самую верхнюю ступеньку лестницы, чего нельзя было делать. Потеряв равновесие, я бы в лучшем случае отделалась переломом ноги. Теперь пол был усеян шариками собачьей еды, и отец, наверное, побил мировой рекорд по прыжкам в длину.
– Куда ты полезла!
Он вновь кричал на меня, но теперь за дело, а я ползала вокруг лестницы, собирала рассыпанные детские рисунки и пыталась проглотить слёзы. Аманда прибежала на крик и, не поняв, что произошло, подхватила полупустую теперь коробку. Отец уже схватил метлу. Я почти плакала.
– Мне всегда казалось, что желание свернуть шею – это прерогатива твоих братьев!
Я всхлипнула, и отец, заметив мои слёзы, бросил швабру и рванул меня с пола вверх, и я повисла на нём, как в детстве, осознав, что последнее время утыкалась ему в плечо максимум секунды на три перед отъездом из дома и возвращением.
– Испугалась, дурочка. Какой ты всё ещё ребёнок.
Аманда перехватила швабру. Отец дособирал рисунки и вдруг уставился на один.
– Я калы засыпал у дома.
Я уже не всхлипывала, но всё равно с трудом понимала, о чём идёт речь.
– Калы ведь сорняк, они пробьются, – сообразила раньше меня Аманда.
– Через месяц узнаем.
Накормив собаку, отец наконец-то отправился спать. Не сумев выплакать на его плече обиду, я обрадовалась его уходу. Аманде про разговор я ничего не сказала. Не хотелось признаваться в разочаровании в отце. Хорошо ещё, она не рассчитывала на его помощь. А если нет? Если она ждала от меня этого шага и отнекивалась лишь для вида? Но ни сегодня, ни завтра я не стану с ним говорить. Хотелось вообще уехать, но сядь я в машину раньше воскресного утра, отец обидится.
Аманда удалилась следом. Выдержать двойное игнорирование было выше моих сил, но прошло не меньше пяти минут, прежде чем я постучалась к ней.
– Ты что-то хотела?
Аманда успела лечь, но сейчас скинула одеяло. Пижамы остались дома, и сейчас майка забавно собралась над животом в гармошку.
– Мы вчера пропустили массаж, – произнесла я шёпотом, затворяя за собой дверь. – И сегодня опять. Так и родишь… – Я хотела добавить «с разрывами», но вовремя прикусила язык. В прямом смысле, до настоящей боли.
– А если твой отец войдёт? – Аманда говорила вообще едва различимым шёпотом.
– Куда он может войти? Ненормальная, что ли?
В темноте было намного спокойнее. Дурацкие сравнения на миг покинули голову. Её заполнял разговор с отцом. Они явно о чём-то договорились с матерью Аманды у нас за спиной. Только лучше молчать. Спокойствие Аманды явно наигранное. И моё — не лучше. Наверное, поэтому она с энтузиазмом поддержала поездку в Салинас, чтобы между нами постоянно стоял отец, не давая возможности обсуждать проблемы. Но с утра отец поспешил ретироваться к баскетбольной сетке. Сбежав от Аманды, я взяла второй мяч. Злость на отца не стала меньше, но жгла уже не так сильно, и, возможно, побарабанив мячом по асфальту, я вообще её выбью и сумею спокойно поговорить. Только отец не стремился открывать рот, даже за завтраком ел очень мало, и это не укрылось от Аманды.
– О чём вы вчера говорили? – спросила она у раковины, ополаскивая чашки.
Я легко соврала.
– Стив позвонил мне тогда на пляже. Я нахамила ему при отце. В общем-то это его заинтересовало, но я его разочаровала.
Аманда купилась на мою ложь.
– Знаешь, у твоего отца ужасный беспорядок на кухне.
Я обернулась: при мне было намного хуже.
– Я говорю, что у него всё перепутано. Специи с мукой стоят. Макароны с солью. Это неудобно. Давай приберёмся, а?
Субботнее утро даже в Салинасе не могло обойтись без уборки. Отец пытался сопротивляться, но в итоге вооружился пылесосом. Я считала минуты до воскресенья. Мне так хотелось уехать, хотя отец больше не возвращался к разговору. Мы выгуляли собаку в парке, вышли вечером за пиццей, посмотрели дома фильм. Аманда улыбалась, будто действительно не чувствовала в воздухе напряжения. Или же её внутреннее перед встречей с матерью было намного выше.
В понедельник я с ужасом обнаружила себя посреди неизвестной мне толпы. Придется вновь заводить знакомства, чтобы было с кем сходить в кафетерий или хотя бы спросить про материалы курса. Некоторые лица вызывали в памяти воспоминания, но слишком смутные, чтобы вспомнить имена. Оказаться в середине программы новичком могла лишь я, привыкшая тенью следовать за Амандой. Даже сейчас я пыталась представить, что она делает дома, вплоть до цветов разводимых ею красок. Фантазия оказалась настолько явственной, что нос среди кофейного смрада уловил тонкий акварельный запах.
– Чай уже не заварится, – промычала Аманда удивительно буднично в моё мокрое плечо.
Но я уже забыла про дождь и холод. Мне было тепло от горькой правды, которая была намного слаще жуткой лжи, пробравшей нас со Стивом до самых костей.
– К чёрту чай!
Мне уже ничего не хотелось. Я почувствовала странное облегчение, хотя Аманда толком-то ничего и не рассказала. Но такая краткая правда была в тысячу раз теплее самой длинной лжи.
– Знаешь, – Аманда уже почти залезла под одеяло, но голос не предвещал ничего хорошего. – Опять этот долбанный Фейсбук подсунул… Шоу Хэлен, ну то, про добрые дела… Там девка в ресторане, заметив, как две военнослужащие совещаются, как бы им ланч оплатить, когда денег мало, взяла и сама за них заплатила… И у неё с зарплаты остались восемь баксов, а дома у неё пятнадцатимесячный малыш, которого она с мамой воспитывает одна. Она нас на год старше. Значит, залетела в девятнадцать. Почему мать ей разрешила оставить ребёнка? Зачем? Чтобы всю жизнь в ресторане пахать за чаевые?
Я так и осталась без одеяла. Благо мы всё ещё помнили про землетрясение и легли в пижамах. О ком она говорит сейчас? О незнакомой девке или о себе? Она боялась, что мать не разрешит ей оставить ребёнка? Но неужели она изначально хотела его, когда у неё нет даже тех восьми баксов в день…
– Знаешь, я, когда на лето уезжала, все оставшиеся деньги в собачий приют пожертвовала, потому что Макс, ну тот риэлтор, помнишь, всё собирал ходил… В Рино с пустыми руками ехать не хотелось. Я купила маме платье, и у меня действительно осталось четыре двадцатки. Я машину заправила, потом в кино сама себе попкорн купила и билет, чтобы не чувствовать себя ему обязанной, а потом…
Аманда замолчала. Я думала, она вгрызлась в палец, но нет… Никаких слёз в голосе, только руку положила на живот. Наверное, Брекстоны опять…
– В аптеке мне десяти баксов на таблетку не хватило… И, чёрт, взять было не у кого. Я первая приехала в город. А просить у матери не могла. Боялась разреветься и всё рассказать. Да и потом я дни посчитала. Ничего не должно было быть.
– А потом, а потом-то что? Ведь можно было бесплатно…
– Когда он у тебя внутри, ты совершенно другой человек… Я тебе говорила. Это не понять.
– Зачем ты это рассказала сейчас?
– А потому что, как я скажу матери, что побоялась попросить у неё десять долларов?
И Аманда отвернулась. Как всегда, она не ждала от меня ответа. Я уставилась в потолок. Тёмный, как и душа Аманды, но бессонница меня не мучила. А утром мы слили холодную воду в чайник и вскипятили по новой. Я наконец посмотрела диплом за курсы, который вовсе не был подтверждён хоть какими-то знаниями с моей стороны. Смутившись, я спросила, о чём рассказывала вчера Ванда. Аманда пожала плечами.
– Так, напутствия и всё.
И всё… Скоро действительно будет всё, а пока я предложила поехать к отцу на пару дней. Аманда сделала серьёзное лицо и взяла с меня обещание ни о чём его не просить. Я ответила, что просто хочу отвезти домой коробку с моими детскими вещами, пока ничего не потерялось. И я не врала. Впереди был самый ответственный семестр. По его итогам принималось решение оставлять меня в программе по дизайну или переводить на другую специализацию. Сейчас у нас был конкурс в четыре человека на место, но, возможно, будет намного больше желающих, если вернутся ребята с прошлых годов, чтобы вновь попытать счастье. Я обязана была взять следующий курс по типографии и введение в фотографию. Четвёртым курсом я выбрала простое – испанский, хотя не занималась им со школы. Весна предстояла тяжёлой, и я понимала волнения отца относительно моей вовлечённости в беременность Аманды, но мы же как-то вытянули курсы в тяжёлые месяцы, а сейчас я почти что была свободной птицей.
Отец работал сегодня до пяти, и потому мы решили ехать вдоль океана, который нынче оправдывал своё название. Мы купили краба одного на двоих и расположились на скамейке с солнечной стороны ресторанчика – отсюда можно было наблюдать и за прохаживающимися у кромки воды чайками, и за морскими котами, облюбовавшими пирс. За ними было весело наблюдать – словно в цирк пришли: они переползали с палки на палку, извивались, хлопали хвостами.
– Интересно, а их совсем не дрессируют? Просто берут на арену из природы? – я скорее не спросила, а озвучила мысли вслух.
– Потому я люблю «Цирк дю Солей». Там хоть люди сознательно позволяют над собой издеваться, а животных никто не спрашивает. Кстати, может, купим билеты? Мне скидка на почту пришла.
Аманда облизала с пальцев масло, чтобы взять телефон, а меня вновь от такого детского жеста охватила непонятная дрожь, потому я поспешила отвернуться. Коты орали так, что хотелось заткнуть уши. Интересно, захочется ли заткнуть уши от крика ребёнка? Но этот вопрос я решила не озвучивать. Аманда действительно купила билеты, и мы пошли к чайкам чуть в сторону от котов, куда доносились лишь отголоски пронзительного хора.
– В понедельник я начну рисовать, – заявила Аманда, делая телефоном пару снимков.
– А, может, всё-таки пойдёшь со мной? – я попыталась вложить в просьбу весь свой детский страх оказаться в аудитории одной.
– Нет, – отказалась Аманда жёстко. – Я хочу сделать пару открыток и попытаться продать их. Акварели никогда не занимали у меня много времени. И посмотри, какая сегодня красота. Какие цвета… Тут и выдумывать ничего не надо.
Она вновь принялась фотографировать. Океан действительно был пленительно прекрасным с необычным насыщенным синим оттенком поверх привычной зеленоватой бирюзы, а волны с тонкими белыми гребешками походили на кофе, сильно разбавленный молоком. Берег по другую сторону бухты едва просматривался, и скрытое серой дымкой тускло-голубое небо, к удивлению, на линии горизонта перенимало цвет воды.
Я специально не звонила отцу, чтобы тот не вздумал уходить раньше с работы для того, чтобы встретить нас, но и сюрприза не хотелось. Мы заехали в магазин за овощами и минеральной водой с газами, без которой Аманда вновь не садилась за стол. Я послала отцу сообщение, когда открыла дом и успокоила радость собаки. Он прислал странный ответ – спасибо. За что?
– Я же говорила, что он скучает без тебя, – сказала Аманда, бросив в раковину овощи для салата.
А я не могла понять, насколько скучаю я. Наверное, не очень, потому что знаю, что меня разделяет с ним каких-то два часа дороги. И в этом году я провела дома намного больше дней, чем в предыдущий год. Из-за Аманды. Скорее всего это ей не хватало дома, пусть и чужого.
Я запекла брокколи с сыром, когда-то любимое блюдо отца. Аманда сказала, что вряд ли сможет это съесть. Ей сладость краба продолжает напоминать о себе. Отец за столом выглядел странно озабоченным и, заявив, что Аманда, наверное, устала, предложил мне вместе с ним выгулять собаку. Мы обе поняли, что ему надо со мной поговорить, но мы почти обошли наш блок, а он так и не открыл рта.
– Пап, я просто так приехала. У меня всё хорошо, – не выдержала я, всё ещё надеясь, что это простое родительское беспокойство. Его приятель любил шутить, что сыновья звонят отцам только в трёх случаях: папа, дай денег, я разбил машину или я в тюрьме. Судя по моему брату, он не далёк от истины. Если мне Эйтан ещё присылает всякие глупости в Фейсбуке, то отцу не звонит совсем.
– Я надеюсь, Аманда не обиделась, но я боюсь, вдруг ты опять вскочишь и умчишься, не дав мне решить то, что меня волнует.
– Пап, Аманда остаётся до мая, и я не буду жить одна, – тут же вставила я, испугавшись, что он имеет в виду что-нибудь похуже. Что если ему звонила мать Аманды?
– Кейти, я хочу, чтобы ты училась.
– Пап, я учусь. Ты видел мои оценки.
– С ребёнком в одной комнате невозможно учиться.
– Я смогу.
– Зачем?
Он остановился и преградил мне дорогу не только выставленной ногой, но и вопросом. Мне действительно надо было через него перешагнуть.
– Потому что я обещала помочь, – Нет, это не то слово. – Потому что я хочу помочь. Потому что мы так решили. Да потому что я живу с этим ребёнком уже почти девять месяцев. Это почти что мой ребёнок, пап!
– Это не твой ребёнок, к счастью. Я понимаю твоё рвение помочь. Я понимаю, что у неё горе, и всё это должно было быть иначе. Но она не одна. У неё мать. В конце концов, у её жениха есть родители. А твоё дело сейчас закончить учёбу. Я понимаю, что врач, роды, госпиталь. Но она не должна приносить ребёнка в съёмную квартиру, потому что там нет места для ребёнка. Ты это понимаешь?
– Пап, там есть место! Мы справимся…
Отец не дал мне ничего добавить. Я давно не слышала его кричащим.
– Я устал слышать твоё «мы»! Ты — это ты. Она и её ребёнок тебя не касаются. Тебя касается только твоя учёба. Отношения Аманды с матерью – не твоего ума дело. Я говорил с ней, и она приезжает, чтобы решить все проблемы, которые её дочь создаёт тебе.
– Она не создаёт мне никаких проблем! – я тоже кричала, позабыв про соседей. – Ты ничего не понимаешь!
– Нет, это ты ничего не понимаешь, – теперь он говорил тихо, но его голосом можно было гвозди вколачивать. – Одно дело дать подружке платье поносить или на машине прокатиться, но Аманда уже не подружка. Она уже не будет просто она. У неё ребёнок. Она совершенно в другом статусе. Почему ты не хочешь этого понять? И твои краски, твои клеи, скальпели… Какой ребёнок рядом?! Ты не понимаешь, что такое ребёнок. И я не понимаю, почему ты так упёрлась. Аманда не в безысходном положении, в котором мы никогда бы не бросили человека. У неё есть мать, у матери есть для неё решение. Почему ты мешаешься у них под ногами? А если она тебя просит о чём-то, то ты должна сказать твёрдое нет. Или я скажу это за тебя.
– Не надо ничего говорить, – процедила я тихо. – Мы сами во всём разберёмся.
– Нет, вы ни с чем не можете сейчас разобраться, но мы разберёмся, и ты не скажешь мне поперёк и слово. Ни мне, ни её матери.
Я сжала кулаки. И у него я хотела попросить приютить Аманду. Я совершенно не знаю этого мужчину. Совершенно. Он только платья мне умел выбирать. Да, и никогда не спрашивал, нравится мне оно или нет. Я хотела попросить его убрать на антресоль коробку, но сейчас мне вообще не хотелось его видеть, но отец назло торчал на кухне, будто посудомоечная машина без него бы не справилась, и вышел в гараж за собачьей едой как раз в тот момент, когда я забралась на самую верхнюю ступеньку лестницы, чего нельзя было делать. Потеряв равновесие, я бы в лучшем случае отделалась переломом ноги. Теперь пол был усеян шариками собачьей еды, и отец, наверное, побил мировой рекорд по прыжкам в длину.
– Куда ты полезла!
Он вновь кричал на меня, но теперь за дело, а я ползала вокруг лестницы, собирала рассыпанные детские рисунки и пыталась проглотить слёзы. Аманда прибежала на крик и, не поняв, что произошло, подхватила полупустую теперь коробку. Отец уже схватил метлу. Я почти плакала.
– Мне всегда казалось, что желание свернуть шею – это прерогатива твоих братьев!
Я всхлипнула, и отец, заметив мои слёзы, бросил швабру и рванул меня с пола вверх, и я повисла на нём, как в детстве, осознав, что последнее время утыкалась ему в плечо максимум секунды на три перед отъездом из дома и возвращением.
– Испугалась, дурочка. Какой ты всё ещё ребёнок.
Аманда перехватила швабру. Отец дособирал рисунки и вдруг уставился на один.
– Я калы засыпал у дома.
Я уже не всхлипывала, но всё равно с трудом понимала, о чём идёт речь.
– Калы ведь сорняк, они пробьются, – сообразила раньше меня Аманда.
– Через месяц узнаем.
Накормив собаку, отец наконец-то отправился спать. Не сумев выплакать на его плече обиду, я обрадовалась его уходу. Аманде про разговор я ничего не сказала. Не хотелось признаваться в разочаровании в отце. Хорошо ещё, она не рассчитывала на его помощь. А если нет? Если она ждала от меня этого шага и отнекивалась лишь для вида? Но ни сегодня, ни завтра я не стану с ним говорить. Хотелось вообще уехать, но сядь я в машину раньше воскресного утра, отец обидится.
Аманда удалилась следом. Выдержать двойное игнорирование было выше моих сил, но прошло не меньше пяти минут, прежде чем я постучалась к ней.
– Ты что-то хотела?
Аманда успела лечь, но сейчас скинула одеяло. Пижамы остались дома, и сейчас майка забавно собралась над животом в гармошку.
– Мы вчера пропустили массаж, – произнесла я шёпотом, затворяя за собой дверь. – И сегодня опять. Так и родишь… – Я хотела добавить «с разрывами», но вовремя прикусила язык. В прямом смысле, до настоящей боли.
– А если твой отец войдёт? – Аманда говорила вообще едва различимым шёпотом.
– Куда он может войти? Ненормальная, что ли?
В темноте было намного спокойнее. Дурацкие сравнения на миг покинули голову. Её заполнял разговор с отцом. Они явно о чём-то договорились с матерью Аманды у нас за спиной. Только лучше молчать. Спокойствие Аманды явно наигранное. И моё — не лучше. Наверное, поэтому она с энтузиазмом поддержала поездку в Салинас, чтобы между нами постоянно стоял отец, не давая возможности обсуждать проблемы. Но с утра отец поспешил ретироваться к баскетбольной сетке. Сбежав от Аманды, я взяла второй мяч. Злость на отца не стала меньше, но жгла уже не так сильно, и, возможно, побарабанив мячом по асфальту, я вообще её выбью и сумею спокойно поговорить. Только отец не стремился открывать рот, даже за завтраком ел очень мало, и это не укрылось от Аманды.
– О чём вы вчера говорили? – спросила она у раковины, ополаскивая чашки.
Я легко соврала.
– Стив позвонил мне тогда на пляже. Я нахамила ему при отце. В общем-то это его заинтересовало, но я его разочаровала.
Аманда купилась на мою ложь.
– Знаешь, у твоего отца ужасный беспорядок на кухне.
Я обернулась: при мне было намного хуже.
– Я говорю, что у него всё перепутано. Специи с мукой стоят. Макароны с солью. Это неудобно. Давай приберёмся, а?
Субботнее утро даже в Салинасе не могло обойтись без уборки. Отец пытался сопротивляться, но в итоге вооружился пылесосом. Я считала минуты до воскресенья. Мне так хотелось уехать, хотя отец больше не возвращался к разговору. Мы выгуляли собаку в парке, вышли вечером за пиццей, посмотрели дома фильм. Аманда улыбалась, будто действительно не чувствовала в воздухе напряжения. Или же её внутреннее перед встречей с матерью было намного выше.
Глава 62 "Как кровь для шоколада"
В понедельник я с ужасом обнаружила себя посреди неизвестной мне толпы. Придется вновь заводить знакомства, чтобы было с кем сходить в кафетерий или хотя бы спросить про материалы курса. Некоторые лица вызывали в памяти воспоминания, но слишком смутные, чтобы вспомнить имена. Оказаться в середине программы новичком могла лишь я, привыкшая тенью следовать за Амандой. Даже сейчас я пыталась представить, что она делает дома, вплоть до цветов разводимых ею красок. Фантазия оказалась настолько явственной, что нос среди кофейного смрада уловил тонкий акварельный запах.
