— Егерь! — крикнул он, оглядываясь по сторонам. Ответа не последовало. Парень еще несколько раз оглянулся, но, кроме кучи трупов, в которых он сейчас копался, груды мусора и шлейфов крови, ничего не увидел. Сославшись на то, что перевозчик пошел по «делам», он продолжил мародерство.
У старичка, мирно лежащего в крайнем углу комнаты, Даня забрал обрез охотничьего ружья. В карманах у дедушки обнаружилось пару десятков патронов, пачка недокуренных сигарет и зажигалка. Не густо.
По итогам карманы дешевенького комбинезона пополнились несколькими пачками патронов для дробовика, пистолета и автоматов, парой-тройкой аптечек, несколькими медицинскими бинтами и двумя пачками таблеток активированного угля. Консервы и помятую фляжку с водой Даня распихал по карманам — рюкзак лежал в Кразе.
— Егерь! — снова крикнул парень, заглянув в комнату, где еще тлел костер.
Но кавказца не было — он спустился на первый этаж.
Там он осматривал закрытые двери. Часть из них прогнила и попасть внутрь не составляло труда, но другая была крепко забаррикадирована и прикрыта огромными замками, похожие на тот, что висел у входа на второй этаж. Хлипкие конструкции он открывал без труда, но за баррикады без ключа было не попасть.
«Неплохо, — думал Егерь, лениво перебирая ногами, — через такую защиту только с гранатой наперевес. Бандиты точно сюда не добрались, но и нам ход закрыт. Ключа нигде не сыскать…»
Он нырнул в очередную комнату и вздохнул — мародеры вычистили все, что можно и нельзя, оставив комнату совершенно пустой.
— Потрудились засранцы… — буркнул кавказец и вышел.
В конце коридора осталась единственная комната. Вместо старых деревянных стен стояли монолитные бетонные плиты, а в проеме красовалась массивная стальная дверь. Она была крепким щитом на пути к основному складу. Там наверняка хранились основные припасы сталкеров.
— Умно, Вить, умно… — сказал Егерь, осматривая конструкцию.
Стукнув по ней пару раз, он заметил, как та немного двинулась.
Он вдруг почувствовал странный дискомфорт. Словно скребком по мозгу прошлись. Сердце сжалось, заставив перевозчика остановиться.
«Не инфаркт часом…» — усмехнулся он, ощупывая грудь. Только сейчас, опустив взгляд к полу, он увидел небольшой шлейф крови. Еще свежей.
Кавказец потер багровое пятно и еще раз удостоверился в выводах. За дверью кто-то был. Он было потянулся за оружием, но смекнул: какой смысл бандитам прятаться за дверью, если они и так тут хозяйничали? Неужели… — значит некто еще внутри.
Егерь навалился всем своим весом на конструкцию. Дверь упиралась в какую-то преграду. Но с каждой толчком она отходила назад. Наконец, образовался проем, достаточный для того, чтобы перевозчик протиснулся.
Оказавшись внутри он огляделся.
Комната такая же, как и прочие, разница лишь в том, что сталкеры переоборудовали ее под склад.
Редкие вспышки молний разгоняли тени.
Сердце сжималось еще сильней. Перевозчик ловким движением включил налобный фонарик. Лучик света заскользил по мрачным силуэтам.
На больших самодельных стеллажах, ютились с десяток аккуратных, металлических, еще довоенных ящиков, к каждому из которых была приклеена бумажка: «5x45» «7x62» и т.д. Дальше, скрытые от внимательного взгляда, под полками, стояли длинные деревянные ящики, откуда виднелись дула калашей, пистолетов и связки патронов к ним. Где-то меж плотно составленных контейнеров с боеприпасами, лежали небольшие блокнотики, испещренные вычислениями.
К окну была приварена здоровая, железная, уже проржавевшая решетка, похожая на ту, что раньше использовали в тюрьмах.
— Вот дела… Это же надо какой клондайк он себе забабахал… — протянул Егерь, медленно переступая с ноги на ногу.
Он было развернулся к полкам, как вдруг услышал вздохи. Позади, подле окна, кто-то сдавленно, противно хрипел.
Фонарик скользнул по истесанным шрамами стенам, юркнул мимо огромных полок и, наконец, поймал силуэт незнакомца. Он, сгорбившись, сидел справа от окна, прямо в углу, опустив голову на грудь. Руками он обхватил живот. По полу медленно расползалось темно-красное пятно. Невдалеке валялась опустошенная, запотевшая бутылка водки.
Егерь не спеша приблизился к умирающему. Одет тот был в старый, черный полицейский бронежилет, прикрытый серым плащом. На нем развелось несколько десятка, саморучно пришитых из чего было можно карманов, несколько ремней плотно стягивали грудь. Рукава были вздернуты до локтей, а изрезанные, обтянутые сеткой морщин руки были плотно связаны, давно почерневшими эластичными бинтами. На шее виднелся черный, неровно выполненный крест. Егеря передернуло.
— Ром? — спросил он, склонившись к телу, — Ты ведь, да?
Тот не ответил, лишь изнеможенно хрипел.
Кавказец приподнял голову и устало вздохнул — это был Ром. Небольшая, бородка, пропитое, покрытое вдоль и поперек морщинами и ссадинами, некрасивое, морщинистое, округлое лицо, с небольшим носом. Маленькие, сверкающие медным блеском глаза. Точно он. Егерь еще раз смерил его взглядом. Тот был и телом и ростом меньше перевозчика.
— Да, что-то ты не выглядишь на 46… — грустно улыбнулся кавказец и присел рядом.
И действительно: за это время Ром сильно изменился и сейчас, представлял лишь пародию на себя прошлого. Видимо, алкоголь сделал свое дело.
— А я то надеялся потрепаться с тобой за жизнь… Выходит, один я остался. Артема тоже… Убили.
Ром немного дернулся, попытавшись приподнять голову.
— Тихо-тихо, брат. — успокоил товарища кавказец, — Теперь тебе торопиться некуда…
Кровь тихо вытекала из пробитых пулей ран на животе, руки Рома, испачканные в липкой субстанции, уже не могли остановить ее. Егерь не мог помочь.
Вдруг, издав предсмертный хрип, схожий с воем раненого волка, сталкер положил руку на плечо кавказца. И поднял голову. Из чернеющих глаз, шли слезы.
— Держи… — прохрипел Ром, протягивая черный, острый медвежий коготь, прикрытый оберегом из белой звериной шерсти… — Ты прости, Дамир… Что не приехал… — хрипя, плюясь кровью, протянул Ром. — Прости…
Кавказец вздохнул.
— И ты прости, Вить... И ты прости.
Он в последний раз обнял старого друга.
1
Ночь смыкала горизонт. Луна понемногу восходила на свой небесный трон, разбрасываясь бледными, безжизненными лучами приглушенного света. Черные нагромождения туч услужливо расступались перед своей королевой. Где-то там, далеко, блестели сотнями точек звезды, отдаленные от людских проблем миллионами световых лет. Дождь, что неутомимо лил весь день, наконец, стих. Ветер неспешно покачивал макушки стоящих колоссов-тополей, устремившихся своими пестрыми верхушками к небу.
Путники стояли над огромной, чернеющей десятками тел, полосой, вытянутой вдоль ограды здания. Бок о бок лежа с обгоревшими деревьями, мертвецы, наконец, обрели покой. Все, аккуратно обернутые плотной, не раз перекроенной тканью, они мирно лежали, устремившись остекленевшими глазами вдаль. Так вышло, что последним, кто ляжет в эту братскую могилу, был Ром.
Даня, с трудом тянущий с собой его тело, наконец передал тело Егерю, что ждал на дне мертвой полосы.
Старый товарищ перевозчика коснулся черствой, холодной земли.
— Вот и все, дружище… — проронил Егерь, глядя в погасшие глаза Рома, — До встречи…
Зашумели лопаты.
Наконец, после тяжелой работы, можно было отдохнуть.
Тихо трещал костер. Даня его разжег, как только стало смеркаться. Вокруг были раскиданы бетонные блоки, из которых вышли отличные стулья.
Пацан уселся на один из них. Утирая пот с лица, он еще долго всматривался в землю, под которой покоились десятки тел. Невольно его пробирала дрожь, ползущая по телу, словно змея.
Егерь курил. Он перебирал в руках амулет, подаренный Ромом ему перед смертью. Теперь это была единственная память о ушедшем друге. Трудно передать боль, что испытывает человек, теряя близкого. Это жгучее, разъедающее чувство, способное поглотить разум, сковать волю, обессилить тело. Чувства, эмоции — все гаснет, погружаясь в беспросветный мрак. В бездну.
— Не думал я, что вот так вы кончите, ребята… — шептал перевозчик, сжимая пушистый амулет. — Вы простите, не уберег…
Даня, присевший у деревянной лестницы, дрогнул. Таким, он видел кавказца впервые. Развеялась та стойкость, уверенность и решительность. Словно щиты, укрывавшие душу, треснули.
«Кем был этот человек, чья смерть так выбила Егеря?» — думал он, вглядываясь в огненные языки, пылающего костра.
Любопытство взяло вверх над приличием.
— Егерь… — едва слышно обратился он к перевозчику, — Кто это?
На несколько минут повисла тишина, иногда прерываемая воем ветра. Казалось, перевозчик не услышал вопроса. Но он лишь собирался с силами.
— Это был Ром… — вздохнул Егерь. — Мой старый товарищ. Я знал его также хорошо, как и твоего дядьку. Столько мы с ним прошли… А я… Даже не вернулся.
Яркий сигаретный огонек едва заметно подрагивал.
Совсем незаметно к выжившим прильнул Зевс. Он все это время ошивался у здания, намеренно не подходя к трупам. Теперь же, когда мертвецы скрылись под землей, он увалился на ноги, к севшему на небольшой бетонный блок, Егерю.
— Да, зверюга, ты Рома не любил… — грустно улыбнулся Егерь, поглаживая питомца, — Все таскал у него еду да рвал комбинезон… — пес жалостливо заскулил. Потом свернулся в клубок и закрыл свои бледные глаза.
— Подкинь дров…
Через несколько минут костер воспылал с новой силой. Стало тепло и уютно. Если вообще можно чувствовать себя уютно, сидя рядом с десятком похороненных тел.
— Я вижу любопытство в твоих глазах, — наконец, продолжил Егерь. — что-что, а знать про прошлое своего дядьки ты всяко разно должен. Но вот рассказывать про него и Рома по отдельности — задачка еще та. В общем, слушай…
2
— Я больше не собираюсь здесь ошиваться… — ворчал Артем, поигрывая стаканом, в котором плескалось туда-сюда самодельное деревенское пиво, что наловчились делать местные. — У меня там, в Сибири, мальчонка вот такой махонький живет с теткой уже какой год, а я здесь просиживаю штаны!
— Успокойся, Тема. — вмешался Ром, — Ты же знаешь, что зимой ехать так далеко — не лучшая затея.
— Да? — продолжил Хриплый, наклонившись к щетинистому лицу своего друга, — А вот гнить здесь, мерзнуть от ночных холодов, бездумно таскаться по этой богом забытой деревеньке и смиренно ждать, пока ты окочуришься от мороза или сдохнешь голодной смертью — идея самый раз!
Ром по своему обычаю сложил руки на груди, немного откачнулся на скрипучем стуле назад, чтобы глянуть в раскрашенное зимними морозами, окно.
— Да, смотреть как царевна в окошко, ожидая когда прынц на белом коне приедет! Правда, ты и коня в такую погоду не увидишь. — усмехнулся Артем, опрокинув стакан пива.
Жидкость приятно обожгла рот, отчего он невольно замолк на какое-то время.
А за окном и правда была непогода: выл ветер, перемешивая и закручивая падавший с неба огромными хлопьями снег. От окна веяло диким холодом, к которому мы, впрочем, давно привыкли.
— И все-таки, куда ты собрался, Тема? — нахмурил свои большие брови Ром. — Утонуть в снегу?
— Да пошел ты, Витя! — засипел второй, — Я на второй чеченской из плена один выбрался, а потом еще несколько дней до наших волокся почти шо голый! Думаешь меня снег остановит?
Он плавным движением вынул очередную бутылку из-под стола, небрежно откинув прошлую в сторону. Та с глухим звуком шмякнулась об пол и укатилась в угол. Из запотевшего горлышка забурлила водка.
— Тебе не хватит? — усмехнулся Ром, утерев красный, сломанный давным-давно нос, будто бы сложенной надвое.
— Этого? — фыркнул Хриплый, раскинув руки над тремя опустошенными бутылками. — Мы с тобой в пятом классе что ли?
— Дамиру по-моему хватило.
— А, да ты же знаешь его занудство! Как сели выпить, отдохнуть, так он сразу язык откусил и сидит, как бес на нас пялит. — Хриплый хмурым взглядом окинул меня.
Я курил, сидя рядом с ними, лишь немного откинувшись назад.
— Слышь, мсь-е, ты пить-то будешь?
Я молча кивнул.
— Да, и вправду немой… — продолжил Артем, утирая капли пива с седеющих усов.
Скоро Хриплый совсем опьянел. Он стал упорно доказывать, что в одиночку, без ромовой «Шишиги» дойдет не то что Иркутска, он к Владивостоку добредет.
— Ну да, ну да! — парировал Ром, ударив кулаком о еловый стол. — Я помню как ты точно также уверял нас с Дамиром, что зима тебе нипочем, а потом мы нашли тебя пьянущим в стельку около свиного амбара.
— Ай… — Артем смущенно махнул рукой, облокотившись на стол. — Шел бы ты!
Метель усиливалась, но от того приятней было сидеть здесь, в небольшом уютном домике, рядом с большой отдающей теплом русской печкой, среди близких мне людей.
Я знал, что так не может больше продолжаться. Мы мариновались в этой деревеньке уже больше трех лет, но так и не смогли выбраться за периметр. Не знаю, что нас останавливало, ведь Хриплый уже через год стал подначивать нас с Витей на этот марш-бросок. Мы все отнекивались, говорили, что еще не все готово и сначала он даже верил. Но теперь, когда Шишига готова, стволы, еда и одежда приготовлены, незачем сидеть здесь, в Туле, селе на берегу змеиной реки Оби.
— Ну и где этого засранца носит? — возмутился Хриплый, морщась от горечи водки.
— Да, что-то долго его нет, давить водку без закуси — нехорошо, — дополнил Витя, осматривая запотевший стакан. — плесни еще.
Так они и ворчали, словно старые деды, пока внезапно дверь не распахнулась, впустив за собой языки холода.
Артем тут же обернулся, оторвав губы от стакана с выпивкой. Ром тоже оглянулся, но после сразу же вернулся в исходное положение, словно ничего не произошло.
— Ну неужели! Приперся!
Я развернулся. На пороге стоял Костя.
— Да, а вы тут уже без меня четвертую чекушку откупорили! Нельзя вас тут одних оставлять. — сказал он, поглядывая то под стол, то на красного, как помидор, Хриплого.
Одет он был в теплую зимнюю дубленку, сделанную местным мастером на заказ. На удивление, за три года беспрерывного использования, она ни разу не рвалась. На лицо он натянул себе теплый шарф, цвета седины, а на голове красовалась знакомая шапка-ушанка с красной звездой СССР.
Костя скинул пузатый рюкзак на пол и принялся раздеваться.
Артем вскочил с места и, дойдя до двери, зло схватил рюкзак.
— Давай быстрей, Костян, пока Хриплый не расплылся.
— Я? — Артем выпучил глаза, искренне недоумевая, как же Ром мог такое сказать. — Это ты через пару рюмок стухнешься!
— Да ладно мужики, щас вы тут все сопьетесь, мне с кем разговаривать потом? — улыбнулся костя, стянув с себя шарф.
Показалось доброе, чистое юношеское лицо. Глаза отдавали малахитом, давно не стриженные русые волосы свалились до бровей. Больше всего выделялся длинный и острый нос, покрасневший от лютого сибирского мороза. Роста он был среднего: чуть больше Хриплого. На лице его часто сияла улыбка, и иногда мне казалось, что он — это я до войны. Не нюхавший смерти, боли, отчаяния и ужаса наивный паренек. Но мне лишь казалось.
Хриплый с еврейской жадностью начал вскрывать все отделы рюкзака, вытаскивая оттуда различные соленья: баночку грибов, огурцов, помидоров, несколько рыбных консерв, пару банок тушенки. Но его это не интересовало, он почти с головой нырнул в рюкзак, пока наконец не вынул пухлую бутылку, в которой игриво плескалась жидкость.
У старичка, мирно лежащего в крайнем углу комнаты, Даня забрал обрез охотничьего ружья. В карманах у дедушки обнаружилось пару десятков патронов, пачка недокуренных сигарет и зажигалка. Не густо.
По итогам карманы дешевенького комбинезона пополнились несколькими пачками патронов для дробовика, пистолета и автоматов, парой-тройкой аптечек, несколькими медицинскими бинтами и двумя пачками таблеток активированного угля. Консервы и помятую фляжку с водой Даня распихал по карманам — рюкзак лежал в Кразе.
— Егерь! — снова крикнул парень, заглянув в комнату, где еще тлел костер.
Но кавказца не было — он спустился на первый этаж.
Там он осматривал закрытые двери. Часть из них прогнила и попасть внутрь не составляло труда, но другая была крепко забаррикадирована и прикрыта огромными замками, похожие на тот, что висел у входа на второй этаж. Хлипкие конструкции он открывал без труда, но за баррикады без ключа было не попасть.
«Неплохо, — думал Егерь, лениво перебирая ногами, — через такую защиту только с гранатой наперевес. Бандиты точно сюда не добрались, но и нам ход закрыт. Ключа нигде не сыскать…»
Он нырнул в очередную комнату и вздохнул — мародеры вычистили все, что можно и нельзя, оставив комнату совершенно пустой.
— Потрудились засранцы… — буркнул кавказец и вышел.
В конце коридора осталась единственная комната. Вместо старых деревянных стен стояли монолитные бетонные плиты, а в проеме красовалась массивная стальная дверь. Она была крепким щитом на пути к основному складу. Там наверняка хранились основные припасы сталкеров.
— Умно, Вить, умно… — сказал Егерь, осматривая конструкцию.
Стукнув по ней пару раз, он заметил, как та немного двинулась.
Он вдруг почувствовал странный дискомфорт. Словно скребком по мозгу прошлись. Сердце сжалось, заставив перевозчика остановиться.
«Не инфаркт часом…» — усмехнулся он, ощупывая грудь. Только сейчас, опустив взгляд к полу, он увидел небольшой шлейф крови. Еще свежей.
Кавказец потер багровое пятно и еще раз удостоверился в выводах. За дверью кто-то был. Он было потянулся за оружием, но смекнул: какой смысл бандитам прятаться за дверью, если они и так тут хозяйничали? Неужели… — значит некто еще внутри.
Егерь навалился всем своим весом на конструкцию. Дверь упиралась в какую-то преграду. Но с каждой толчком она отходила назад. Наконец, образовался проем, достаточный для того, чтобы перевозчик протиснулся.
Оказавшись внутри он огляделся.
Комната такая же, как и прочие, разница лишь в том, что сталкеры переоборудовали ее под склад.
Редкие вспышки молний разгоняли тени.
Сердце сжималось еще сильней. Перевозчик ловким движением включил налобный фонарик. Лучик света заскользил по мрачным силуэтам.
На больших самодельных стеллажах, ютились с десяток аккуратных, металлических, еще довоенных ящиков, к каждому из которых была приклеена бумажка: «5x45» «7x62» и т.д. Дальше, скрытые от внимательного взгляда, под полками, стояли длинные деревянные ящики, откуда виднелись дула калашей, пистолетов и связки патронов к ним. Где-то меж плотно составленных контейнеров с боеприпасами, лежали небольшие блокнотики, испещренные вычислениями.
К окну была приварена здоровая, железная, уже проржавевшая решетка, похожая на ту, что раньше использовали в тюрьмах.
— Вот дела… Это же надо какой клондайк он себе забабахал… — протянул Егерь, медленно переступая с ноги на ногу.
Он было развернулся к полкам, как вдруг услышал вздохи. Позади, подле окна, кто-то сдавленно, противно хрипел.
Фонарик скользнул по истесанным шрамами стенам, юркнул мимо огромных полок и, наконец, поймал силуэт незнакомца. Он, сгорбившись, сидел справа от окна, прямо в углу, опустив голову на грудь. Руками он обхватил живот. По полу медленно расползалось темно-красное пятно. Невдалеке валялась опустошенная, запотевшая бутылка водки.
Егерь не спеша приблизился к умирающему. Одет тот был в старый, черный полицейский бронежилет, прикрытый серым плащом. На нем развелось несколько десятка, саморучно пришитых из чего было можно карманов, несколько ремней плотно стягивали грудь. Рукава были вздернуты до локтей, а изрезанные, обтянутые сеткой морщин руки были плотно связаны, давно почерневшими эластичными бинтами. На шее виднелся черный, неровно выполненный крест. Егеря передернуло.
— Ром? — спросил он, склонившись к телу, — Ты ведь, да?
Тот не ответил, лишь изнеможенно хрипел.
Кавказец приподнял голову и устало вздохнул — это был Ром. Небольшая, бородка, пропитое, покрытое вдоль и поперек морщинами и ссадинами, некрасивое, морщинистое, округлое лицо, с небольшим носом. Маленькие, сверкающие медным блеском глаза. Точно он. Егерь еще раз смерил его взглядом. Тот был и телом и ростом меньше перевозчика.
— Да, что-то ты не выглядишь на 46… — грустно улыбнулся кавказец и присел рядом.
И действительно: за это время Ром сильно изменился и сейчас, представлял лишь пародию на себя прошлого. Видимо, алкоголь сделал свое дело.
— А я то надеялся потрепаться с тобой за жизнь… Выходит, один я остался. Артема тоже… Убили.
Ром немного дернулся, попытавшись приподнять голову.
— Тихо-тихо, брат. — успокоил товарища кавказец, — Теперь тебе торопиться некуда…
Кровь тихо вытекала из пробитых пулей ран на животе, руки Рома, испачканные в липкой субстанции, уже не могли остановить ее. Егерь не мог помочь.
Вдруг, издав предсмертный хрип, схожий с воем раненого волка, сталкер положил руку на плечо кавказца. И поднял голову. Из чернеющих глаз, шли слезы.
— Держи… — прохрипел Ром, протягивая черный, острый медвежий коготь, прикрытый оберегом из белой звериной шерсти… — Ты прости, Дамир… Что не приехал… — хрипя, плюясь кровью, протянул Ром. — Прости…
Кавказец вздохнул.
— И ты прости, Вить... И ты прости.
Он в последний раз обнял старого друга.
***
Глава XIII. Старые знакомые
1
Ночь смыкала горизонт. Луна понемногу восходила на свой небесный трон, разбрасываясь бледными, безжизненными лучами приглушенного света. Черные нагромождения туч услужливо расступались перед своей королевой. Где-то там, далеко, блестели сотнями точек звезды, отдаленные от людских проблем миллионами световых лет. Дождь, что неутомимо лил весь день, наконец, стих. Ветер неспешно покачивал макушки стоящих колоссов-тополей, устремившихся своими пестрыми верхушками к небу.
Путники стояли над огромной, чернеющей десятками тел, полосой, вытянутой вдоль ограды здания. Бок о бок лежа с обгоревшими деревьями, мертвецы, наконец, обрели покой. Все, аккуратно обернутые плотной, не раз перекроенной тканью, они мирно лежали, устремившись остекленевшими глазами вдаль. Так вышло, что последним, кто ляжет в эту братскую могилу, был Ром.
Даня, с трудом тянущий с собой его тело, наконец передал тело Егерю, что ждал на дне мертвой полосы.
Старый товарищ перевозчика коснулся черствой, холодной земли.
— Вот и все, дружище… — проронил Егерь, глядя в погасшие глаза Рома, — До встречи…
Зашумели лопаты.
Наконец, после тяжелой работы, можно было отдохнуть.
Тихо трещал костер. Даня его разжег, как только стало смеркаться. Вокруг были раскиданы бетонные блоки, из которых вышли отличные стулья.
Пацан уселся на один из них. Утирая пот с лица, он еще долго всматривался в землю, под которой покоились десятки тел. Невольно его пробирала дрожь, ползущая по телу, словно змея.
Егерь курил. Он перебирал в руках амулет, подаренный Ромом ему перед смертью. Теперь это была единственная память о ушедшем друге. Трудно передать боль, что испытывает человек, теряя близкого. Это жгучее, разъедающее чувство, способное поглотить разум, сковать волю, обессилить тело. Чувства, эмоции — все гаснет, погружаясь в беспросветный мрак. В бездну.
— Не думал я, что вот так вы кончите, ребята… — шептал перевозчик, сжимая пушистый амулет. — Вы простите, не уберег…
Даня, присевший у деревянной лестницы, дрогнул. Таким, он видел кавказца впервые. Развеялась та стойкость, уверенность и решительность. Словно щиты, укрывавшие душу, треснули.
«Кем был этот человек, чья смерть так выбила Егеря?» — думал он, вглядываясь в огненные языки, пылающего костра.
Любопытство взяло вверх над приличием.
— Егерь… — едва слышно обратился он к перевозчику, — Кто это?
На несколько минут повисла тишина, иногда прерываемая воем ветра. Казалось, перевозчик не услышал вопроса. Но он лишь собирался с силами.
— Это был Ром… — вздохнул Егерь. — Мой старый товарищ. Я знал его также хорошо, как и твоего дядьку. Столько мы с ним прошли… А я… Даже не вернулся.
Яркий сигаретный огонек едва заметно подрагивал.
Совсем незаметно к выжившим прильнул Зевс. Он все это время ошивался у здания, намеренно не подходя к трупам. Теперь же, когда мертвецы скрылись под землей, он увалился на ноги, к севшему на небольшой бетонный блок, Егерю.
— Да, зверюга, ты Рома не любил… — грустно улыбнулся Егерь, поглаживая питомца, — Все таскал у него еду да рвал комбинезон… — пес жалостливо заскулил. Потом свернулся в клубок и закрыл свои бледные глаза.
— Подкинь дров…
Через несколько минут костер воспылал с новой силой. Стало тепло и уютно. Если вообще можно чувствовать себя уютно, сидя рядом с десятком похороненных тел.
— Я вижу любопытство в твоих глазах, — наконец, продолжил Егерь. — что-что, а знать про прошлое своего дядьки ты всяко разно должен. Но вот рассказывать про него и Рома по отдельности — задачка еще та. В общем, слушай…
2
— Я больше не собираюсь здесь ошиваться… — ворчал Артем, поигрывая стаканом, в котором плескалось туда-сюда самодельное деревенское пиво, что наловчились делать местные. — У меня там, в Сибири, мальчонка вот такой махонький живет с теткой уже какой год, а я здесь просиживаю штаны!
— Успокойся, Тема. — вмешался Ром, — Ты же знаешь, что зимой ехать так далеко — не лучшая затея.
— Да? — продолжил Хриплый, наклонившись к щетинистому лицу своего друга, — А вот гнить здесь, мерзнуть от ночных холодов, бездумно таскаться по этой богом забытой деревеньке и смиренно ждать, пока ты окочуришься от мороза или сдохнешь голодной смертью — идея самый раз!
Ром по своему обычаю сложил руки на груди, немного откачнулся на скрипучем стуле назад, чтобы глянуть в раскрашенное зимними морозами, окно.
— Да, смотреть как царевна в окошко, ожидая когда прынц на белом коне приедет! Правда, ты и коня в такую погоду не увидишь. — усмехнулся Артем, опрокинув стакан пива.
Жидкость приятно обожгла рот, отчего он невольно замолк на какое-то время.
А за окном и правда была непогода: выл ветер, перемешивая и закручивая падавший с неба огромными хлопьями снег. От окна веяло диким холодом, к которому мы, впрочем, давно привыкли.
— И все-таки, куда ты собрался, Тема? — нахмурил свои большие брови Ром. — Утонуть в снегу?
— Да пошел ты, Витя! — засипел второй, — Я на второй чеченской из плена один выбрался, а потом еще несколько дней до наших волокся почти шо голый! Думаешь меня снег остановит?
Он плавным движением вынул очередную бутылку из-под стола, небрежно откинув прошлую в сторону. Та с глухим звуком шмякнулась об пол и укатилась в угол. Из запотевшего горлышка забурлила водка.
— Тебе не хватит? — усмехнулся Ром, утерев красный, сломанный давным-давно нос, будто бы сложенной надвое.
— Этого? — фыркнул Хриплый, раскинув руки над тремя опустошенными бутылками. — Мы с тобой в пятом классе что ли?
— Дамиру по-моему хватило.
— А, да ты же знаешь его занудство! Как сели выпить, отдохнуть, так он сразу язык откусил и сидит, как бес на нас пялит. — Хриплый хмурым взглядом окинул меня.
Я курил, сидя рядом с ними, лишь немного откинувшись назад.
— Слышь, мсь-е, ты пить-то будешь?
Я молча кивнул.
— Да, и вправду немой… — продолжил Артем, утирая капли пива с седеющих усов.
Скоро Хриплый совсем опьянел. Он стал упорно доказывать, что в одиночку, без ромовой «Шишиги» дойдет не то что Иркутска, он к Владивостоку добредет.
— Ну да, ну да! — парировал Ром, ударив кулаком о еловый стол. — Я помню как ты точно также уверял нас с Дамиром, что зима тебе нипочем, а потом мы нашли тебя пьянущим в стельку около свиного амбара.
— Ай… — Артем смущенно махнул рукой, облокотившись на стол. — Шел бы ты!
Метель усиливалась, но от того приятней было сидеть здесь, в небольшом уютном домике, рядом с большой отдающей теплом русской печкой, среди близких мне людей.
Я знал, что так не может больше продолжаться. Мы мариновались в этой деревеньке уже больше трех лет, но так и не смогли выбраться за периметр. Не знаю, что нас останавливало, ведь Хриплый уже через год стал подначивать нас с Витей на этот марш-бросок. Мы все отнекивались, говорили, что еще не все готово и сначала он даже верил. Но теперь, когда Шишига готова, стволы, еда и одежда приготовлены, незачем сидеть здесь, в Туле, селе на берегу змеиной реки Оби.
— Ну и где этого засранца носит? — возмутился Хриплый, морщась от горечи водки.
— Да, что-то долго его нет, давить водку без закуси — нехорошо, — дополнил Витя, осматривая запотевший стакан. — плесни еще.
Так они и ворчали, словно старые деды, пока внезапно дверь не распахнулась, впустив за собой языки холода.
Артем тут же обернулся, оторвав губы от стакана с выпивкой. Ром тоже оглянулся, но после сразу же вернулся в исходное положение, словно ничего не произошло.
— Ну неужели! Приперся!
Я развернулся. На пороге стоял Костя.
— Да, а вы тут уже без меня четвертую чекушку откупорили! Нельзя вас тут одних оставлять. — сказал он, поглядывая то под стол, то на красного, как помидор, Хриплого.
Одет он был в теплую зимнюю дубленку, сделанную местным мастером на заказ. На удивление, за три года беспрерывного использования, она ни разу не рвалась. На лицо он натянул себе теплый шарф, цвета седины, а на голове красовалась знакомая шапка-ушанка с красной звездой СССР.
Костя скинул пузатый рюкзак на пол и принялся раздеваться.
Артем вскочил с места и, дойдя до двери, зло схватил рюкзак.
— Давай быстрей, Костян, пока Хриплый не расплылся.
— Я? — Артем выпучил глаза, искренне недоумевая, как же Ром мог такое сказать. — Это ты через пару рюмок стухнешься!
— Да ладно мужики, щас вы тут все сопьетесь, мне с кем разговаривать потом? — улыбнулся костя, стянув с себя шарф.
Показалось доброе, чистое юношеское лицо. Глаза отдавали малахитом, давно не стриженные русые волосы свалились до бровей. Больше всего выделялся длинный и острый нос, покрасневший от лютого сибирского мороза. Роста он был среднего: чуть больше Хриплого. На лице его часто сияла улыбка, и иногда мне казалось, что он — это я до войны. Не нюхавший смерти, боли, отчаяния и ужаса наивный паренек. Но мне лишь казалось.
Хриплый с еврейской жадностью начал вскрывать все отделы рюкзака, вытаскивая оттуда различные соленья: баночку грибов, огурцов, помидоров, несколько рыбных консерв, пару банок тушенки. Но его это не интересовало, он почти с головой нырнул в рюкзак, пока наконец не вынул пухлую бутылку, в которой игриво плескалась жидкость.
