Его и можно было принять за молодого пастуха, который вывел рано поутру на щедрое горное разнотравье овечью отару и теперь спокойно и по-хозяйски уверенно обходит свои владения. Он вел в поводу ее гнедую кобылку, ту, что, заслышав в буранном свисте ветра волчий вой, умчалась в страхе прочь, покинув свою хозяйку. Сейчас она доверчиво шла за юношей, потряхивая длинной, еще влажной после купания, гривой. Остановившись возле старых кустов жасмина, чьи ветви клонились ниц под грузом крупных белых цветов, Реми положил на землю седло, что нес в руках, снял с лошади узду и отпустил пастись. Вот он прошел мимо дома и завернул за угол, скрывшись с глаз. Эйфория услышала, как осторожно кашлянул Ник Раст, не спускавший с нее пристального и отчасти удивленного взгляда.
- Ты как будто знаешь его? – сказал он, продолжая тихонько покашливать в кулак.
- Что? – Эйфи совершенно забыла о его присутствии и, обернувшись, посмотрела на стоявшего перед ней мужчину невидящим взглядом, на ее бледном лице читались растерянность и волнение, сильное душевное волнение, от которого глаза ее ярко заблестели, и она не сразу овладела голосом. Ник повторил свой вопрос, и Эйфория кивнула. Почувствовав внезапную робость, она начала дрожать и, чтобы успокоиться, крепко обхватила себя руками, потом прошептала:
- Реми. Это же Реми. Или нет?
- Если хочешь поблагодарить его за спасение, лучше поторопись, пока он опять не улетел, – вывел ее из замешательства голос Ника. Он с большим интересом, все возраставшим любопытством и даже восхищением, рассматривал девушку, гадая, что могло связывать эту юную горожанку с Белым вороном. – Ранн редко заходит в дом и не любит посторонних. Но если вы знакомы, то, возможно, он тебя выслушает. Идем, я провожу тебя. Не бойся.
- Я не боюсь, - сказала Эйфория, стараясь сдержать дрожь от охватившего ее озноба. – Как ты его назвал?
- Ранн – Снежный ворон. Так его именуют горцы.
Они вышли на просторное крыльцо, и перед Эйфи открылась удивительной красоты картина: совсем близко, за краем поросшего густой зеленой травой склона, высились в блеске нового дня снежные громады гор, чьи вершины терялись в невозможной синеве неба, по которому плыли пышные, как шапки взбитых сливок, облака.
Реми стоял к ней спиной возле большого серого камня, на грубой, шершавой поверхности валуна были выбиты два имени. Этот камень установили на могиле его родителей местные охотники на диких коз, они же и похоронили истерзанные тела, когда вороны, забрав ребенка, убрались восвояси.
Эйфория в нерешительности остановилась в нескольких шагах от юноши и произнесла неуверенно вполголоса: «Реми». Он обернулся, глаза их встретились, и Эйфория поняла, зрение не обмануло ее, это был он. Это был Реми, только с волосами, словно выбеленными снегом, где мерцала одна серебряная прядь. Не помня себя от радости, в одно мгновение охватившей все ее существо, она хотела броситься к нему, обнять, чтобы, прижавшись к его груди, вновь услышать биение его сердца, почувствовать тепло его дыхания, и выплакать, наконец, всю печаль и боль, что тяжким грузом лежали у нее на душе. Но Реми быстро отступил назад, выставив руку в решительном, предостерегающем жесте и произнес повелительно и резко:
- Стой. Не подходи ко мне.
Она заметила ярко сверкнувшее на пальце его правой руки кольцо, будто из морозного, искристого инея. На девушку явственно дохнуло холодом, но охваченная сильным чувством, от которого кровь быстрей побежала по жилам, она не обратила на это внимания. На щеках ее заполыхал румянец, а на глазах выступили слезы.
- Реми, - произнесла она с мольбой. – Разве ты не узнаешь меня? Это же я, Эйфория.
- Эйфория? – он слегка нахмурился, помолчал, продолжая пристально рассматривать ее с задумчивым выражением на лице, потом произнес с неудовольствием. – Странно. Твое имя. Почему мне кажется, что оно что-то значит? Что-то важное... Но я не могу вспомнить что.
- Да, - сказала Эйфория с грустью, - когда-то оно действительно что-то значило для тебя.
Он, продолжая хмуриться, вновь оглядел ее чужим, холодным взглядом.
– Так что тебе нужно на моей горе, Эйфория? Ты знаешь, что сюда никому нет доступа? Почему ты не повернула назад, когда могла это сделать. Ты едва не погибла.
- Но ты спас меня.
Она вновь хотела приблизиться и сделала шаг, однако Реми предостерегающе поднял руку, и Эйфи послушно остановилась.
- Ты звала меня, – сказал он как-то неохотно и добавил строго. – Зачем? И откуда тебе известно мое имя?
- Твое полное имя - Ремминер, что значит – Одинокая гора, и тебе дала его твоя мать, Белая Птица - Неррелинга, по имени места, где ты родился. А вороны Черной крепости звали тебя изгой.
Реми нахмурился еще сильней, глаза его блеснули зеленым.
- Черной крепости больше нет, остались лишь руины, в которых живет северный ветер. Своим свежим дыханием он развеет остатки темного колдовства. Нет больше воронов, что сеяли страх и ненависть. Нет чародейского бора, уничтожено заклятие, что погубило немало жизней… Но вернемся к тебе, девушка Эйфория. Кто рассказал тебе о моих именах?
- Ты, Реми. Ты рассказал мне о них, когда мы были с тобой в Благословенном краю у мьюми, накануне Ночи живых камней.
Реми окинул ее недоверчивым взглядом и усмехнулся:
- Что ж, тогда меня следовало назвать Реми-болтун. Впрочем, все это неважно. Так что тебе нужно?
- Ты, - сказала Эйфи едва сдерживая слезы, - Только ты.
- Вот как? – он вновь усмехнулся своей новой усмешкой, в которой было столько же тепла и радости, сколько в пронизывающем ноябрьском ветре. – Я думаю тебе здесь не место, девушка Эйфория. Ты должна уйти.
Тогда Эйфи сняла с шеи золотую цепочку с прямоугольной подвеской и протянула ее Реми.
- Возьми, - сказала она. – Я сохранила ее, как ты и просил. Ты помнишь, как отдал ее мне, когда мы прощались. Ты помнишь, как прочел мне стихи, что написаны здесь? Как просил меня сохранить ее до твоего возвращения. Она твоя, Реми.
Он, не торопясь, приблизился к ней, взял в руки цепочку и небрежно осмотрел ярко блестевшую на солнце подвеску, потом сказал равнодушно:
- Любопытная вещица, только очень горячая. Мне она не нужна, если хочешь, оставь ее себе. И я не знаю, о чем еще ты говоришь.
Он разжал пальцы и цепочка, блеснув золотой змейкой, скользнула с его ладони под ноги, в траву. А Реми снова отошел от девушки на несколько шагов. Эйфория с внезапно вспыхнувшей надеждой быстро нагнулась и подняла цепочку, ожидая почувствовать идущее от нее прежнее живое тепло, но ощутила пальцами уже привычную прохладу. Она разочаровано вздохнула.
- Знаешь, - сказала она с болью и горечью, - мне почему-то кажется, что раньше, когда волосы твои были черны как смоль, ты был темным снаружи, но светлым вот здесь, - и она приложила ладонь к своему сердцу, - А сейчас, ты снаружи светлый, и волосы твои сияют белизной, но внутри тебя темно.
- Это неправда, - в голосе его прозвенели сердитые нотки, темные брови гневно сдвинулись к переносице, а высокий, чистый лоб прорезала хмурая складка. Впрочем, уже через мгновение на лицо его вернулось прежнее холодное и безразличное выражение, лишь в омутной глубине глаз еще полыхали, угасая, сумрачные зеленые сполохи. Он произнес. – Добро и зло одинаково тяготят меня. Я свободен от необходимости выбирать между ними. Я служу только справедливости, а она не щадит никого. И она делает меня свободным. И на земле, и в небе я свободен. И мне все равно, что ты об этом думаешь, девушка Эйфория. Меня больше не трогают ничьи мнения. Я свободен от всего, что делает людей жалкими и слабыми: привязанность, ненависть, зависть, судьба, предначертание больше не имеют надо мной власти. Нет больше для меня ни боли, ни страха.
- И ни любви, ни тепла, ни радости? – спросила Эйфория, горестно вздохнув.
- Все это уже не имеет для меня значения, - решительно сказал он, посмотрел куда мимо нее и негромко присвистнул. Она обернулась, невольно вскрикнула и отшатнулась. Два огромных белых волка подошли неслышно и теперь стояли позади, низко опустив головы и оскалив грозные, внушительного размера клыки. Они пристально глядели на незваную гостью и в глубине их умных, внимательных глаз полыхало холодное, желтое пламя. Эйфория в испуге замерла, не смея пошевелиться под настороженным взглядом зверей.
- Не бойся, - произнес Реми. – Они не тронут тебя, пока я им не прикажу.
Волки обошли девушку и, приблизившись к Реми, словно преданные псы легли у его ног. Эйфория смотрела на него, и сердце ее терзала боль разочарования. У того, кто стоял напротив нее, была внешность Реми, кроме белоснежного цвета волос, были его жесты и походка, его глаза и голос. И в то же время, это был не Реми, будто кто-то взял и превратил его в это холодное, безразличное существо со взглядом от которого веяло стужей.
- Нет, - сказала она, наконец, глотая слезы. – Ты не он. Ты не Реми.
- Нет, я Реми, - возразил он рассеяно, словно думая о чем-то другом, более важном. – Но я не тот Реми, которого ты знала.
- А где тот? – в ее голосе явственно послышался вызов.
Он равнодушно пожал плечами и произнес:
- Я не знаю. Его больше нет… Отчего ты плачешь? Он был так важен для тебя? Почему?
- Потому что я люблю его, - крикнула Эйфория. Реми поморщился, а волки тихонько заурчали, но не пошевелились.
- Ты странная девушка, Эйфория, - сказал он ровным, безразличным голосом, но Эйфи показалось, что в глазах его при этом что-то мелькнуло, какой-то мгновенный отблеск, мелькнул и тут же погас. – Теперь уходи, возвращайся туда, откуда ты пришла, потому что ты пришла напрасно. Ник покажет тебе дорогу в долину. Прощай, девушка Эйфория, которой нужен другой Реми.
Он отвернулся от нее и ровной, легкой походкой зашагал прочь, поднимаясь вверх по склону, и волки двинулись вслед за ним, резвясь и подскакивая на ходу, словно молодые, игривые щенки. И почти тут же вокруг него начали вихриться снежинки, возникая прямо из воздуха, они окутывали Реми снежным плащом, пока из этого плаща не соткались огромные, сияющие крылья, и Эйфория увидела, как в небо стремительно взлетел большой белый ворон, оставляя за собой сверкающий след, словно тысячи морозных искр заблестели в воздухе. Пронзив серебряной молнией облака, он скрылся из глаз. А Эйфория обессиленно опустилась на траву и еще долго смотрела ему вслед.
Потом взгляд ее упал на большой серый камень, в подножии которого светились мелкие горные маки, покачивая красными, словно невинно пролитая кровь головками, и вздохнула.
- Ты знаешь, - раздался позади нее густой, рокочущий бас Ника Раста. – Иногда я замечаю, как он целыми ночами сидит возле этого камня. В темноте буквы немного светятся голубым, лунным светом. Я вижу, как он трогает рукой камень и надписи, потом замирает, словно спит с открытыми глазами, или о чем-то размышляет. О чем-то далеком. Если ты понимаешь, что я хочу сказать. Однажды я решился и спросил у него, кто здесь лежит. Он ответил, хотя обычно довольно неразговорчив и может ходить, не замечая тебя, или делая вид, что не замечает. Так вот, он ответил «мои родители». Тогда я снова спросил, о чем он думает, глядя на их могилу. И он сказал, что пытается воскресить в памяти их лица… Я просто хочу, чтобы ты поняла, если он не помнит лица тех, кто подарил ему жизнь, то неудивительно, что он не узнает и тебя.
Эйфория молча понурила голову, она была слишком расстроена и подавлена, чтобы говорить. Тогда Ник протянул ей руку, помог подняться и мягко сказал:
- Не грусти, жизнь полна разочарований, и в этом нет твоей вины. Пойдем в дом, я приготовил нам завтрак. И в отличие от Ранна - Снежного ворона, Ник Раст всегда рад гостям, особенно таким милым.
Кухня в доме на Одинокой горе оказалась такой же светлой и уютной, как и та комната, в которой Эйфория очнулась. Девушка сидела за большим сосновым столом, поверхность которого была тщательно вычищена и отливала шелковистым блеском. Перед ней стояла кружка с молоком, на тарелке лежал свежий хлеб, порезанный крупными кусками, козий сыр, еще влажный от рассола, и местное лакомство, сваренные в патоке орехи.
- Ешь, красавица, не стесняйся. Еда здесь простая, но вкусная, - подбадривал ее Ник. Сам он с большим аппетитом уплетал пастуший пирог, от которого Эйфи отказалась. И в самом деле, сыр просто таял во рту, оставляя ощущение острой творожной свежести, от хлеба шел такой сытный дух, что невозможно было удержаться, молоко было ледяным с отчетливым сливочным привкусом. Эйфории хватило несколько глотков, чтобы почувствовать прилив сил и бодрости, утро стало немного светлее и радостней. Все-таки и, это самое главное, Реми был жив, хоть и забыл ее совершенно. Тут Эйфория не удержалась и вздохнула, на лицо набежала тень и сердце сжалось от грусти. Но она постаралась взять себя в руки и благодарно улыбнулась Нику, который из большого глиняного кувшина заботливо подливал ей в кружку молока. Она чувствовала расположение к этому большому человеку с внешностью молотобойца и удивительно добрыми глазами. Ей хотелось расспросить его подробнее про Реми, но она не знала, как начать. И если бы Эйфория была чуть меньше озабочена собственными печалями, она бы давно заметила, что ее сотрапезник также изнывает от любопытства, бросая на нее частые взгляды, но не решается спросить, понимая всю деликатность темы. Наконец, с завтраком было покончено и видя, что девушка замерла и притихла, задумавшись о чем-то, Ник звучно хлопнул себя ладонями по коленям и произнес:
- Ну, что ж, Эйфория, пойду-ка я, пожалуй, седлать твою длинногривку. Как ее кличут-то?
- Лали, - не сразу откликнулась Эйфи. Она продолжала, неподвижно замерев, сидеть на стуле, глубоко погрузившись в размышления. Потом медленно подняла взгляд и тихо спросила:
- Как думаешь, Ник, если я попрошу его. Попрошу Реми, позволить мне остаться, он разрешит?
- Ох, я даже не знаю, что тебе ответить, - Ник с сомнением покачал головой. - Смотря в каком он будет настроении. Мне иногда кажется, что он и меня-то с трудом терпит. Обычно он никого не слушает и так же непредсказуем как погода в этих горах. А еще очень не любит, когда его слова не исполняют. Так что нам обоим может крепко не поздоровиться, но если ты готова рискнуть… Только прошу, не лги ему, он этого страсть как не любит.
- Нет-нет, что ты! Я не хочу его обманывать, Ник! И в мыслях не было, но и уйти я не могу. Не может быть, чтобы от того, прежнего Реми ничего не осталось, и я лишь хочу попытаться. Быть может, он меня вспомнит. Я готова рискнуть.
- Тогда, не грусти, Эйфория, мне почему-то кажется, что тебя трудно забыть.
Он дружески улыбнулся повеселевшей девушке. Ему очень хотелось, чтобы она погостила в горной хижине, где почти никто не бывал и порой, особенно по вечерам, Нику делалось довольно тоскливо от одиночества и царящей вокруг тишины. Тогда после падения Черной крепости и избавления из рабства, он отправился вслед за своим освободителем с одной упрямой мыслью быть ему полезным, чтобы хоть как-то отблагодарить за дарованные жизнь и свободу. Но не только это заставляло его настойчиво двигаться вслед за нирлунгами, что шли по следу Белого ворона, поднимаясь все выше и выше по склону Одинокой горы.
- Ты как будто знаешь его? – сказал он, продолжая тихонько покашливать в кулак.
- Что? – Эйфи совершенно забыла о его присутствии и, обернувшись, посмотрела на стоявшего перед ней мужчину невидящим взглядом, на ее бледном лице читались растерянность и волнение, сильное душевное волнение, от которого глаза ее ярко заблестели, и она не сразу овладела голосом. Ник повторил свой вопрос, и Эйфория кивнула. Почувствовав внезапную робость, она начала дрожать и, чтобы успокоиться, крепко обхватила себя руками, потом прошептала:
- Реми. Это же Реми. Или нет?
- Если хочешь поблагодарить его за спасение, лучше поторопись, пока он опять не улетел, – вывел ее из замешательства голос Ника. Он с большим интересом, все возраставшим любопытством и даже восхищением, рассматривал девушку, гадая, что могло связывать эту юную горожанку с Белым вороном. – Ранн редко заходит в дом и не любит посторонних. Но если вы знакомы, то, возможно, он тебя выслушает. Идем, я провожу тебя. Не бойся.
- Я не боюсь, - сказала Эйфория, стараясь сдержать дрожь от охватившего ее озноба. – Как ты его назвал?
- Ранн – Снежный ворон. Так его именуют горцы.
Они вышли на просторное крыльцо, и перед Эйфи открылась удивительной красоты картина: совсем близко, за краем поросшего густой зеленой травой склона, высились в блеске нового дня снежные громады гор, чьи вершины терялись в невозможной синеве неба, по которому плыли пышные, как шапки взбитых сливок, облака.
Реми стоял к ней спиной возле большого серого камня, на грубой, шершавой поверхности валуна были выбиты два имени. Этот камень установили на могиле его родителей местные охотники на диких коз, они же и похоронили истерзанные тела, когда вороны, забрав ребенка, убрались восвояси.
Эйфория в нерешительности остановилась в нескольких шагах от юноши и произнесла неуверенно вполголоса: «Реми». Он обернулся, глаза их встретились, и Эйфория поняла, зрение не обмануло ее, это был он. Это был Реми, только с волосами, словно выбеленными снегом, где мерцала одна серебряная прядь. Не помня себя от радости, в одно мгновение охватившей все ее существо, она хотела броситься к нему, обнять, чтобы, прижавшись к его груди, вновь услышать биение его сердца, почувствовать тепло его дыхания, и выплакать, наконец, всю печаль и боль, что тяжким грузом лежали у нее на душе. Но Реми быстро отступил назад, выставив руку в решительном, предостерегающем жесте и произнес повелительно и резко:
- Стой. Не подходи ко мне.
Она заметила ярко сверкнувшее на пальце его правой руки кольцо, будто из морозного, искристого инея. На девушку явственно дохнуло холодом, но охваченная сильным чувством, от которого кровь быстрей побежала по жилам, она не обратила на это внимания. На щеках ее заполыхал румянец, а на глазах выступили слезы.
- Реми, - произнесла она с мольбой. – Разве ты не узнаешь меня? Это же я, Эйфория.
- Эйфория? – он слегка нахмурился, помолчал, продолжая пристально рассматривать ее с задумчивым выражением на лице, потом произнес с неудовольствием. – Странно. Твое имя. Почему мне кажется, что оно что-то значит? Что-то важное... Но я не могу вспомнить что.
- Да, - сказала Эйфория с грустью, - когда-то оно действительно что-то значило для тебя.
Он, продолжая хмуриться, вновь оглядел ее чужим, холодным взглядом.
– Так что тебе нужно на моей горе, Эйфория? Ты знаешь, что сюда никому нет доступа? Почему ты не повернула назад, когда могла это сделать. Ты едва не погибла.
- Но ты спас меня.
Она вновь хотела приблизиться и сделала шаг, однако Реми предостерегающе поднял руку, и Эйфи послушно остановилась.
- Ты звала меня, – сказал он как-то неохотно и добавил строго. – Зачем? И откуда тебе известно мое имя?
- Твое полное имя - Ремминер, что значит – Одинокая гора, и тебе дала его твоя мать, Белая Птица - Неррелинга, по имени места, где ты родился. А вороны Черной крепости звали тебя изгой.
Реми нахмурился еще сильней, глаза его блеснули зеленым.
- Черной крепости больше нет, остались лишь руины, в которых живет северный ветер. Своим свежим дыханием он развеет остатки темного колдовства. Нет больше воронов, что сеяли страх и ненависть. Нет чародейского бора, уничтожено заклятие, что погубило немало жизней… Но вернемся к тебе, девушка Эйфория. Кто рассказал тебе о моих именах?
- Ты, Реми. Ты рассказал мне о них, когда мы были с тобой в Благословенном краю у мьюми, накануне Ночи живых камней.
Реми окинул ее недоверчивым взглядом и усмехнулся:
- Что ж, тогда меня следовало назвать Реми-болтун. Впрочем, все это неважно. Так что тебе нужно?
- Ты, - сказала Эйфи едва сдерживая слезы, - Только ты.
- Вот как? – он вновь усмехнулся своей новой усмешкой, в которой было столько же тепла и радости, сколько в пронизывающем ноябрьском ветре. – Я думаю тебе здесь не место, девушка Эйфория. Ты должна уйти.
Тогда Эйфи сняла с шеи золотую цепочку с прямоугольной подвеской и протянула ее Реми.
- Возьми, - сказала она. – Я сохранила ее, как ты и просил. Ты помнишь, как отдал ее мне, когда мы прощались. Ты помнишь, как прочел мне стихи, что написаны здесь? Как просил меня сохранить ее до твоего возвращения. Она твоя, Реми.
Он, не торопясь, приблизился к ней, взял в руки цепочку и небрежно осмотрел ярко блестевшую на солнце подвеску, потом сказал равнодушно:
- Любопытная вещица, только очень горячая. Мне она не нужна, если хочешь, оставь ее себе. И я не знаю, о чем еще ты говоришь.
Он разжал пальцы и цепочка, блеснув золотой змейкой, скользнула с его ладони под ноги, в траву. А Реми снова отошел от девушки на несколько шагов. Эйфория с внезапно вспыхнувшей надеждой быстро нагнулась и подняла цепочку, ожидая почувствовать идущее от нее прежнее живое тепло, но ощутила пальцами уже привычную прохладу. Она разочаровано вздохнула.
- Знаешь, - сказала она с болью и горечью, - мне почему-то кажется, что раньше, когда волосы твои были черны как смоль, ты был темным снаружи, но светлым вот здесь, - и она приложила ладонь к своему сердцу, - А сейчас, ты снаружи светлый, и волосы твои сияют белизной, но внутри тебя темно.
- Это неправда, - в голосе его прозвенели сердитые нотки, темные брови гневно сдвинулись к переносице, а высокий, чистый лоб прорезала хмурая складка. Впрочем, уже через мгновение на лицо его вернулось прежнее холодное и безразличное выражение, лишь в омутной глубине глаз еще полыхали, угасая, сумрачные зеленые сполохи. Он произнес. – Добро и зло одинаково тяготят меня. Я свободен от необходимости выбирать между ними. Я служу только справедливости, а она не щадит никого. И она делает меня свободным. И на земле, и в небе я свободен. И мне все равно, что ты об этом думаешь, девушка Эйфория. Меня больше не трогают ничьи мнения. Я свободен от всего, что делает людей жалкими и слабыми: привязанность, ненависть, зависть, судьба, предначертание больше не имеют надо мной власти. Нет больше для меня ни боли, ни страха.
- И ни любви, ни тепла, ни радости? – спросила Эйфория, горестно вздохнув.
- Все это уже не имеет для меня значения, - решительно сказал он, посмотрел куда мимо нее и негромко присвистнул. Она обернулась, невольно вскрикнула и отшатнулась. Два огромных белых волка подошли неслышно и теперь стояли позади, низко опустив головы и оскалив грозные, внушительного размера клыки. Они пристально глядели на незваную гостью и в глубине их умных, внимательных глаз полыхало холодное, желтое пламя. Эйфория в испуге замерла, не смея пошевелиться под настороженным взглядом зверей.
- Не бойся, - произнес Реми. – Они не тронут тебя, пока я им не прикажу.
Волки обошли девушку и, приблизившись к Реми, словно преданные псы легли у его ног. Эйфория смотрела на него, и сердце ее терзала боль разочарования. У того, кто стоял напротив нее, была внешность Реми, кроме белоснежного цвета волос, были его жесты и походка, его глаза и голос. И в то же время, это был не Реми, будто кто-то взял и превратил его в это холодное, безразличное существо со взглядом от которого веяло стужей.
- Нет, - сказала она, наконец, глотая слезы. – Ты не он. Ты не Реми.
- Нет, я Реми, - возразил он рассеяно, словно думая о чем-то другом, более важном. – Но я не тот Реми, которого ты знала.
- А где тот? – в ее голосе явственно послышался вызов.
Он равнодушно пожал плечами и произнес:
- Я не знаю. Его больше нет… Отчего ты плачешь? Он был так важен для тебя? Почему?
- Потому что я люблю его, - крикнула Эйфория. Реми поморщился, а волки тихонько заурчали, но не пошевелились.
- Ты странная девушка, Эйфория, - сказал он ровным, безразличным голосом, но Эйфи показалось, что в глазах его при этом что-то мелькнуло, какой-то мгновенный отблеск, мелькнул и тут же погас. – Теперь уходи, возвращайся туда, откуда ты пришла, потому что ты пришла напрасно. Ник покажет тебе дорогу в долину. Прощай, девушка Эйфория, которой нужен другой Реми.
Он отвернулся от нее и ровной, легкой походкой зашагал прочь, поднимаясь вверх по склону, и волки двинулись вслед за ним, резвясь и подскакивая на ходу, словно молодые, игривые щенки. И почти тут же вокруг него начали вихриться снежинки, возникая прямо из воздуха, они окутывали Реми снежным плащом, пока из этого плаща не соткались огромные, сияющие крылья, и Эйфория увидела, как в небо стремительно взлетел большой белый ворон, оставляя за собой сверкающий след, словно тысячи морозных искр заблестели в воздухе. Пронзив серебряной молнией облака, он скрылся из глаз. А Эйфория обессиленно опустилась на траву и еще долго смотрела ему вслед.
Потом взгляд ее упал на большой серый камень, в подножии которого светились мелкие горные маки, покачивая красными, словно невинно пролитая кровь головками, и вздохнула.
- Ты знаешь, - раздался позади нее густой, рокочущий бас Ника Раста. – Иногда я замечаю, как он целыми ночами сидит возле этого камня. В темноте буквы немного светятся голубым, лунным светом. Я вижу, как он трогает рукой камень и надписи, потом замирает, словно спит с открытыми глазами, или о чем-то размышляет. О чем-то далеком. Если ты понимаешь, что я хочу сказать. Однажды я решился и спросил у него, кто здесь лежит. Он ответил, хотя обычно довольно неразговорчив и может ходить, не замечая тебя, или делая вид, что не замечает. Так вот, он ответил «мои родители». Тогда я снова спросил, о чем он думает, глядя на их могилу. И он сказал, что пытается воскресить в памяти их лица… Я просто хочу, чтобы ты поняла, если он не помнит лица тех, кто подарил ему жизнь, то неудивительно, что он не узнает и тебя.
Эйфория молча понурила голову, она была слишком расстроена и подавлена, чтобы говорить. Тогда Ник протянул ей руку, помог подняться и мягко сказал:
- Не грусти, жизнь полна разочарований, и в этом нет твоей вины. Пойдем в дом, я приготовил нам завтрак. И в отличие от Ранна - Снежного ворона, Ник Раст всегда рад гостям, особенно таким милым.
Глава 8. Когда не помогают уговоры
Кухня в доме на Одинокой горе оказалась такой же светлой и уютной, как и та комната, в которой Эйфория очнулась. Девушка сидела за большим сосновым столом, поверхность которого была тщательно вычищена и отливала шелковистым блеском. Перед ней стояла кружка с молоком, на тарелке лежал свежий хлеб, порезанный крупными кусками, козий сыр, еще влажный от рассола, и местное лакомство, сваренные в патоке орехи.
- Ешь, красавица, не стесняйся. Еда здесь простая, но вкусная, - подбадривал ее Ник. Сам он с большим аппетитом уплетал пастуший пирог, от которого Эйфи отказалась. И в самом деле, сыр просто таял во рту, оставляя ощущение острой творожной свежести, от хлеба шел такой сытный дух, что невозможно было удержаться, молоко было ледяным с отчетливым сливочным привкусом. Эйфории хватило несколько глотков, чтобы почувствовать прилив сил и бодрости, утро стало немного светлее и радостней. Все-таки и, это самое главное, Реми был жив, хоть и забыл ее совершенно. Тут Эйфория не удержалась и вздохнула, на лицо набежала тень и сердце сжалось от грусти. Но она постаралась взять себя в руки и благодарно улыбнулась Нику, который из большого глиняного кувшина заботливо подливал ей в кружку молока. Она чувствовала расположение к этому большому человеку с внешностью молотобойца и удивительно добрыми глазами. Ей хотелось расспросить его подробнее про Реми, но она не знала, как начать. И если бы Эйфория была чуть меньше озабочена собственными печалями, она бы давно заметила, что ее сотрапезник также изнывает от любопытства, бросая на нее частые взгляды, но не решается спросить, понимая всю деликатность темы. Наконец, с завтраком было покончено и видя, что девушка замерла и притихла, задумавшись о чем-то, Ник звучно хлопнул себя ладонями по коленям и произнес:
- Ну, что ж, Эйфория, пойду-ка я, пожалуй, седлать твою длинногривку. Как ее кличут-то?
- Лали, - не сразу откликнулась Эйфи. Она продолжала, неподвижно замерев, сидеть на стуле, глубоко погрузившись в размышления. Потом медленно подняла взгляд и тихо спросила:
- Как думаешь, Ник, если я попрошу его. Попрошу Реми, позволить мне остаться, он разрешит?
- Ох, я даже не знаю, что тебе ответить, - Ник с сомнением покачал головой. - Смотря в каком он будет настроении. Мне иногда кажется, что он и меня-то с трудом терпит. Обычно он никого не слушает и так же непредсказуем как погода в этих горах. А еще очень не любит, когда его слова не исполняют. Так что нам обоим может крепко не поздоровиться, но если ты готова рискнуть… Только прошу, не лги ему, он этого страсть как не любит.
- Нет-нет, что ты! Я не хочу его обманывать, Ник! И в мыслях не было, но и уйти я не могу. Не может быть, чтобы от того, прежнего Реми ничего не осталось, и я лишь хочу попытаться. Быть может, он меня вспомнит. Я готова рискнуть.
- Тогда, не грусти, Эйфория, мне почему-то кажется, что тебя трудно забыть.
Он дружески улыбнулся повеселевшей девушке. Ему очень хотелось, чтобы она погостила в горной хижине, где почти никто не бывал и порой, особенно по вечерам, Нику делалось довольно тоскливо от одиночества и царящей вокруг тишины. Тогда после падения Черной крепости и избавления из рабства, он отправился вслед за своим освободителем с одной упрямой мыслью быть ему полезным, чтобы хоть как-то отблагодарить за дарованные жизнь и свободу. Но не только это заставляло его настойчиво двигаться вслед за нирлунгами, что шли по следу Белого ворона, поднимаясь все выше и выше по склону Одинокой горы.
