Соня только тяжело выдохнула.
— Сонь, ну это неопасно. Было б опасно, никогда б не посадил.
Соня поправила на груди ремень. Пристегнулась на этот раз без напоминания, хотя за рулем про ремень не вспомнила. Ромка тоже не пристегнулся, но его подушка безопасности была мягкой и синей, детская спина, а по носу он то и дело получал помпоном. Соня это заметила и сорвала с брата шапку.
— Не крути башкой!
— Она на меня орет! — тут же пожаловался Тихон, вывернув голову в сторону водителя.
— Соня, не ори, а ты не крутись. За рулем надо смотреть только вперед. Соня, верни шапку, ушу застудит. И я буду виноват.
— Не будешь!
— Буду. Это ж все я затеял, и я застрял. Верни шапку. Мне помпон нужен. Я буду зубами за него держаться и молчать.
— Не смешно! — выдала Соня зло, но все же нацепила шапку на брата.
— Я не смеюсь. Я очень серьезен.
И действительно тут же заглотил половину помпона, точно помидор. Соня не выдержала и рассмеялась.
— Чего ты смеешься? — спросил Тихон, который не видел, что творилось у него за спиной.
— Ничего, — ответила сестра, потому что во рту Романа оставался кляп. — Ты смешной.
— Я не смешной, — обиделся брат.
Рома по-прежнему молчал. И Соня вырвала помпон у него изо рта.
— Тебе сколько лет? — почти что взвизгнула она.
— Четыре, ты же знаешь? — ответил Тихон.
— Я не тебя спрашиваю!
— Двадцать три, ты же знаешь… Чего спрашиваешь? — усмехнулся Ромка и потерся о детскую шапку теперь носом.
Ой, получит — эта примета никогда не подводила. Вопрос только, от кого больше: Женьки или Соньки. Вопрос, от кого предпочтительнее, не стоял вообще. Все Женькины претензии он наизусть знает. Впрочем, она там в машине может и новое что-то придумать… Он повод явно дал.
— Вот и веди себя на двадцать три! — дулась Соня.
— Да я и веду… Я еще и с собакой по сугробам валяюсь. Показать?
— Не надо! — взвизгнула Соня.
— Ну это как получится…
Так и получилось. Когда он наконец вкатил машину во двор, собака оставалась специально запертой во внедорожнике. Ромка высадил мальчика, потом вылез сам и пошел выпускать на свободу Пса. Пес налетел на него с грозным лаем. И Ромка не был уверен, что грохнулся по собственной воле. Нарочно он вцепился в толстую холку и докатился с Псом до первого сугроба, который сам утрамбовал с утра лопатой.
— Рома! — это кричала Женя.
А Тихон рядом с ней хлопал в ладоши. Ромка оттолкнул от себя Пса, который бросился наматывать круги вокруг дома, и, сев, повернул голову в сторону машины. Соня не отошла от пассажирской двери. Лицо у нее было каменное. Царевна-Несмеяна прямо-таки. Но ведь в машине на секунду он увидел ее улыбку. Ему не показалось.
Чем же ее рассмешить, если дурацкие шутки на Соню не действуют? Действует — выдать больше дурацких шуток! Раз качеством не взять, решил Рома, что будет брать количеством. Плакать в Новый год девчонке явно не хочется — придется ей смеяться, хочет она того или нет. Над ним! Так что же, тоже сойдет в качестве плана: над собой он уже нарыдался вдоволь. Теперь готов поржать с ней за компанию.
Компания у них собралась теплая — все раскраснелись за работой на морозе. Даже язык у вернувшейся собаки горит: из пасти пар так и валит, так и валит… И его самого снова заваливают на спину, в снег. Самое время свистать всех наверх — нет, вниз, в сугроб!
— Тихон, помоги!
— Тихон, стой!
Не перекричишь, Несмеяна, усмехнулся Ромка, связка голосовая тонка. И вообще у них мужская коалиция — и численный перевес. Вас двое, а у нас еще и пес в мужской компании!
Думал все это Рома с улыбкой, хоть и получал при этом от Пса по губам горячим языком. Не смеется Несмеяна? До сих пор не смеется, еще и брата к нему не пускает. Краем глаза увидел, что уже не у крыльца стоят оба — схватила несчастного за рукав у самой цели. Так дело не пойдет:
— Тихон, собаку отгони! — крикнул Ромка громче, держа Пса за ошейник, чтобы тот мордой не вертел, будто ветряная мельница. — Чего ждешь? Боишься?
Обида на ребенка подействовала. Вырвался от сестры. Ворвался в их с Псом клубок. Тоже вцепился в ошейник — хотя больше в шерсть, потому что в рукавицах пальцы не особо-то и гнулись. Пес теперь не знал, кого из двоих зализывать до смерти. И в растерянности сел и залаял, но не громко, не грозно, а больше обиженно. Люди, вы чего — вдвоем на одного, не по-мужски.
— Не боишься больше собаку?
Рома сумел подтянуть ноги, не набрав полные ботинки снега, и сесть, теперь сподручнее стало хлопнуть мальчишку по спине.
— Я никогда не боялся.
— А Соня говорила, что боишься, — щурился Рома от едва сдерживаемого смеха.
Плохой он воспитатель. Нельзя ж смеяться, когда ребенку открывается не изведанный доселе собачий мир.
— Она врет. Она всегда врет! — выкрикнул Тихон громче, чтобы точно оглушить и Пса, и хозяина.
— Тихон! — возмущалась сестра в трех метрах от них, но дистанцию не сокращала.
Пусть даже подерется с клубами пара и собственного пыла — только ближе не подходит. У них тут дела мужские, серьезные.
— Не надо так про сестру… И она обещала больше не врать…
Пришлось повернуть голову — подмигнуть: серьезная все равно, даже еще более обиженная, чем за рулем его драндулета.
— А собаку он не боится, — выдал Рома примирительным тоном.
Соня не стала возмущаться словами, для остроты ситуации хватило возмущенного поворота на месте на все девяносто градусов: Рома продолжал видеть профиль с гордо вздернутым носом. Сейчас Женька вздернет его самого и вместо ангелочка на елку посадит. Будет отлучен от новогоднего стола на все каникулы. Будет смотреть в окошко на стол и глотать голодные слюни, а те, что не успеет сглотнуть, будут сосульками торчать из бороды, точно он ежа проглотил, новогоднего…
— Тиш, давай слезай с собаки, но, смотри, не отпускай. Ее нужно в дом затащить и лапы вытереть. И сам разуться не забудь. Моя тетка тоже вечно ругается. Так что я знаю, как тебе тяжело живется, брат.
И он протянул мальчику руку, которую тот пожал по-деловому быстро, но твердо.
— Тихон!
Вот же настырная!
— Я один собаку не удержу, — зыркнул Ромка на Соню и заметил, что у той губы обветрились, доприкусывала.
У самого не лучше — дооблизывался. И точно — что ж не в глаза ей взглянул, а ниже носа, гордого…
— Соня, она не кусается. Собака очень добрая, но дурная. Прямо, как я.
— Ты кусаешься, — выдала она быстро.
И еще быстрее из поля его зрения исчез гордый профиль, остались только волосы, рассыпанные по серому пуховику.
Обидел, что ли? Окончательно?
Глава 13 Ароматы уходящего года
Соне хотелось провалиться на месте или хотя бы в сугроб по росту, а таких в обозримом пространстве не наблюдалось. Однако ж можно присесть, закрыть голову руками и притвориться маленькой. А не такая ли она и есть — что по росту, что по статусу. Особенно если встать рядом с хозяевами дачи, которую дачей-то назвать язык не поворачивается. Конечно, не усадьба на приусадебном участке, но вот загородный дом к этому месту куда больше дачи подходит.
Где же ее спасительный сугроб? Его скрывает высокий забор, который будто отрезал их всех от мира. Того, знакомого Соне до противного, окунув в чужую сказку, в которую даже заглядывать не хотелось. А вдруг понравится? И как потом сесть на кассу, вернуться вечером в их вечный ремонт и считать, считать, сколько на какой карте денег осталось…
Соня проклинала себя всеми известными ей проклятиями за то, что оказалась настолько бесхребетной, что ее сумел уломать человек, которого она в глаза не видела — ну да, период искусственной бороды и красного тулупа не в счет, а потом… В глаза ей он почти не смотрел — так что вариант с гипнозом не выдерживает никакой критики, а она не выдержит роли почетной гостьи на чужом застолье. Наверное, так плохо она еще никогда себя не чувствовала — даже в первый день на кассе. В магазине хотя бы смотрят на тебя только со злобой, но точно не со снисхождением. Пожалели, обласкали — облагоденствовали: набор слов из забытой школьной литературы. Ну да, они бедные люди, но не несчастные, со всем смирились, со всем справятся — и не надо вот этого вот всего…
— Вы до Нового года на улице проторчите? — услышала она грубый окрик хозяйки и стала судорожно вспоминать ее имя-отчество.
Не вспомнила. Как вспомнишь, когда его не сказали. Повернулась к Роману и чуть в него не ударилась — в плечо, выше не дотягивалась.
— Как зовут твою тетю? — прошептала, теперь шепот не был помехой.
Другое было — упрямство того, кого спрашивала.
— Сказал же, Женька…
— Это тебе она Женя.
— Женя, скажи, что тебя Женей звать можно? — закричал Роман так громко, что Соне захотелось уши зажать.
А, может, и надо было спрятать их в перчатки, чтобы не горели. Или пожалеть — перчатки, а то прожгут еще.
— Меня звать не надо! Это я вас зову! Да, Соня, меня нужно звать по имени. Я даже от Евгении дергаюсь. Знаешь, как вы яхту назовете… Вот перестанут меня, как девчонку звать, сразу в старуху превращусь. Шевелите батонами! Потом скажете, что дома холодно…
Ничего она не скажет. И по имени ее не назовет. Не девочка. Возраст вообще не понять. Замороженная. Снежная Королева, а ведь лет на двадцать должна быть старше племянника. Сорок пять. Отцу меньше, а выглядит на все пятьдесят… Еще и тощий, точно Кощей, будто она его не кормит. И кормит, и обстирывает, и вещи ему гладит, а он все равно, как из… Ну да, из того места, в котором они живут по милости мамочки! Ну есть же нормальные тетки — вот эта Женечка, например, а отец выбрал себе сучку! Это родителей не выбирают, а жен — уж извините, за что боролся…
— Чем это пахнет? — полез Тихон с расспросами к незнакомой тетке, не успев порога переступить.
— Елкой. И дровами. Сейчас отправлю вас с Ромкой печку топить. Тапки взяли?
Это уже был к Соне вопрос, и она засуетилась — оглянулась и наткнулась на Романа уже без куртки.
— Дурак… — выдал тот и схватил с вешалки то, что только что туда повесил. — Сейчас сумки принесу. Дурак…
— Надеюсь, в Новом году поумнеешь, — бросила ему вдогонку тетка то ли весело, то ли зло, но как-то довольно-таки грубо.
Соня так с папой говорила, когда тот начинал заговаривать о вещах, которые они не могли себе позволить, а мечтать о несбыточном у Сони не получалось.
— Соня, можешь мои полусапожки войлочные надеть. В них тепло и удобно, — предложила хозяйка.
— Я свои тапки взяла.
— Ну как знаешь. Дело хозяйское…
Хозяйское дело, это у вас, думалось Соне с горечью — гостеприимством разбрасываться, которого у вас, точно в роге изобилия, а им с Тихоном, как гостям, нужно осторожно его черпать, чтобы не захлебнуться. Ну или не заболеть, как после вкусной сосульки. Опасная штука — сосулька. Знаешь, что хреново потом будет, и все равно сосешь. Сверкает на солнце, манит — съешь меня, дурочкой станешь…
Здесь тоже придется приложить массу усилий, чтобы дурочкой не выглядеть. В чужих сапогах! И без них чувствует себя не в своей тарелке, так пусть хоть свои тапки ноги греют. Носки и без того от нервного напряжения мокрые — только такого позора ей не хватало. Еще за Тихоном нужно следить в оба глаза — этот точно что-нибудь да испортит в чужом доме. Не со зла, но погоды это не сделает. В доме тепло, а все сверкает чистотой, точно на морозе.
Соня не особо вертела головой, чтобы хоть внешне не выказать чрезмерное любопытство. Диван кожаный — единственный потрепанный, прикрыли пледом, который у них на глазах взбила собака, чтобы довытирать вымытые лапы. Тихону тоже не мешало бы руки помыть после дурацкой помощи с мытьем собаки. Только спросить, где это можно сделать, Соня не успела.
— Пес здесь и спит, — услышала она голос хозяйки. — Так что может облаять, когда утром будете спускаться. Но он только лает, не кусает. Кстати, вы с Тихоном сможете уснуть на одной кровати? Тогда я поселю вас в комнате брата?
Соня кивнула — спорить, что ли, будет? Или говорить, что вообще не уснет… На новом. Нет, на чужом месте.
— Ты понял, куда отнести сумку? — повернулась хозяйка к племяннику.
Роман кивнул и махнул рукой, свободной от сумки.
— Пойдем покажу!
На приглашение первым отреагировал Тихон и с большим энтузиазмом поскакал наверх вперед хозяина. Соня еле успела крикнуть, чтобы не брался грязными руками за поручни, хотя учила брата, поднимаясь по лестнице, всегда крепко держаться.
— Держись за меня!
А Тихону словесное предложение и не требовалось — уже сам схватил Романа за руку.
— У меня руки не чище, — обернулся тот к Соне, пока еще не вступившей на лестницу.
Язык не показал, но выражение лица имел соответствующее. Он над ней издевается. И она сама ежесекундно дает ему поводы для смеха. Дала себе слово молчать. Пошла наверх. Там всего три комнаты и зала с бильярдным столом.
— Кто играет? — не удержалась Соня от вопроса, хотя ответ ее не интересовал.
Просто подумала, так легче сгладить неловкость и отвлечь внимание Романа от Тихона.
— Сосед. Играл. Хотел выкинуть — Женька не позволила. Сказала, нефиг природу загрезнять. Вдруг летом найдется желающий поиграть. Она тогда отдаст. Хочешь попробовать?
— Нет, — испугалась Соня, что он действительно возьмет и заставит ее играть.
— Я хочу! — подпрыгнул на чужой руке Тихон.
— Поиграем, не вопрос. Заходите! Разполагайтесь!
Роман открыл дверь и поставил сумку на половичок. Соня тут же почувствовала, как оттянул плечо полупустой рюкзак и скинула его на пол. Собственно комната как комната, только раза в два больше ее собственной. Кровать, комод, зеркальные двери у шкафа — дачей не пахнет. Хотя нет, чем-то пахнет — сладким и… Необъяснимо манящим. Вдоль зеркала стояли баночки, очень много ароматических свечей. Хотелось подойти и все перенюхать, но это будет потом, когда этот дурацкий год наконец закончится — ночью.
— Мы пошли с Тихоном руки мыть. Он потом тебе покажет, где тут на этаже ванная.
Вот и в старом году ароматная минутка выдалась. Соня еще раз оглянулась на дверь: открыта, но в нее только уголочек зеленого сукна видно. Она взяла первую баночку и с радостью обнаружила на прозрачной крышке пыль — не все тут идеально. И главный неидеальный тип тут — сам Роман. Ваниль, корица, мандарин — весь новогодний набор. Свечки ни разу не зажженные. Подарки, догадалась Соня, на прошлые праздники. Дорогие — она повертела банки в руках и подняла к лицу, чтобы провести носом по ободку, где встречалась крышка с резьбой.
— Хочешь зажечь?
От неожиданного появления неправильного типа, она чуть не расколотила баночку. Удержала, но ладони вдруг так вспотели, что свеча снова чуть не выскочила из ее ослабевших пальцев.
— Нет! — чуть ли не взвизгнула бедная.
— Почему? Сейчас будет вонять печкой… Лучше уж… — Роман вытащил свечку из ее рук и поднес к глазам этикетку. — Персик и корица. Лучше мандарины свежие притащи. Ты любишь есть в кровати мандарины?
К счастью, спросил Роман это у Тихона, ввалившегося следом с закрученными по самый локоть рукавами. Получив утвердительный кивок, мойщик детей добавил:
— Поможешь мне их съесть тогда. Женька не помогает. От твоей сестры тоже помощи не дождешься. А много мандаринов в одно рыло вредно — я в детстве сыпью покрылся, так что это правда. Запомни!
