– Мы не устраивали свадьбу, просто расписались.
– Что ж, тогда выпьем за вас, – Артур подмигнул мне. – Супруга-то не будет против?
– Нет, что ты – она у меня просто волшебница.
ссылка на автора
Ольга Баумгертнер https://vk.com/baumgertner
Сергею не везло с самого утра. То, что он проспал (совсем немного, не фатально), можно было бы не принимать во внимание и быстро-быстро собраться, но кроссовки, промокшие вчера, почему-то не изволили высохнуть. Сунув в них электросушилку (нет бы с вечера!), он полетел на кухню. Здесь обнаружилось отсутствие кофе. Этот восхитительный горько-гадостный непременно-утренний наркотически-пробуждающий напиток был непременной (а порой единственной) частью его завтрака. И вот облом!
Осталась надежда на киоск возле метро. Там кофе так себе, но лучше, чем ничего… Кроссовки согрелись, но не более, а ждать было некогда.
Вылетая из подъезда и по неимоверной траектории заворачивая за угол, он зацепился рукавом за старую водосточную трубу. Сергей подозревал, что этот бесценный раритет хранился ДЭЗом, как дорогое наследство советского ЖЭКа. Рукав остался цел, но широкая полоса ржавчины украсила светлую ткань от локтя до плеча.
В вагоне метро от него шарахнулась какая-то дамочка в белом пальто, а пожилая тетка с большущим пакетом осуждающе покачала головой.
На работе, зафиксировав свое появление, Сергей попытался отчистить ржавчину в туалете. Но от воды пятно расплылось еще больше. Светочка, занимавшая стол напротив, жестко изрекла: «Только химчистка!»
Куртку было жалко, и обед пришлось потратить на ее спасение.
В химчистке с дурацким названием «Чистильон» молоденькая девочка осторожно потрогала пятно длинным расписным ногтем и настороженно спросила:
- Это кровь?
- «Чернила, - ответил он…» - невольно пробормотал Сергей.
- Чего? – удивленно переспросила та. О существовании песен Галича она, похоже, даже не подозревала.
- Ржавчина.
- Мария Семеновна, мы ржавчину берем? – крикнула приемщица куда-то в подсобку.
- Нет, щавелька закончилась, - донесся странный ответ.
Сергей снова выбрался под серое, совсем не весеннее небо, опасливо покосился на нависающие тучи, и решил все-таки потратить последние двадцать минут перерыва по назначению. Заскочив в попутное кафе, присел на свободное место напротив симпатичной девушки. И почему-то смутился, заметив ее внимательный взгляд на злополучное пятно.
Она, кажется, тоже смутилась и уткнулась в тарелку, слегка покраснев. Потом снова подняла глаза (карие, с густыми чуть подкрашенными ресницами), и спросила:
- Простите, это ржавчина? Я про пятно. На куртке.
- Да, - несколько удивленно ответил Сергей. И поспешно добавил: - Вот, ходил в химчистку, не берут.
- А вы хотели убрать это пятно? – в голосе незнакомки прозвучал какай-то непонятный интерес.
…Конечно, они познакомились. Настя работала в химической лаборатории, и вопрос о ржавчине не был случайным. Она разработала новое средство для удаления пятен, в том числе и от ржавчины. «Понимаете, ржавчина имеет такой состав, что въедается в ткань. Ее обычно выводят щавелевой кислотой, но от нее остаются белесые пятна. А я…» - горячо начала рассказывать девушка и, смутившись, покраснела. А Сергей смотрел на нее пристально, забыв и про обед, и про то, что перерыв вот-вот закончится…
Настя пообещала отчистить куртку. Несколько раз настойчиво повторив, что для нее это дополнительная возможность испытать свой препарат. Встречу назначили завтра, в пятницу, после рабочего дня. И Сергею было совершенно безразлично, справится ли с ржавчиной Настино средство.
Весь оставшийся день он то и дело вспоминал новую знакомую. И тихо радовался, что испачкался так удачно.
А возвращаясь домой, от полноты чувств хлопнул ладонью по той самой водосточной трубе. Да так, что сидящий на ней верхом маленький смуглый мальчишка подпрыгнул и чуть не свалился в лужу. Трепыхнулись небольшие крылышки, и задралась совершенно неподходящая для марта легкомысленная футболочка. Два пестрых перышка, кружась, опустились на мокрый асфальт.
Хорошо, что он был невидим…
ссылка на автора
Ирина Погонина https://vk.com/ipogonina59
Ольга Денисова
Smile.jpg
...Nun liebe Kinder gebt fein acht…1
Ветер бил по крыше сторожки большой еловой веткой, стучался в стекло и выдувал остатки тепла сквозь бревенчатые стены. Дымов не хотел топить, да и поздно было, но по такой погоде к утру пол покрылся бы инеем.
Наконец-то кончились эти бесконечные новогодние праздники, наконец-то уехали хозяева дачи. И их скандальные непросыхающие друзья, и дети-разбойники с барскими замашками, и лысая собачка хозяйки Жульетта, которой холодно при двадцати пяти градусах тепла и жарко при двадцати семи — именно в этом промежутке Дымову предписывалось поддерживать температуру в доме. Кончились нескончаемые фейерверки, убрались со двора три машины, такие дорогие, что мимо них страшно проходить — вдруг заденешь и поцарапаешь… Дымов наконец-то выключил богатую иллюминацию, которая мигала ночи напролет и не давала уснуть. Наконец-то выпустил собак во двор не в четыре утра, а в девять вечера, — он привык вставать рано, ночная жизнь была ему непонятна и мучительна.
Впрочем, спать Дымов не собирался — до первого экзамена оставалось всего полторы недели, а он сделал не все контрольные и написал не все рефераты. Днем модем работал совсем хило, приходилось сидеть ночами.
Лес за забором хмуро шумел, вековые ели гнулись под напором ветра и широко размахивали ветвями. Собаки, заслышавшие хлопок двери, подбежали к Дымову, виляя обрубками хвостов и преданно заглядывая в глаза. Хозяин считал их агрессивными и неуправляемыми, но к Дымову они были неизменно благосклонны, словно чувствовали профессиональное родство. Он выдал обоим по куску ливерной колбасы, после чего они с особенным рвением бросились облаивать забор со стороны шумного леса.
Дымов любил собак. И к волкодавам успел привязаться — может, для кого-то они и были свирепыми и опасными, но с ним вели себя как обычные собаки. И поиграть любили, и попрошайничали, и радовались его выходу во двор.
Он набрал охапку дров и вернулся в сторожку, плотно захлопнув двери. И сразу же, стоило только переступить порог, ему почудилось, что в его отсутствие что-то изменилось. Он свалил дрова перед печкой и огляделся. Ничего здесь измениться не могло, даже смотреть не стоило. Он и не запирался никогда — мимо собак мышь не проскочит, да и смешно как-то охраннику запираться. Но ощущение не проходило, и Дымов, вешая ватник на гвоздь, почему-то оглянулся…
Это из-за ветра… И ветка по крыше стучит… И холодно еще, неуютно.
Дымов присел на низкий табурет перед печкой, собираясь выгребать золу. Вообще-то его считали человеком нечувствительным, бесстрастным, а в армии прозвали «горячим финским парнем», из-за его всегдашней невозмутимости и неторопливости, хотя родство с финнами Дымов имел весьма отдаленное, его предки были поморами. Он легко переносил одиночество и даже предпочитал его шуму и суете, обязательно сопровождавшим присутствие других людей. И, конечно, не боялся ночевать в сторожке один, и не думал бы об этом, если бы слишком часто не слышал вопроса, не страшно ли ему, когда все уезжают. Спрашивали обычно женщины. И сегодня спросили тоже — дети, двое сыновей хозяина и гостившая в доме девочка. Сперва они подглядывали, как Дымов чистит дорожки, и шептались, а потом старший, Кирилл, подошел и с очень хитрым видом спросил:
— Вадик, а ты совсем не боишься тут один ночевать?
— Совсем, — ответил Дымов не разгибаясь.
— Да нет, я не про бандитов. С ружьем чего бояться…
У Дымова не было лицензии частного охранника, но хозяин сделал ему охотничью лицензию и купил неплохой карабин. С тех пор мальчишек как магнитом тянуло в сторожку — посмотреть ружье. Дымова же раздражало вторжение на его территорию — единственное место, где он мог на время укрыться от суеты и назойливости гостей и хозяев. Впрочем, он никогда не забывал, что ни сторожка, ни ружье ему не принадлежат.
— Я про другое… — продолжил Кирилл, не дождавшись от Дымова ответа. — Я про призраков там… Про вампиров… Кого из ружья убить нельзя.
— Нет, вампиров я тоже не боюсь.
— Совсем? Нисколечко?
— Нисколечко.
— Слушай, — помолчав, сказал Кирилл, — а можно мы тогда у тебя в сторожке одну картинку повесим? Нам очень надо.
Дымов поморщился. Еще он любил чистоту, а дети шлепали по половикам в сапогах, даже не вытирали ноги у входа.
— Повесьте, раз надо.
Что-то про картинку он уже слышал в этот день, родители девочки ругались с хозяевами. Детей утром нашли спящими в одной кровати на троих и расценили это как проявление сексуальности, хотя все трое уверяли, что им просто было страшно из-за картинки. Дымов не прислушивался нарочно, но родители орали на весь дом, когда он возился с насосом. За хлопотным отъездом о картинке он успел забыть.
Пушистая зола с мягким стуком падала в жестяной поддон, взвиваясь облачками белой пыли. Дымов снова почувствовал навязчивое желание оглядеться — и тут понял, что? изменилось: не работало радио. Когда он выходил за дровами, приемник потихоньку что-то наигрывал. Он не стал подниматься: неторопливо нарвал бересты с полешек, уложил в топке дрова, подмел мусор и, только когда растопил печку, подошел к приемнику и пошевелил вилку в розетке. Музыка заиграла снова, но стоило отпустить руку, приемник замолчал. Ничего удивительного — вилка была ненадежная, разболтанная. Дымов слегка погнул ей рожки, и приемник стал работать лучше прежнего.
В печке загудел огонь, зашумела вода в чайнике, и непогода за окном перестала тревожить, даже наоборот, добавила вечеру уюта и покоя. Дымов поужинал вермишелью с сосисками и, чтобы не уснуть за ноутбуком, выпил чашку крепкого кофе.
Письменного стола в сторожке не предусматривалось, только небольшой кухонный, и Дымов, приученный не работать там же, где ест, просто пересел на другую его сторону, лицом к стене со старым потрескавшимся зеркалом.
Вот тогда он и увидел «картинку», которую дети повесили ему на стену. В зеркале. И даже усмехнулся про себя: smile dog, «смертельный файл» — знаменитая на весь Интернет улыбка хаски, он видел ее еще в армии и уже тогда посмеивался над теми, кто забивает себе голову подобной ерундой. Но детям простительно. Спастись от хаски можно, только распространяя ее портрет среди других людей, вот они и «распространили».
— По-моему, все это полная чушь. Я вообще не вижу смысла в этой проверке. — Человек в синем свитере ритмично постукивал карандашом по столу, рассматривая изображение с веб-камеры.
— Я так и сказал твоему начальству. Мне ответили: «Береженого бог бережет».
— Я думаю, два-три случая еще отследят, и если никаких эксцессов не будет, плюнут.
— А если будет? — настороженно спросил его собеседник.
— А если будет, то и проверять начнут по-другому, как следует. Хотя по мне, нечего там проверять… Знаю я все про эти смертельные файлы. Детский сад,
— ответил человек в синем свитере.
— Это из-за того японского мультика, который приступы эпилепсии вызывал. Тогда поначалу тоже никто не верил, что это по-настоящему опасно, смеялись только. Теперь на воду дуют.
Человек в свитере помолчал и продолжил:
— Хороший испытуемый попался… Уравновешенный, флегматичный и, похоже, без особенного воображения.
— Не обольщайся. Этот тип людей внушению как раз очень подвержен. В толпе цыганки выбирают именно таких.
— Не думаю, что этот Вадик хоть чем-то похож на рефлексирующего эмобоя. А то ударился бы в истерику, и доказывай потом, что это самовнушение.
Дымов добросовестно составил план реферата. Ночью, пока работает модем, надо набирать как можно больше материала, а вычитывать его можно и днем, когда не будет клонить в сон. Но Дымов так не мог, хотя и сам понимал, что слишком много времени тратит на ерунду — никто его реферат читать не станет. От шевелящихся по сайтам грудей, животов и задниц рябило в глазах, так же как от обширных бессмысленных текстов, и время от времени он поднимал взгляд на стену, видел в зеркале себя и довольную глупую морду хаски — ночного кошмара впечатлительных девушек.
— Что смотришь, уродище? — Дымов подмигнул порождению фотошопа. — Сожрать меня хочешь?
Вообще-то по сравнению с двумя волкодавами хаски не казалась опасным зверем, несмотря на преувеличенные зубы. Дымов живо представил себе не картинку, а настоящую собаку за спиной, — это показалось ему неприятным, захотелось оглянуться, но он удержался. Маленькие, неестественно высоко и близко посаженные глазки не мигая глядели из зеркала, и от этого навязчивого взгляда начала болеть голова. Впрочем, от ночных посиделок за монитором у Дымова всегда болела голова… И от кофе на ночь тоже.
Он зевнул и вернулся к реферату, заставляя себя думать о науке культурологии. Хаски продолжала смотреть из зеркала не мигая, наглая и уверенная в своей значительности. Подумалось, что она терпелива и спешить ей некуда.
Не меньше часа Дымов вчитывался в умные бессодержательные слова готовых рефератов, тщетно стараясь сосредоточиться и понять, что же этими словами сказано. Нарисованная собака мешала сосредоточиться. Он намеренно не поднимал глаз, но и боковым зрением ловил пронзительный плотоядный взгляд. И смотрела собака не только в лицо, но и в спину. Боль поднималась в голову от позвоночника, стучалась в затылок и давила на глаза изнутри.
И стоило только поймать хоть какую-то полезную мысль в грудах словесного мусора, хоть немного продвинуться в работе, как в голове тут же вспыхивало: хаски! Дымов морщился, кривил губы, тщетно пытаясь посмеяться над самим собой, и с трудом возвращался к делу.
От печки давно струилось спокойное и приветливое тепло, но он никак не мог согреться — то ли простыл днем на ветру, то ли в сторожке в самом деле было холодно. Настоящий жар печка отдает потом, когда закрыта труба…
Огонь уже не гудел, и пора было поворошить угли и прибавить два-три полешка, но стоило подумать об этом, как между висков что-то больно лопалось: хаски! Словно неподвижность была залогом безопасности, а стоило подняться…
Дымов фыркнул и поднялся, нарочно поглядев на картинку, — взгляд хаски окатил его холодом, неподвижная глумливая улыбка пообещала продолжение…
Просто ночь не его время. Ночью в голову всегда лезут глупости, и жизнь, такая простая днем, превращается в сплетение сна и реальности. И ветка стучит по крыше… Дымов достал из буфета две таблетки анальгина и запил их, зачерпнув воды ковшиком, — вода была ледяной, несмотря на то что принес он ведра еще утром. Хаски смотрела с улыбкой: ну-ну…
— Что скажешь, психолог? — спросил человек в синем свитере.
— Я не психолог, я психиатр, — сквозь зубы проворчал его товарищ — по-видимому, не в первый раз. — По-моему, эта картинка ему до лампочки.
— А зачем он пил таблетки?
— Он пил что-то очень дешевое, анальгин или аспирин. Может, голова у него болит — погляди, он же того и гляди уснет. Я вчера, то есть сегодня, в шесть утра спать ложился, а он в это время уже встал.
– Что ж, тогда выпьем за вас, – Артур подмигнул мне. – Супруга-то не будет против?
– Нет, что ты – она у меня просто волшебница.
ссылка на автора
Ольга Баумгертнер https://vk.com/baumgertner
Глава 29. Ирина Погонина. Ржавчина
Сергею не везло с самого утра. То, что он проспал (совсем немного, не фатально), можно было бы не принимать во внимание и быстро-быстро собраться, но кроссовки, промокшие вчера, почему-то не изволили высохнуть. Сунув в них электросушилку (нет бы с вечера!), он полетел на кухню. Здесь обнаружилось отсутствие кофе. Этот восхитительный горько-гадостный непременно-утренний наркотически-пробуждающий напиток был непременной (а порой единственной) частью его завтрака. И вот облом!
Осталась надежда на киоск возле метро. Там кофе так себе, но лучше, чем ничего… Кроссовки согрелись, но не более, а ждать было некогда.
Вылетая из подъезда и по неимоверной траектории заворачивая за угол, он зацепился рукавом за старую водосточную трубу. Сергей подозревал, что этот бесценный раритет хранился ДЭЗом, как дорогое наследство советского ЖЭКа. Рукав остался цел, но широкая полоса ржавчины украсила светлую ткань от локтя до плеча.
В вагоне метро от него шарахнулась какая-то дамочка в белом пальто, а пожилая тетка с большущим пакетом осуждающе покачала головой.
На работе, зафиксировав свое появление, Сергей попытался отчистить ржавчину в туалете. Но от воды пятно расплылось еще больше. Светочка, занимавшая стол напротив, жестко изрекла: «Только химчистка!»
Куртку было жалко, и обед пришлось потратить на ее спасение.
В химчистке с дурацким названием «Чистильон» молоденькая девочка осторожно потрогала пятно длинным расписным ногтем и настороженно спросила:
- Это кровь?
- «Чернила, - ответил он…» - невольно пробормотал Сергей.
- Чего? – удивленно переспросила та. О существовании песен Галича она, похоже, даже не подозревала.
- Ржавчина.
- Мария Семеновна, мы ржавчину берем? – крикнула приемщица куда-то в подсобку.
- Нет, щавелька закончилась, - донесся странный ответ.
Сергей снова выбрался под серое, совсем не весеннее небо, опасливо покосился на нависающие тучи, и решил все-таки потратить последние двадцать минут перерыва по назначению. Заскочив в попутное кафе, присел на свободное место напротив симпатичной девушки. И почему-то смутился, заметив ее внимательный взгляд на злополучное пятно.
Она, кажется, тоже смутилась и уткнулась в тарелку, слегка покраснев. Потом снова подняла глаза (карие, с густыми чуть подкрашенными ресницами), и спросила:
- Простите, это ржавчина? Я про пятно. На куртке.
- Да, - несколько удивленно ответил Сергей. И поспешно добавил: - Вот, ходил в химчистку, не берут.
- А вы хотели убрать это пятно? – в голосе незнакомки прозвучал какай-то непонятный интерес.
…Конечно, они познакомились. Настя работала в химической лаборатории, и вопрос о ржавчине не был случайным. Она разработала новое средство для удаления пятен, в том числе и от ржавчины. «Понимаете, ржавчина имеет такой состав, что въедается в ткань. Ее обычно выводят щавелевой кислотой, но от нее остаются белесые пятна. А я…» - горячо начала рассказывать девушка и, смутившись, покраснела. А Сергей смотрел на нее пристально, забыв и про обед, и про то, что перерыв вот-вот закончится…
Настя пообещала отчистить куртку. Несколько раз настойчиво повторив, что для нее это дополнительная возможность испытать свой препарат. Встречу назначили завтра, в пятницу, после рабочего дня. И Сергею было совершенно безразлично, справится ли с ржавчиной Настино средство.
Весь оставшийся день он то и дело вспоминал новую знакомую. И тихо радовался, что испачкался так удачно.
А возвращаясь домой, от полноты чувств хлопнул ладонью по той самой водосточной трубе. Да так, что сидящий на ней верхом маленький смуглый мальчишка подпрыгнул и чуть не свалился в лужу. Трепыхнулись небольшие крылышки, и задралась совершенно неподходящая для марта легкомысленная футболочка. Два пестрых перышка, кружась, опустились на мокрый асфальт.
Хорошо, что он был невидим…
ссылка на автора
Ирина Погонина https://vk.com/ipogonina59
Глава 30.
Ольга Денисова
Smile.jpg
...Nun liebe Kinder gebt fein acht…1
Ветер бил по крыше сторожки большой еловой веткой, стучался в стекло и выдувал остатки тепла сквозь бревенчатые стены. Дымов не хотел топить, да и поздно было, но по такой погоде к утру пол покрылся бы инеем.
Наконец-то кончились эти бесконечные новогодние праздники, наконец-то уехали хозяева дачи. И их скандальные непросыхающие друзья, и дети-разбойники с барскими замашками, и лысая собачка хозяйки Жульетта, которой холодно при двадцати пяти градусах тепла и жарко при двадцати семи — именно в этом промежутке Дымову предписывалось поддерживать температуру в доме. Кончились нескончаемые фейерверки, убрались со двора три машины, такие дорогие, что мимо них страшно проходить — вдруг заденешь и поцарапаешь… Дымов наконец-то выключил богатую иллюминацию, которая мигала ночи напролет и не давала уснуть. Наконец-то выпустил собак во двор не в четыре утра, а в девять вечера, — он привык вставать рано, ночная жизнь была ему непонятна и мучительна.
Впрочем, спать Дымов не собирался — до первого экзамена оставалось всего полторы недели, а он сделал не все контрольные и написал не все рефераты. Днем модем работал совсем хило, приходилось сидеть ночами.
Лес за забором хмуро шумел, вековые ели гнулись под напором ветра и широко размахивали ветвями. Собаки, заслышавшие хлопок двери, подбежали к Дымову, виляя обрубками хвостов и преданно заглядывая в глаза. Хозяин считал их агрессивными и неуправляемыми, но к Дымову они были неизменно благосклонны, словно чувствовали профессиональное родство. Он выдал обоим по куску ливерной колбасы, после чего они с особенным рвением бросились облаивать забор со стороны шумного леса.
Дымов любил собак. И к волкодавам успел привязаться — может, для кого-то они и были свирепыми и опасными, но с ним вели себя как обычные собаки. И поиграть любили, и попрошайничали, и радовались его выходу во двор.
Он набрал охапку дров и вернулся в сторожку, плотно захлопнув двери. И сразу же, стоило только переступить порог, ему почудилось, что в его отсутствие что-то изменилось. Он свалил дрова перед печкой и огляделся. Ничего здесь измениться не могло, даже смотреть не стоило. Он и не запирался никогда — мимо собак мышь не проскочит, да и смешно как-то охраннику запираться. Но ощущение не проходило, и Дымов, вешая ватник на гвоздь, почему-то оглянулся…
Это из-за ветра… И ветка по крыше стучит… И холодно еще, неуютно.
Дымов присел на низкий табурет перед печкой, собираясь выгребать золу. Вообще-то его считали человеком нечувствительным, бесстрастным, а в армии прозвали «горячим финским парнем», из-за его всегдашней невозмутимости и неторопливости, хотя родство с финнами Дымов имел весьма отдаленное, его предки были поморами. Он легко переносил одиночество и даже предпочитал его шуму и суете, обязательно сопровождавшим присутствие других людей. И, конечно, не боялся ночевать в сторожке один, и не думал бы об этом, если бы слишком часто не слышал вопроса, не страшно ли ему, когда все уезжают. Спрашивали обычно женщины. И сегодня спросили тоже — дети, двое сыновей хозяина и гостившая в доме девочка. Сперва они подглядывали, как Дымов чистит дорожки, и шептались, а потом старший, Кирилл, подошел и с очень хитрым видом спросил:
— Вадик, а ты совсем не боишься тут один ночевать?
— Совсем, — ответил Дымов не разгибаясь.
— Да нет, я не про бандитов. С ружьем чего бояться…
У Дымова не было лицензии частного охранника, но хозяин сделал ему охотничью лицензию и купил неплохой карабин. С тех пор мальчишек как магнитом тянуло в сторожку — посмотреть ружье. Дымова же раздражало вторжение на его территорию — единственное место, где он мог на время укрыться от суеты и назойливости гостей и хозяев. Впрочем, он никогда не забывал, что ни сторожка, ни ружье ему не принадлежат.
— Я про другое… — продолжил Кирилл, не дождавшись от Дымова ответа. — Я про призраков там… Про вампиров… Кого из ружья убить нельзя.
— Нет, вампиров я тоже не боюсь.
— Совсем? Нисколечко?
— Нисколечко.
— Слушай, — помолчав, сказал Кирилл, — а можно мы тогда у тебя в сторожке одну картинку повесим? Нам очень надо.
Дымов поморщился. Еще он любил чистоту, а дети шлепали по половикам в сапогах, даже не вытирали ноги у входа.
— Повесьте, раз надо.
Что-то про картинку он уже слышал в этот день, родители девочки ругались с хозяевами. Детей утром нашли спящими в одной кровати на троих и расценили это как проявление сексуальности, хотя все трое уверяли, что им просто было страшно из-за картинки. Дымов не прислушивался нарочно, но родители орали на весь дом, когда он возился с насосом. За хлопотным отъездом о картинке он успел забыть.
Пушистая зола с мягким стуком падала в жестяной поддон, взвиваясь облачками белой пыли. Дымов снова почувствовал навязчивое желание оглядеться — и тут понял, что? изменилось: не работало радио. Когда он выходил за дровами, приемник потихоньку что-то наигрывал. Он не стал подниматься: неторопливо нарвал бересты с полешек, уложил в топке дрова, подмел мусор и, только когда растопил печку, подошел к приемнику и пошевелил вилку в розетке. Музыка заиграла снова, но стоило отпустить руку, приемник замолчал. Ничего удивительного — вилка была ненадежная, разболтанная. Дымов слегка погнул ей рожки, и приемник стал работать лучше прежнего.
В печке загудел огонь, зашумела вода в чайнике, и непогода за окном перестала тревожить, даже наоборот, добавила вечеру уюта и покоя. Дымов поужинал вермишелью с сосисками и, чтобы не уснуть за ноутбуком, выпил чашку крепкого кофе.
Письменного стола в сторожке не предусматривалось, только небольшой кухонный, и Дымов, приученный не работать там же, где ест, просто пересел на другую его сторону, лицом к стене со старым потрескавшимся зеркалом.
Вот тогда он и увидел «картинку», которую дети повесили ему на стену. В зеркале. И даже усмехнулся про себя: smile dog, «смертельный файл» — знаменитая на весь Интернет улыбка хаски, он видел ее еще в армии и уже тогда посмеивался над теми, кто забивает себе голову подобной ерундой. Но детям простительно. Спастись от хаски можно, только распространяя ее портрет среди других людей, вот они и «распространили».
— По-моему, все это полная чушь. Я вообще не вижу смысла в этой проверке. — Человек в синем свитере ритмично постукивал карандашом по столу, рассматривая изображение с веб-камеры.
— Я так и сказал твоему начальству. Мне ответили: «Береженого бог бережет».
— Я думаю, два-три случая еще отследят, и если никаких эксцессов не будет, плюнут.
— А если будет? — настороженно спросил его собеседник.
— А если будет, то и проверять начнут по-другому, как следует. Хотя по мне, нечего там проверять… Знаю я все про эти смертельные файлы. Детский сад,
— ответил человек в синем свитере.
— Это из-за того японского мультика, который приступы эпилепсии вызывал. Тогда поначалу тоже никто не верил, что это по-настоящему опасно, смеялись только. Теперь на воду дуют.
Человек в свитере помолчал и продолжил:
— Хороший испытуемый попался… Уравновешенный, флегматичный и, похоже, без особенного воображения.
— Не обольщайся. Этот тип людей внушению как раз очень подвержен. В толпе цыганки выбирают именно таких.
— Не думаю, что этот Вадик хоть чем-то похож на рефлексирующего эмобоя. А то ударился бы в истерику, и доказывай потом, что это самовнушение.
Дымов добросовестно составил план реферата. Ночью, пока работает модем, надо набирать как можно больше материала, а вычитывать его можно и днем, когда не будет клонить в сон. Но Дымов так не мог, хотя и сам понимал, что слишком много времени тратит на ерунду — никто его реферат читать не станет. От шевелящихся по сайтам грудей, животов и задниц рябило в глазах, так же как от обширных бессмысленных текстов, и время от времени он поднимал взгляд на стену, видел в зеркале себя и довольную глупую морду хаски — ночного кошмара впечатлительных девушек.
— Что смотришь, уродище? — Дымов подмигнул порождению фотошопа. — Сожрать меня хочешь?
Вообще-то по сравнению с двумя волкодавами хаски не казалась опасным зверем, несмотря на преувеличенные зубы. Дымов живо представил себе не картинку, а настоящую собаку за спиной, — это показалось ему неприятным, захотелось оглянуться, но он удержался. Маленькие, неестественно высоко и близко посаженные глазки не мигая глядели из зеркала, и от этого навязчивого взгляда начала болеть голова. Впрочем, от ночных посиделок за монитором у Дымова всегда болела голова… И от кофе на ночь тоже.
Он зевнул и вернулся к реферату, заставляя себя думать о науке культурологии. Хаски продолжала смотреть из зеркала не мигая, наглая и уверенная в своей значительности. Подумалось, что она терпелива и спешить ей некуда.
Не меньше часа Дымов вчитывался в умные бессодержательные слова готовых рефератов, тщетно стараясь сосредоточиться и понять, что же этими словами сказано. Нарисованная собака мешала сосредоточиться. Он намеренно не поднимал глаз, но и боковым зрением ловил пронзительный плотоядный взгляд. И смотрела собака не только в лицо, но и в спину. Боль поднималась в голову от позвоночника, стучалась в затылок и давила на глаза изнутри.
И стоило только поймать хоть какую-то полезную мысль в грудах словесного мусора, хоть немного продвинуться в работе, как в голове тут же вспыхивало: хаски! Дымов морщился, кривил губы, тщетно пытаясь посмеяться над самим собой, и с трудом возвращался к делу.
От печки давно струилось спокойное и приветливое тепло, но он никак не мог согреться — то ли простыл днем на ветру, то ли в сторожке в самом деле было холодно. Настоящий жар печка отдает потом, когда закрыта труба…
Огонь уже не гудел, и пора было поворошить угли и прибавить два-три полешка, но стоило подумать об этом, как между висков что-то больно лопалось: хаски! Словно неподвижность была залогом безопасности, а стоило подняться…
Дымов фыркнул и поднялся, нарочно поглядев на картинку, — взгляд хаски окатил его холодом, неподвижная глумливая улыбка пообещала продолжение…
Просто ночь не его время. Ночью в голову всегда лезут глупости, и жизнь, такая простая днем, превращается в сплетение сна и реальности. И ветка стучит по крыше… Дымов достал из буфета две таблетки анальгина и запил их, зачерпнув воды ковшиком, — вода была ледяной, несмотря на то что принес он ведра еще утром. Хаски смотрела с улыбкой: ну-ну…
— Что скажешь, психолог? — спросил человек в синем свитере.
— Я не психолог, я психиатр, — сквозь зубы проворчал его товарищ — по-видимому, не в первый раз. — По-моему, эта картинка ему до лампочки.
— А зачем он пил таблетки?
— Он пил что-то очень дешевое, анальгин или аспирин. Может, голова у него болит — погляди, он же того и гляди уснет. Я вчера, то есть сегодня, в шесть утра спать ложился, а он в это время уже встал.
