Этот моно-спектакль был создан, чтобы признаться в любви родителям, которые подарили ей не только жизнь, но и любовь к музыке и американскую свободу. Родителям, которых она не только любит, как должен любить ребёнок, но и восхищается, как женщина, чьи семейные ценности были взращены на их прекрасной истории любви.
После спектакля не я одна вышла с мокрыми щеками. Впрочем, слёзы Аманды меня совсем не удивляли — они мало отличались от тех, что она пролила над историей семьи Дарлингов и Питера Пена. А, может, я просто сильно злилась и радовалась, что Аманда весь обратный путь в поезде провела уткнувшись в роман, который написала пианистка.
— Вот козёл! — вдруг захлопнула она книгу и уставилась на меня, но я даже не успела спросить кто, а она уже продолжала тараторить: — В книги всё совсем не так, как этот идиот написал в сценарии. Отец не выиграл только один билет на поезд и не кинул жребий, которую из трёх дочерей спасти в Англии, а просто старшая уже по возрасту не подходила, а младшей было только семь лет, и она бы не выжила там одна. Вот зачем, скажи, лишнюю слезу из зрителя вышибать? Что, история еврейских детей иначе слишком весёлой будет? И почему она безоговорочно подчинилась режиссёру и пожертвовала памятью деда? Ну что за мягкотелость у баб? Почему?
Я что, должна была отвечать? Моё мнение здесь важно? И разве имеет смысл обсуждать сейчас историю постороннего человека, когда она самолично коверкает жизнь собственному ребёнку. Хотелось подскочить из кресла и самой выложить всё миссис О’Коннор про её идиотку-дочь! Но я смолчала, и молчание моё тут же перекрылось тирадой миссис О’Коннор — обе готовы обсуждать всякий бред, только бы не начать разговор, ради которого встретились. И сейчас она нас обеих расцелует, и мне надо будет сдержаться и не сплюнуть, и закроет дверь, до завтра.
Впрочем, завтра я буду от них далеко. Завтра меня ждёт показ мод и светящееся платье. Ура! А пока приходилось разбираться с покупками — к счастью, пока только надо было составить пакеты с дивана в угол. Пусть завтра и разбирают всё с матерью — могут даже постирать… И пообсуждать портрет, потому что мне вымученных похвал не надо. Сегодня я более чем собой довольна. В кой-то веке!
— Как это ты завтра уходишь на целый день?
Из головы Аманды напрочь выветривалось всё, что касалось моей персоны. Да, я ухожу… Жаль, что не с раннего утра, а только в два часа дня.
— Но показ ведь только в восемь…
— За мной дизайнер заедет в два часа. У них репетиция перед выступлением. Я ведь платья не видела, а там надо ещё сценку разыгрывать…
Пока я это говорила, почувствовала, как затряслись коленки. Выйти непонятно в чём непонятно перед кем и ещё непонятно что делать… Я как всегда не смогла отказать, на этот раз Бьянке, и подписалась на нечто, намного страшнее первого выступления с докладом перед классом. Но я справлюсь, справлюсь, справлюсь…
— И как прикажешь без тебя справляться с матерью?
Аманда стояла в позе. И руки у неё сейчас сравнялись размером с животом. Да, она напоминала в тот момент жабу! И язык был длинный, только я не желала больше слушать о том, какая я плохая, что хочу сделать что-то, что никоим образом её не касается.
— А вот и будет у тебя возможность с ней поговорить! — выпалила я и теперь сама выжидающе вперила руки в боки. Да сколько же можно молчать! Мне-то явно предстоит говорить с отцом. И тон разговора будет нерадостным. Спасибо твоей мамочке! Разубедить отца в том, во что он с лёгкостью поверил, будет ой как нелегко! О, Боже… Восклицательные знаки моих мыслей наотмашь хлестали меня по щекам, и я чувствовала, что раскраснелась — будто меня варили целый час в кастрюле!
— О чём говорить? — руки Аманды теперь упали по швам.
Я даже опешила: она будет переспрашивать, строя из себя непробиваемую дуру? Или ей хочется испытать моё терпение? Но у меня его не сталось. Я израсходовала за её беременность весь свой жизненный запас терпения.
— О твоей беременности! О чём ещё можно сейчас говорить?!
Аманда опустилась на диван и оттолкнула ногой лишний пакет.
— Мы уже поговорили. Больше говорить не о чем…
— А плане?
Как поговорили? Когда? О чём? И потом весело обсуждали пианистку?!
— Я ей всё сказала и про двадцатку, и про… — Аманда подалась вперёд, чтобы допинать пакет до самого угла. — Про Майкла и про то, что потом решила рассказать ему про беременность. Только добавила, что скрыла отцовство, чтобы его родители не знали о ребёнке, потому что мы оба были против мормонов, и я так и не скажу ничего его родителям, хотя мне и будет тяжело одной без Майкла растить ребёнка. И про Стива, что он всё лез с финансовой поддержкой, потому что возвёл дружбу в фетиш.
— И? — Я села прямо на пол, как тогда, давно, уже, кажется, в прошлой жизни, когда узнала про её беременность. Майка вновь была мокрая, но в этот раз я не стала её снимать.
— И что? Моя мать тоже не любит их семью, и она со мной согласилась, что лучше им не знать о внуке. У тебя остались вопросы?
Она смотрела на меня в упор, и в глазах её отражалась не боль, а злость.
— У меня к тебе последнее время только один вопрос: почему ты опять солгала? — Думаю, в тот момент мои глаза отличались от её лишь цветом. И я, кажется, имела больше причин злиться, чем она.
— А ты предлагаешь сказать матери про изнасилование, виновник которого мёртв. Сказать только лишь для того, чтобы быть правдивой до конца, прекрасно понимая, что-то, как был зачат этот ребёнок, в данный момент уже не имеет никакого значения. Ты хоть понимаешь, что при этих словах почувствует моя мать?
Я молчала, но лишь секунду.
— Мы договорились, что ты говоришь только правду!
Аманда вцепилась в кантик дивана, словно пыталась удержать себя от того, чтобы подскочить ко мне, теперь уже не сидящей, а стоящей подле дивана.
— Договорились? Когда? И я что, на допросе? — голос Аманды дрожал и даже перешёл от злости в шёпот.
— Ты из одной лжи переползла в другую! — я не могла уже замолчать.
— Это где я солгала, по-твоему? Я рассказала про таблетку, — и Аманда загнула палец. — Рассказала про Майкла. Про свою нелюбовь к мормонам, — продолжала она загибать пальцы. — Про то, что и близко не хочу видеть эту семейку рядом с моим сыном! И то, что я не знаю, как выгребу финансово. Где тут ложь? Или, — продолжила она уже шипя, не пожелав сделать даже крошечной паузы для моего возможного ответа, — тебе очень хочется, чтобы я унизилась? Хорошо, я скажу матери, что Майкл меня напоил, — и совсем уже шипя добавила: — Но только после того, как ты признаешься отцу, что позволила Стиву затащить себя в постель, считая, что он отец моего ребёнка! Давай, поборница правды! Принести для признания телефон?!
И Аманда действительно поднялась с дивана. Я стояла, как вкопанная, не в силах шевельнуть ни рукой, ни тем более языком.
— Поняла теперь, что есть вещи, в которых можно признаться подруге, но не родителям? Или тебе нужно время подумать?
Я опустилась обратно на пол, хотя думать было не о чем. Я и так всю прошлую ночь думала, как объяснить отцу, кто такой Стив без жутких подробностей нашего знакомства.
— И что сказала на всё это твоя мать? — спросила я, чтобы попытаться увести разговор от собственной персоны.
Аманда села обратно на диван.
— Сказала — ничего не поделаешь, будем жить дальше.
— И всё?
— А этого мало? Слово «дальше» не кажется тебе многообещающим?
— Вы столько всего купили… — я уставилась в угол, надеясь, что Аманда переключится на детские шмотки и забудет неприятный разговор, но не тут-то было: я, кажется, подбросила в костёр сухих веток!
— А я до сих пор не знаю, где буду жить дальше.
И пауза. Всё? Или не всё?
— Я сказала, что не хочу возвращаться в Рино, потому что не хочу думать о Майкле.
И я не перебила Аманду, зная, что её почти невозможно вызвать на откровенный разговор, и раз такая удача…
— Мать ответила, что ей будет тяжело оплачивать мне и жильё, и расходы на ребёнка, если я решу остаться в Долине. Она всё-таки предлагает переехать куда-нибудь. Или… — Аманда так надолго замолчала, что я испугалась, что вот и пришёл конец её откровенности. — Она говорит, что могла бы найти здесь себе учеников, если я согласна жить с ней в одном доме. Слышишь, она согласна переехать из-за меня! Но я, я не хочу её рядом… Я не знаю, как мне быть…
Теперь злость во взгляде сменилась мольбой, но я не должна была давать ложной надежды, не должна, но дала…
— Давай поговорим с моим отцом. Давай поедем туда с твоей матерью и… Давай, а?
Аманда покачала головой.
— Мать не пойдёт на это. Даже не начинай!
И Аманда отвернулась, а я обрадовалась, что она не ухватилась за моё предложение, как за соломинку. Её мать могла бы поговорить с отцом, но не я… Я так и не набрала ему после вчерашнего разговора. Что, что мне ему сказать?! Я подумаю об этом в воскресенье в церкви. А завтра… Завтра мне бы не запнуться на подиуме!
Главное, что меня не увидят знакомые! А если и увидят, то явно не узнают. Разве можно увидеть меня в подобном месте?
— Мы решили пойти на тебя посмотреть, — ошарашила меня Аманда перед самым выходом. — Там, пишут, отличная выставка будет, и билеты есть…
И разве у меня был хотя бы один шанс из ста её отговорить? Главное теперь — не думать о том, что она в зале. Во всяком случае на какое-то время я вообще позабыла о существовании Аманды — когда увидела платье. Белое с тонкой чёрной вышивкой в виде крыльев бабочки, огромное — на кринолине. Платье феи… Оно собиралось у меня на глазах из разрозненных кусочков, которые соединялись тонкими проводками — нижняя юбка и меховой лиф были начинены лампочками. Когда меня во время примерки увидели две шибко юные особы, представлявшие платья своей мамы, они в два голоса ахнули — фея! Ах, если бы… Если бы у меня была хоть тысячная доля их магии, чтобы перенестись в июль и одолжить Аманде двадцатку!
— Тебе ничего не надо делать, — замахала на меня дрожащими руками модельер после подключения последней батарейки. — Я тебя включу, и тебе останется только пройти, не споткнувшись, — и она подбадривающе улыбнулась. — Гости будут визжать так же, как эти девочки. Лампочки даже на взрослых людей действуют магически. От тебя требуется только вынести их в темноту.
Но я всё равно не была уверена в своём успехе на все сто. Для начала мне нужно было без нездорового румянца снять платье и напялить джинсы. Для гардеробной просто отгородили часть парковки — с улицы нас не было видно, но друг у друга мы все были на виду. Но я сделала это с закрытыми глазами и потом на полусогнутых дошла под музыку от двери до подиума, раскинув руки, как фея. В начале всех собрали в зале и между делом заметили, чтобы выпивку с наркотиками оставили на потом, иначе «плохих» мальчиков и девочек не допустят до показа. Но сейчас у меня был такой мистический вид, что я сама почти уверовала, что проглотила таблетку. К счастью, нас отпустили прогуляться по ангарам художественной выставки — мне просто необходим был свежий воздух!
Одна в толпе я бродила от картины к картине, молясь не встретиться с Амандой, но пока натыкалась лишь на своих учителей, не признаваясь даже тем, чьи работы висели на стенах, что участвую в показе. В темноте и лампочках меня никто не признает, никто… Я шарахалась от стены к стене, находя в выставленных работах отголоски проектов, которые нам задавали в университете. Только мои идеи даже близко не стояли с тем, как виртуозно и одиозно воплощали в жизнь свои мысли наши учителя. Если бы я увидела здесь хоть один портрет, тут же бы разочаровалась в своём вчерашнем живописном достижении, но, к моему счастью, в ангаре безраздельно властвовало абстрактное искусство или… Или то, чему мне сложно подобрать определение.
Здесь были представлены платья, собранные из осколков фарфора или тысяч различных булавок, и я радовалась, что бедным манекенщицам не надо надевать этот ужас на себя. Я пребывала в состоянии мини-шока от того, что уже успела подглядеть в раздевалке. Наряду с модельерами, свои работы представляли и художники… До этой самой минуты я была уверена, что так развлекаться могут только студенты. На прошлогодний фестиваль Дня защиты окружающей среды наши дизайнеры решили пошить наряды из мусора, но ограничились платьями из газет, старых пакетов и фантиков, а здесь… Мне предстояло дефилировать после девушки в платье из спаянных между собой дуршлагов и ситечек! На мой простой вопрос — тяжело ли? — мне ответили просто — да, тяжело. Что там я — в своём невесомом платье с лампочками и одной единственной проблемой — невозможностью зайти в туалете в кабинку!
Мой мир раскололся на ценителей и патриотов искусства, когда в очереди к парикмахерам и гримёрам я стояла в двух шагах от девушки в розовом жемчужном платье, на которое дизайнер много лет собирал жемчуг, и когда я спросила её, что означает железная дверца, прикрепленная спереди ниже пояса, она глянула на меня, как на идиотку:
— Жемчужные ворота и означает!
Ну да, почему всегда надо искать скрытый смысл — есть чистое прямое искусство. Только почему ради него должны так страдать?! Через минуту я сделала новое открытие — девушка не просто так стояла у стены — её голову венчал жемчужный кокошник на железном каркасе, который весил пару фунтов. Я была уверена, что автор сего проекта мужчина, раз ему так плевать на несчастную модель. Но я, значит, точно ничего не понимаю в жизни: автором оказалась женщина да ещё и мать девушки…
Уже с причёской, со зверским макияжем, с которым краска Бьянки не шла ни в какое сравнение, вновь в лампочках и батарейках, я стояла на ветродуе, начавшимся к семи вечера, второй час, не имея возможности даже присесть. Мой дизайнер бегала кругами, укрывая платком от ветра мои локоны и голые плечи, а я стояла с таким выражением лица, что никто не сомневался, что я здесь первый раз. Только в моём взгляде читалась не растерянность, а злость на нечеловеческие условия, в которые нас засунули ценители высокого нестандартного искусства. Из зала доносились восторженные вопли, но предвкушение совсем не согревало продрогшее до самых лампочек тело. И наконец нас отконвоировали к выходу.
— Это только первый раз страшно, — улыбнулась мне стоящая позади девушка. — А потом привыкнешь. Это круто. Мы же не просто модели — мы часть произведения искусства. Мы вообще нарасхват. Если намекнёшь местным модельерам, что ты готова участвовать в показах, отбоя не будет…
Спасибо, мне оказалось достаточно полторы минуты побыть феей. Я не споткнулась, но после общего поклона и выхода из зала во двор почувствовала приближение панической атаки — гости тянули меня в разные стороны, чтобы сфотографироваться. И вот впервые я была безумно рада увидеть Аманду, но спасти меня она не сумела. Один из устроителей поймал меня за руку и вернул к гостям. Я перестала чувствовать себя человеком — я действительно стала частью светящегося платья.
В машине миссис О’Коннор я с трудом нащупала сиденье, не веря, что наконец-то могу сесть. На все вопросы из серии «ну как?» я могла отвечать только улыбкой, которую приклеили к моим губам вспышки фотоаппаратов. Ну как… Да лучше, чем девушка с жемчужными вратами…
После спектакля не я одна вышла с мокрыми щеками. Впрочем, слёзы Аманды меня совсем не удивляли — они мало отличались от тех, что она пролила над историей семьи Дарлингов и Питера Пена. А, может, я просто сильно злилась и радовалась, что Аманда весь обратный путь в поезде провела уткнувшись в роман, который написала пианистка.
— Вот козёл! — вдруг захлопнула она книгу и уставилась на меня, но я даже не успела спросить кто, а она уже продолжала тараторить: — В книги всё совсем не так, как этот идиот написал в сценарии. Отец не выиграл только один билет на поезд и не кинул жребий, которую из трёх дочерей спасти в Англии, а просто старшая уже по возрасту не подходила, а младшей было только семь лет, и она бы не выжила там одна. Вот зачем, скажи, лишнюю слезу из зрителя вышибать? Что, история еврейских детей иначе слишком весёлой будет? И почему она безоговорочно подчинилась режиссёру и пожертвовала памятью деда? Ну что за мягкотелость у баб? Почему?
Я что, должна была отвечать? Моё мнение здесь важно? И разве имеет смысл обсуждать сейчас историю постороннего человека, когда она самолично коверкает жизнь собственному ребёнку. Хотелось подскочить из кресла и самой выложить всё миссис О’Коннор про её идиотку-дочь! Но я смолчала, и молчание моё тут же перекрылось тирадой миссис О’Коннор — обе готовы обсуждать всякий бред, только бы не начать разговор, ради которого встретились. И сейчас она нас обеих расцелует, и мне надо будет сдержаться и не сплюнуть, и закроет дверь, до завтра.
Впрочем, завтра я буду от них далеко. Завтра меня ждёт показ мод и светящееся платье. Ура! А пока приходилось разбираться с покупками — к счастью, пока только надо было составить пакеты с дивана в угол. Пусть завтра и разбирают всё с матерью — могут даже постирать… И пообсуждать портрет, потому что мне вымученных похвал не надо. Сегодня я более чем собой довольна. В кой-то веке!
— Как это ты завтра уходишь на целый день?
Из головы Аманды напрочь выветривалось всё, что касалось моей персоны. Да, я ухожу… Жаль, что не с раннего утра, а только в два часа дня.
— Но показ ведь только в восемь…
— За мной дизайнер заедет в два часа. У них репетиция перед выступлением. Я ведь платья не видела, а там надо ещё сценку разыгрывать…
Пока я это говорила, почувствовала, как затряслись коленки. Выйти непонятно в чём непонятно перед кем и ещё непонятно что делать… Я как всегда не смогла отказать, на этот раз Бьянке, и подписалась на нечто, намного страшнее первого выступления с докладом перед классом. Но я справлюсь, справлюсь, справлюсь…
— И как прикажешь без тебя справляться с матерью?
Аманда стояла в позе. И руки у неё сейчас сравнялись размером с животом. Да, она напоминала в тот момент жабу! И язык был длинный, только я не желала больше слушать о том, какая я плохая, что хочу сделать что-то, что никоим образом её не касается.
— А вот и будет у тебя возможность с ней поговорить! — выпалила я и теперь сама выжидающе вперила руки в боки. Да сколько же можно молчать! Мне-то явно предстоит говорить с отцом. И тон разговора будет нерадостным. Спасибо твоей мамочке! Разубедить отца в том, во что он с лёгкостью поверил, будет ой как нелегко! О, Боже… Восклицательные знаки моих мыслей наотмашь хлестали меня по щекам, и я чувствовала, что раскраснелась — будто меня варили целый час в кастрюле!
— О чём говорить? — руки Аманды теперь упали по швам.
Я даже опешила: она будет переспрашивать, строя из себя непробиваемую дуру? Или ей хочется испытать моё терпение? Но у меня его не сталось. Я израсходовала за её беременность весь свой жизненный запас терпения.
— О твоей беременности! О чём ещё можно сейчас говорить?!
Аманда опустилась на диван и оттолкнула ногой лишний пакет.
— Мы уже поговорили. Больше говорить не о чем…
— А плане?
Как поговорили? Когда? О чём? И потом весело обсуждали пианистку?!
— Я ей всё сказала и про двадцатку, и про… — Аманда подалась вперёд, чтобы допинать пакет до самого угла. — Про Майкла и про то, что потом решила рассказать ему про беременность. Только добавила, что скрыла отцовство, чтобы его родители не знали о ребёнке, потому что мы оба были против мормонов, и я так и не скажу ничего его родителям, хотя мне и будет тяжело одной без Майкла растить ребёнка. И про Стива, что он всё лез с финансовой поддержкой, потому что возвёл дружбу в фетиш.
— И? — Я села прямо на пол, как тогда, давно, уже, кажется, в прошлой жизни, когда узнала про её беременность. Майка вновь была мокрая, но в этот раз я не стала её снимать.
— И что? Моя мать тоже не любит их семью, и она со мной согласилась, что лучше им не знать о внуке. У тебя остались вопросы?
Она смотрела на меня в упор, и в глазах её отражалась не боль, а злость.
— У меня к тебе последнее время только один вопрос: почему ты опять солгала? — Думаю, в тот момент мои глаза отличались от её лишь цветом. И я, кажется, имела больше причин злиться, чем она.
— А ты предлагаешь сказать матери про изнасилование, виновник которого мёртв. Сказать только лишь для того, чтобы быть правдивой до конца, прекрасно понимая, что-то, как был зачат этот ребёнок, в данный момент уже не имеет никакого значения. Ты хоть понимаешь, что при этих словах почувствует моя мать?
Я молчала, но лишь секунду.
— Мы договорились, что ты говоришь только правду!
Аманда вцепилась в кантик дивана, словно пыталась удержать себя от того, чтобы подскочить ко мне, теперь уже не сидящей, а стоящей подле дивана.
— Договорились? Когда? И я что, на допросе? — голос Аманды дрожал и даже перешёл от злости в шёпот.
— Ты из одной лжи переползла в другую! — я не могла уже замолчать.
— Это где я солгала, по-твоему? Я рассказала про таблетку, — и Аманда загнула палец. — Рассказала про Майкла. Про свою нелюбовь к мормонам, — продолжала она загибать пальцы. — Про то, что и близко не хочу видеть эту семейку рядом с моим сыном! И то, что я не знаю, как выгребу финансово. Где тут ложь? Или, — продолжила она уже шипя, не пожелав сделать даже крошечной паузы для моего возможного ответа, — тебе очень хочется, чтобы я унизилась? Хорошо, я скажу матери, что Майкл меня напоил, — и совсем уже шипя добавила: — Но только после того, как ты признаешься отцу, что позволила Стиву затащить себя в постель, считая, что он отец моего ребёнка! Давай, поборница правды! Принести для признания телефон?!
И Аманда действительно поднялась с дивана. Я стояла, как вкопанная, не в силах шевельнуть ни рукой, ни тем более языком.
— Поняла теперь, что есть вещи, в которых можно признаться подруге, но не родителям? Или тебе нужно время подумать?
Я опустилась обратно на пол, хотя думать было не о чем. Я и так всю прошлую ночь думала, как объяснить отцу, кто такой Стив без жутких подробностей нашего знакомства.
— И что сказала на всё это твоя мать? — спросила я, чтобы попытаться увести разговор от собственной персоны.
Аманда села обратно на диван.
— Сказала — ничего не поделаешь, будем жить дальше.
— И всё?
— А этого мало? Слово «дальше» не кажется тебе многообещающим?
— Вы столько всего купили… — я уставилась в угол, надеясь, что Аманда переключится на детские шмотки и забудет неприятный разговор, но не тут-то было: я, кажется, подбросила в костёр сухих веток!
— А я до сих пор не знаю, где буду жить дальше.
И пауза. Всё? Или не всё?
— Я сказала, что не хочу возвращаться в Рино, потому что не хочу думать о Майкле.
И я не перебила Аманду, зная, что её почти невозможно вызвать на откровенный разговор, и раз такая удача…
— Мать ответила, что ей будет тяжело оплачивать мне и жильё, и расходы на ребёнка, если я решу остаться в Долине. Она всё-таки предлагает переехать куда-нибудь. Или… — Аманда так надолго замолчала, что я испугалась, что вот и пришёл конец её откровенности. — Она говорит, что могла бы найти здесь себе учеников, если я согласна жить с ней в одном доме. Слышишь, она согласна переехать из-за меня! Но я, я не хочу её рядом… Я не знаю, как мне быть…
Теперь злость во взгляде сменилась мольбой, но я не должна была давать ложной надежды, не должна, но дала…
— Давай поговорим с моим отцом. Давай поедем туда с твоей матерью и… Давай, а?
Аманда покачала головой.
— Мать не пойдёт на это. Даже не начинай!
И Аманда отвернулась, а я обрадовалась, что она не ухватилась за моё предложение, как за соломинку. Её мать могла бы поговорить с отцом, но не я… Я так и не набрала ему после вчерашнего разговора. Что, что мне ему сказать?! Я подумаю об этом в воскресенье в церкви. А завтра… Завтра мне бы не запнуться на подиуме!
Главное, что меня не увидят знакомые! А если и увидят, то явно не узнают. Разве можно увидеть меня в подобном месте?
— Мы решили пойти на тебя посмотреть, — ошарашила меня Аманда перед самым выходом. — Там, пишут, отличная выставка будет, и билеты есть…
И разве у меня был хотя бы один шанс из ста её отговорить? Главное теперь — не думать о том, что она в зале. Во всяком случае на какое-то время я вообще позабыла о существовании Аманды — когда увидела платье. Белое с тонкой чёрной вышивкой в виде крыльев бабочки, огромное — на кринолине. Платье феи… Оно собиралось у меня на глазах из разрозненных кусочков, которые соединялись тонкими проводками — нижняя юбка и меховой лиф были начинены лампочками. Когда меня во время примерки увидели две шибко юные особы, представлявшие платья своей мамы, они в два голоса ахнули — фея! Ах, если бы… Если бы у меня была хоть тысячная доля их магии, чтобы перенестись в июль и одолжить Аманде двадцатку!
— Тебе ничего не надо делать, — замахала на меня дрожащими руками модельер после подключения последней батарейки. — Я тебя включу, и тебе останется только пройти, не споткнувшись, — и она подбадривающе улыбнулась. — Гости будут визжать так же, как эти девочки. Лампочки даже на взрослых людей действуют магически. От тебя требуется только вынести их в темноту.
Но я всё равно не была уверена в своём успехе на все сто. Для начала мне нужно было без нездорового румянца снять платье и напялить джинсы. Для гардеробной просто отгородили часть парковки — с улицы нас не было видно, но друг у друга мы все были на виду. Но я сделала это с закрытыми глазами и потом на полусогнутых дошла под музыку от двери до подиума, раскинув руки, как фея. В начале всех собрали в зале и между делом заметили, чтобы выпивку с наркотиками оставили на потом, иначе «плохих» мальчиков и девочек не допустят до показа. Но сейчас у меня был такой мистический вид, что я сама почти уверовала, что проглотила таблетку. К счастью, нас отпустили прогуляться по ангарам художественной выставки — мне просто необходим был свежий воздух!
Одна в толпе я бродила от картины к картине, молясь не встретиться с Амандой, но пока натыкалась лишь на своих учителей, не признаваясь даже тем, чьи работы висели на стенах, что участвую в показе. В темноте и лампочках меня никто не признает, никто… Я шарахалась от стены к стене, находя в выставленных работах отголоски проектов, которые нам задавали в университете. Только мои идеи даже близко не стояли с тем, как виртуозно и одиозно воплощали в жизнь свои мысли наши учителя. Если бы я увидела здесь хоть один портрет, тут же бы разочаровалась в своём вчерашнем живописном достижении, но, к моему счастью, в ангаре безраздельно властвовало абстрактное искусство или… Или то, чему мне сложно подобрать определение.
Здесь были представлены платья, собранные из осколков фарфора или тысяч различных булавок, и я радовалась, что бедным манекенщицам не надо надевать этот ужас на себя. Я пребывала в состоянии мини-шока от того, что уже успела подглядеть в раздевалке. Наряду с модельерами, свои работы представляли и художники… До этой самой минуты я была уверена, что так развлекаться могут только студенты. На прошлогодний фестиваль Дня защиты окружающей среды наши дизайнеры решили пошить наряды из мусора, но ограничились платьями из газет, старых пакетов и фантиков, а здесь… Мне предстояло дефилировать после девушки в платье из спаянных между собой дуршлагов и ситечек! На мой простой вопрос — тяжело ли? — мне ответили просто — да, тяжело. Что там я — в своём невесомом платье с лампочками и одной единственной проблемой — невозможностью зайти в туалете в кабинку!
Мой мир раскололся на ценителей и патриотов искусства, когда в очереди к парикмахерам и гримёрам я стояла в двух шагах от девушки в розовом жемчужном платье, на которое дизайнер много лет собирал жемчуг, и когда я спросила её, что означает железная дверца, прикрепленная спереди ниже пояса, она глянула на меня, как на идиотку:
— Жемчужные ворота и означает!
Ну да, почему всегда надо искать скрытый смысл — есть чистое прямое искусство. Только почему ради него должны так страдать?! Через минуту я сделала новое открытие — девушка не просто так стояла у стены — её голову венчал жемчужный кокошник на железном каркасе, который весил пару фунтов. Я была уверена, что автор сего проекта мужчина, раз ему так плевать на несчастную модель. Но я, значит, точно ничего не понимаю в жизни: автором оказалась женщина да ещё и мать девушки…
Уже с причёской, со зверским макияжем, с которым краска Бьянки не шла ни в какое сравнение, вновь в лампочках и батарейках, я стояла на ветродуе, начавшимся к семи вечера, второй час, не имея возможности даже присесть. Мой дизайнер бегала кругами, укрывая платком от ветра мои локоны и голые плечи, а я стояла с таким выражением лица, что никто не сомневался, что я здесь первый раз. Только в моём взгляде читалась не растерянность, а злость на нечеловеческие условия, в которые нас засунули ценители высокого нестандартного искусства. Из зала доносились восторженные вопли, но предвкушение совсем не согревало продрогшее до самых лампочек тело. И наконец нас отконвоировали к выходу.
— Это только первый раз страшно, — улыбнулась мне стоящая позади девушка. — А потом привыкнешь. Это круто. Мы же не просто модели — мы часть произведения искусства. Мы вообще нарасхват. Если намекнёшь местным модельерам, что ты готова участвовать в показах, отбоя не будет…
Спасибо, мне оказалось достаточно полторы минуты побыть феей. Я не споткнулась, но после общего поклона и выхода из зала во двор почувствовала приближение панической атаки — гости тянули меня в разные стороны, чтобы сфотографироваться. И вот впервые я была безумно рада увидеть Аманду, но спасти меня она не сумела. Один из устроителей поймал меня за руку и вернул к гостям. Я перестала чувствовать себя человеком — я действительно стала частью светящегося платья.
В машине миссис О’Коннор я с трудом нащупала сиденье, не веря, что наконец-то могу сесть. На все вопросы из серии «ну как?» я могла отвечать только улыбкой, которую приклеили к моим губам вспышки фотоаппаратов. Ну как… Да лучше, чем девушка с жемчужными вратами…
