— Отведи ее к Орладе, — на ходу обронил Хасс и пошел дальше, не сбавляя шага и не оборачиваясь.
Ким смотрела ему вслед вплоть до того момента, как высокая фигура скрылась между шатров, а потом уныло поплелась за прихрамывающим старым рабом.
Он был молчалив и замкнут, в его глазах не осталось ни огня, ни желания бороться, только смирение и обреченная тоска. Рядом с ним было неудобно, как-то горько, а еще страшно, потому что одолевали мысли о дальнейшей судьбе и о том, не станут ли со временем ее глаза такими же грустными и безучастными ко всему, что происходит вокруг.
Старик неспешно вел ее по узким пыльным проходам и порой казалось, что он даже не помнил куда идет. Останавливался, озирался по сторонам, словно не понимал, где находится, потом досадливо вздыхал и шагал дальше. Ким молчаливой тенью шла следом и, пользуясь тем, что ее провожатый витал в своих мыслях, заглядывала в один проулок, в другой, поспешно оббегала вокруг шатров, мысленно составляя карту лагеря. Все это могло пригодиться потом, во время побега.
Шмыгнув в очередной отворот, она выскочила на небольшую пустынную площадку. Здесь не было ничего, кроме трех высоких столбов вбитых в землю. На разной высоте к ним крепились массивные железные кольца, а на них — цепи. Они лениво покачивались и чуть слышно звенели, задевая звеньями друг о друга.
Два столба были пустыми, а возле центрального на вытянутых руках был подвешен человек. Его ноги едва касались земли, голова безвольно склонилась вперед, а над разодранной спиной, покрытой коркой запекшейся крови, кружил целый рой мух.
Ким зажала себе рот руками, но отвести взгляд так и не смогла.
— Куда ты пропала? — старый раб был недоволен, что пришлось за ней возвращаться.
— Здесь…— она слабо махнула рукой, указывая на столб и бесчувственного пленника.
Раб равнодушно смотрел на несчастного:
— Он провинился. Заслужил. Идем.
Может, для остальных это было в порядке вещей, но для Ким, всю жизнь прожившей в долине Изгнанников, где самое большое наказание за провинность — это сырая келья и отсутствие еды, такая картина вызвала отвращение и ужас, пробирающий до самых костей.
Это как надо было провиниться, чтобы словно животное привязали к столбу, высекли до кровавого месива и оставили под палящим солнцем?
В этот момент мужчина застонал. С трудом поднял лохматую голову и мутным, осоловевшим взглядом уперся прямо в Ким. Запекшиеся окровавленные губы скривились и с них сорвался невнятный шелест. Невозможно было разобрать ни слова.
Он снова что-то просипел, обращаясь к ней.
— Идем, — старик уже пошел прочь, — не трать на него свое время.
Но вместо того, чтобы следовать за ним, Ким аккуратно подступила к изувеченному человеку. Вблизи он выглядел еще хуже — один глаз заплыл и налился синевой, нос — сплошное месиво, губы разбиты.
— Дрянь, — просипел он, когда Ким оказалась достаточно близко, чтобы разобрать его слова, и столько в них было злости и бессильной ярости, что она испуганно отпрянула, только теперь узнав в нем того самого воина, который ночью ворвался в шатер к рабыням и повалил ее на землю. Того самого, которого Хасс смял как игрушку, а потом велел приковать к столбу.
— Где ты там? — скрипучий голос старого раба доносился уже издалека.
— Иду, — Ким словно вынырнула из мутного болота и бросилась прочь от позорных столбов, а ей вслед доносилось невнятное мычание.
Вскоре они добрались до уже знакомых серых шатров, среди которых парили котлы. Послушные рабыни закидывали в них грязные вещи и развешивали по веревкам уже постиранное.
Все было по-прежнему. Кроме одного. У Лары больше не было серебряного ошейника. Серая как мышь, осунувшаяся, она только зло скрипела зубами в ответ на любопытные взгляды других хвелл, а при виде Ким вообще пошла бардовыми пятнами и глянула с такой лютой ненавистью, что стало не по себе.
— Из-за тебя все! Гадина! — прошипела она, улучив момент, когда рядом никого не оказалось, — подстилка кхассерская. Небось всю ночь ноги перед ним раздвигала и жаловалась.
— Отстань!
Лара схватила ее за руку, не позволяя уйти:
— Думаешь, я тебе это так просто спущу?
— Я ничего не делала, — Ким попыталась вырваться, но ее противница была выше, сильнее и злее.
— Посмотри на меня, — она дернула себя за медное кольцо, — я несколько месяцев жилы рвала, пытаясь добиться расположения Орлады. А ты, все это сломала, своим появлением!
— Никто не заставлял тебя вчера издеваться надо мной…
— Ты всего лишь никчемная хвелла, которую Хасс притащил из долины, всего лишь трофей, рабыня…
— Лара! — раздался грозный оклик.
К ним неспешно приближалась Орлада, затянутая в темные одежды, словно почтенная вдова.
— Тебе мало? Не разочаровывай меня еще больше, — голос надсмотрщицы был студеным, как снега на горном перевале.
— Я просто…
— Еще слово и я посажу тебя на цепь.
Лара испуганно прикоснулась к своему блеклому ошейнику.
— А теперь пошла работать. Ужин тебе сегодня не положен, я уже отдала распоряжение.
— Слушаюсь, — проблеяла бывшая рысса и поспешно умчалась к дымящим котлам.
Ким тоже хотела уйти, но Орлада не отпустила:
— Так-так-так, — произнесла она, неспешно вышагивая вокруг пленницы, — похоже, я недооценила твою важность для кхассера. С утра он мне доходчиво объяснил это еще раз.
Разноцветные глаза опасно блеснули. Похоже, Хасс разогнал всех, кто был причастен к вчерашним событиям.
— Простите.
Орлада угрюмо хмыкнула и взяла ее за руку, разворачивая ладонью кверху.
— Надо же белоручка какая. С этого дня ты больше не подходишь к котлам. Я отправлю тебя на походную кухню. Будешь разносить еду, а потом собирать грязную посуду. Уж на это твоих никчемных сил должно хватить.
Походная кухня располагалась в другой части лагеря. Рабов здесь было гораздо меньше — два крепких хвелла таскали тяжёлые котлы, несколько женщин драили посуду. И все. Продуктами и приготовлением пищи занимались исключительно вольные.
Трое веселых девушек намывали овощи в широком корыте, тучный мужчина проворно шинковал подготовленные продукты и сбрасывал их в котлы, еще двое разделывали тушу здоровенного кабана
— Вот вам помощница, — громко объявила Орлада, выставляя Ким под любопытные взгляды.
— Зачем она нам? У нас рабочей силы хватает, — усмехнулась одна из девушек, — обойдемся без лишних рабов, за ними глаз да глаз нужен. Чуть зазеваешься, и тотчас тащат в рот куски. А эта вообще тощая, как палка. Не прокормишь!
От возмущения у Ким даже запекло кончики ушей. Не нужна ей их дурацкая еда!
— Отправь ее к остальным. Мало что ли в лагере работы?
— Хасс велел доставить ее к вам, — обронила надзирательница и, немного подумав, добавила, — шкуру за нее спустит.
— Ну раз шкуру спустит, то пусть остается, — хмыкнул главный повар, не отрываясь от своего занятия.
Орлада, довольная тем, что избавилась от проблемной рабыни, поспешила покинуть это шумное место, а Ким осталась стоять, не зная, куда дальше податься.
— Ты не обижайся. Я специально это сказала, — подмигнула та девушка, что обозвала ее тощей, — мы своих всегда поддерживаем, но для вида шпиняем, чтобы вопросов не возникало.
Ким сдержано кивнула:
— И что мне делать?
— До обеда еще далеко, — один из поваров стер кулаком пот со лба, — пока отнеси обрезки на псарню.
— Я не знаю…
— Туда, — махнул рукой, обозначая направление, — прямо. До самого конца. Не заблудишься.
Ким послушно забрала тяжелое ведро, полное шматков брюшины и еще теплых потрохов, повесила его на сгиб локтя и поплелась искать псарню.
На маленькую хвеллу, согнувшуюся под тяжестью ношу, никто не обращал внимания. Только и оставалось, что уворачиваться из-под копыт проносящихся мимо вирт и отпрыгивать с дороги у воинов, которые снесут не задумываясь.
Ким продвигалась вперед медленно. Казалось, что с каждым шагом ведро становилось все тяжелее, оттягивало руку, а тонкая ручка врезалась в плоть. Через десяток шагов она поняла, что если не остановится и не передохнет, то просто повалится без сил. Поэтому она юркнула в узкий проход, с тихим стоном плюхнула ведро на землю. Потирая пульсирующий сгиб руки, Ким осторожно выглянула с одной стороны шатра — ничего интересного, с другой — тоже. Тогда она протиснулась в узкий просвет между стоящими позади шатрами и чуть не поплатилась за это.
Жесткие звериные челюсти щёлкнули перед самым носом, лишь немного не дотянувшись до ее лица.
— Ой! — она отпрянула, прижалась спиной к адовару и испуганно уставилась на вирту в обличие ящера.
Зверь сидел на цели, рычал, скалился, хлеща по бокам тонким чешуйчатым хвостом и поджимая переднюю лапу. Немного повыше сустава, была видна глубокая рана, еще не затянувшаяся рана с припухшими краями.
Вирта снова рванула, натягивая цепь до предела.
— Безумная, — выдохнула Ким и бочком отступила подальше, а потом и вовсе скользнула обратно в проход.
Вслед ей доносилось звериное ворчание. Злое, яростное, и как будто обиженное. Словно зверь не понимал, за что его держат на цепи, в пыльном закутке между шатрами. Ярился оттого, что стал пленником и рвался на свободу. Как и она…
Не совсем понимая, зачем делает это, Ким достала из ведра большой обрезок брюшины и вернулась обратно.
— Тише, тише, — прошептала, примирительно поднимая руки, — я принесла тебе немного…вкусного.
Она была не настолько бесстрашна, чтобы кормить обозленную зверюгу с рук, поэтому просто кинула кусок мяса на землю, к трехпалым когтистым лапам.
Вирта оскалилась и, не сводя с нее настороженного взгляда, опустила голову. Принюхалась, шумно втянув воздух узкими ноздрями, и одним махом проглотила кусок, даже не пережевывая его. Только челюстями лязгнула так, что волосы на затылке встали дыбом.
— Все, — Ким развела руками в ответ на требовательное ворчание, — я принесу еще потом. А сейчас мне пора.
Вирта зарычала, но в этот раз уже более сдержано и милостиво, а девушка подняла свою ношу и продолжила путь.
Дорога казалась бесконечной. Пестрая череда шатров, шум, гам, жара, люди. Все это смешалось в пестрое месиво, грозящее полностью поглотить, подмять под себя.
Среди этого хаоса Ким чувствовала себя маленькой и потерянной. Но когда она уже была готова сдаться и спросить у кого-нибудь дорогу, сквозь нескончаемый гомон пробился приглушенный лай.
На псарне ее встретил мужчина поистине исполинских размеров.
— Заткнулись, живо! — произнес он, не повышая голоса, и все псы — огромные, черные как ночь, с широкими массивными челюстями и глазами, наполненными желанием убивать, разом захлопнули свои пасти.
Они жадно принюхивались, облизывались, и не понятно, на что именно. На ошметки мяса в ведре или на саму Ким.
Псарь, наверное, был выше Хасса на целую голову. Грузный, с большим волосатым животом и кулаками размером с наковальню. Он забрал ведро одним пальцем, как игрушку, и Ким, глядя на его бугрящиеся мышцы, подумала, что ему по силам одним ударом свалить с ног взрослую вирту.
— Жди, — отдал распоряжение и прошел чуть вперед, где в широком корыте прели остатки еды. При его приближении в воздух поднялось целое облако мух. Он лениво отмахнулся от них и перевернул ведро. Его содержимое с чавканьем вывалилось в корыто, забрызгав притоптанную землю каплями крови.
Псы от нетерпения поскуливали, накручивая куцым хвостами, облизывались и зевали, демонстрируя свои жуткие клыки.
— Обратно неси.
Ким схватила пустое ведро и поспешила прочь. Псарня ей не понравилась. Запах в этом месте стоял поистине удушающий: остатки еды, разлагающаяся плоть, псина. Вдобавок возникало ощущение, что стоит только замешкаться, и тебя сожрут.
Обратно она почти бежала, но все равно получила недовольный взгляд от мясника:
— Слишком долго.
— Я заблудилась.
Он равнодушно отмахнулся и указал на следующее ведро, уже наполненное до верху обрезками:
— Туда же.
Девушка обреченно вздохнула. Похоже ее ждал очень непростой день. И еще не понятно, что тяжелее — стирать одежду или таскать ведра по лагерю.
В первый день ей не доверили ничего кроме грязной работы. Она таскала обрезки то на псарню, то к загонам с виртами, убирала помои, складывала испачканную посуду туда, где другие ее драили в солевом растворе, потом чистую относила в низкую палатку и расставляла там высокими стопками на деревянных полках. Это был нескончаемый поток рутинных дел, среди которых не удавалось выкроить ни минуты на отдых. К тому же, завоеватели не считали, что рабам этот отдых нужен и продолжали равнодушно заваливать все новой и новой работой.
Только к вечеру, уже не чувствуя от усталости ног, Ким вспомнила, что с утра ничего не ела, и что ее миска, которую выдали еще в обед, все так же стоит на кривом чурбане возле опустевших котлов. Темная похлебка остыла, на ее поверхности плавали белые хлопья жира, ложки рядом не было, возможности подогреть еду — тоже, поэтому Ким просто вылила ее в ведро с отходами.
С сумерками в лагерь снова пришла музыка и веселье. Разгорались праздничные костры, нарастал гул барабанов и доносились невнятные обрывки песен. Ким радовалась, что кухня располагалась далеко от центра лагеря, но каждый взрыв хохота или громкие голоса, проходящих мимо воинов, отзывались неприятным трепетом за грудиной. Еще свежи были воспоминания о том, как вчера хмельной боров повалил ее на землю, как его грубые руки скользили по бедрам, пытаясь забраться выше. Теперь этот мерзавец был прикован к позорному столбу, и Ким было его не жалко. Совсем…
— Что ты здесь делаешь? — Хасс бесшумно зашел в палатку.
— Посуду расставляю, на завтра, — Ким аккуратно поправила накренившуюся стопку тарелок и на всякий случай отступила подальше от кхассера. В его присутствии всегда становилось не по себе, он будто стягивал защитный полог, под которым она пыталась спрятаться от жестокого мира, и пробивался внутрь, под ребра, вынуждая дышать через раз.
— Уже темно.
— Меня никто не отпускал. Работаю, — чтобы не смотреть на него, Ким взяла кастрюлю и попыталась убрать ее на верхнюю полку, но сколько бы ни тянулась, ни вставала на цыпочки — не могла достать. Эти полки явно делались для кого-то покрупнее и повыше нежели она.
Хасс едва различимо скрипнул зубами, выдрал из худеньких рук кастрюлю и одним отрывистым движением закинул ее на место.
— За мной, — уверенно шагнул к выходу, ничуть не сомневаясь, что хвелла послушается его приказа.
Делать нечего. Пошла.
Поведение Хасса ее пугало. Она не понимала, почему он снова злится и на кого, поэтому тихонько семенила следом, стараясь не смотреть на его спину.
Потому что в этой проклятой спине что-то было. Что-то, что раз за разом притягивало взгляд…
Навстречу им попалась Орлада:
— Кхассер, — она склонила головку в низком почтительном поклоне.
— Эту хвеллу доставлять ко мне до начала темноты, — обронил он, не сбавляя шага.
— Но рабы трудятся до глубокой ночи… — надзирательница бросила ни Ким взгляд полный недоумения.
— Мне плевать. С закатом она должна быть на месте.
— Как скажете, — Орлада снова поклонилась, попутно отскакивая в сторону, чтобы не путаться у него под ногами. После утреннего разговора, когда он тихо, но весьма доходчиво объяснил, что недоволен произошедшим накануне, ей очень не хотелось еще раз испытывать на себе силу его ярости. Если он хочет видеть эту замухрышку у себя — значит, так и будет, даже если ей лично придется каждый день волоком доставлять странную хвеллу в его адовар.
Ким смотрела ему вслед вплоть до того момента, как высокая фигура скрылась между шатров, а потом уныло поплелась за прихрамывающим старым рабом.
***
Он был молчалив и замкнут, в его глазах не осталось ни огня, ни желания бороться, только смирение и обреченная тоска. Рядом с ним было неудобно, как-то горько, а еще страшно, потому что одолевали мысли о дальнейшей судьбе и о том, не станут ли со временем ее глаза такими же грустными и безучастными ко всему, что происходит вокруг.
Старик неспешно вел ее по узким пыльным проходам и порой казалось, что он даже не помнил куда идет. Останавливался, озирался по сторонам, словно не понимал, где находится, потом досадливо вздыхал и шагал дальше. Ким молчаливой тенью шла следом и, пользуясь тем, что ее провожатый витал в своих мыслях, заглядывала в один проулок, в другой, поспешно оббегала вокруг шатров, мысленно составляя карту лагеря. Все это могло пригодиться потом, во время побега.
Шмыгнув в очередной отворот, она выскочила на небольшую пустынную площадку. Здесь не было ничего, кроме трех высоких столбов вбитых в землю. На разной высоте к ним крепились массивные железные кольца, а на них — цепи. Они лениво покачивались и чуть слышно звенели, задевая звеньями друг о друга.
Два столба были пустыми, а возле центрального на вытянутых руках был подвешен человек. Его ноги едва касались земли, голова безвольно склонилась вперед, а над разодранной спиной, покрытой коркой запекшейся крови, кружил целый рой мух.
Ким зажала себе рот руками, но отвести взгляд так и не смогла.
— Куда ты пропала? — старый раб был недоволен, что пришлось за ней возвращаться.
— Здесь…— она слабо махнула рукой, указывая на столб и бесчувственного пленника.
Раб равнодушно смотрел на несчастного:
— Он провинился. Заслужил. Идем.
Может, для остальных это было в порядке вещей, но для Ким, всю жизнь прожившей в долине Изгнанников, где самое большое наказание за провинность — это сырая келья и отсутствие еды, такая картина вызвала отвращение и ужас, пробирающий до самых костей.
Это как надо было провиниться, чтобы словно животное привязали к столбу, высекли до кровавого месива и оставили под палящим солнцем?
В этот момент мужчина застонал. С трудом поднял лохматую голову и мутным, осоловевшим взглядом уперся прямо в Ким. Запекшиеся окровавленные губы скривились и с них сорвался невнятный шелест. Невозможно было разобрать ни слова.
Он снова что-то просипел, обращаясь к ней.
— Идем, — старик уже пошел прочь, — не трать на него свое время.
Но вместо того, чтобы следовать за ним, Ким аккуратно подступила к изувеченному человеку. Вблизи он выглядел еще хуже — один глаз заплыл и налился синевой, нос — сплошное месиво, губы разбиты.
— Дрянь, — просипел он, когда Ким оказалась достаточно близко, чтобы разобрать его слова, и столько в них было злости и бессильной ярости, что она испуганно отпрянула, только теперь узнав в нем того самого воина, который ночью ворвался в шатер к рабыням и повалил ее на землю. Того самого, которого Хасс смял как игрушку, а потом велел приковать к столбу.
— Где ты там? — скрипучий голос старого раба доносился уже издалека.
— Иду, — Ким словно вынырнула из мутного болота и бросилась прочь от позорных столбов, а ей вслед доносилось невнятное мычание.
Вскоре они добрались до уже знакомых серых шатров, среди которых парили котлы. Послушные рабыни закидывали в них грязные вещи и развешивали по веревкам уже постиранное.
Все было по-прежнему. Кроме одного. У Лары больше не было серебряного ошейника. Серая как мышь, осунувшаяся, она только зло скрипела зубами в ответ на любопытные взгляды других хвелл, а при виде Ким вообще пошла бардовыми пятнами и глянула с такой лютой ненавистью, что стало не по себе.
— Из-за тебя все! Гадина! — прошипела она, улучив момент, когда рядом никого не оказалось, — подстилка кхассерская. Небось всю ночь ноги перед ним раздвигала и жаловалась.
— Отстань!
Лара схватила ее за руку, не позволяя уйти:
— Думаешь, я тебе это так просто спущу?
— Я ничего не делала, — Ким попыталась вырваться, но ее противница была выше, сильнее и злее.
— Посмотри на меня, — она дернула себя за медное кольцо, — я несколько месяцев жилы рвала, пытаясь добиться расположения Орлады. А ты, все это сломала, своим появлением!
— Никто не заставлял тебя вчера издеваться надо мной…
— Ты всего лишь никчемная хвелла, которую Хасс притащил из долины, всего лишь трофей, рабыня…
— Лара! — раздался грозный оклик.
К ним неспешно приближалась Орлада, затянутая в темные одежды, словно почтенная вдова.
— Тебе мало? Не разочаровывай меня еще больше, — голос надсмотрщицы был студеным, как снега на горном перевале.
— Я просто…
— Еще слово и я посажу тебя на цепь.
Лара испуганно прикоснулась к своему блеклому ошейнику.
— А теперь пошла работать. Ужин тебе сегодня не положен, я уже отдала распоряжение.
— Слушаюсь, — проблеяла бывшая рысса и поспешно умчалась к дымящим котлам.
Ким тоже хотела уйти, но Орлада не отпустила:
— Так-так-так, — произнесла она, неспешно вышагивая вокруг пленницы, — похоже, я недооценила твою важность для кхассера. С утра он мне доходчиво объяснил это еще раз.
Разноцветные глаза опасно блеснули. Похоже, Хасс разогнал всех, кто был причастен к вчерашним событиям.
— Простите.
Орлада угрюмо хмыкнула и взяла ее за руку, разворачивая ладонью кверху.
— Надо же белоручка какая. С этого дня ты больше не подходишь к котлам. Я отправлю тебя на походную кухню. Будешь разносить еду, а потом собирать грязную посуду. Уж на это твоих никчемных сил должно хватить.
***
Походная кухня располагалась в другой части лагеря. Рабов здесь было гораздо меньше — два крепких хвелла таскали тяжёлые котлы, несколько женщин драили посуду. И все. Продуктами и приготовлением пищи занимались исключительно вольные.
Трое веселых девушек намывали овощи в широком корыте, тучный мужчина проворно шинковал подготовленные продукты и сбрасывал их в котлы, еще двое разделывали тушу здоровенного кабана
— Вот вам помощница, — громко объявила Орлада, выставляя Ким под любопытные взгляды.
— Зачем она нам? У нас рабочей силы хватает, — усмехнулась одна из девушек, — обойдемся без лишних рабов, за ними глаз да глаз нужен. Чуть зазеваешься, и тотчас тащат в рот куски. А эта вообще тощая, как палка. Не прокормишь!
От возмущения у Ким даже запекло кончики ушей. Не нужна ей их дурацкая еда!
— Отправь ее к остальным. Мало что ли в лагере работы?
— Хасс велел доставить ее к вам, — обронила надзирательница и, немного подумав, добавила, — шкуру за нее спустит.
— Ну раз шкуру спустит, то пусть остается, — хмыкнул главный повар, не отрываясь от своего занятия.
Орлада, довольная тем, что избавилась от проблемной рабыни, поспешила покинуть это шумное место, а Ким осталась стоять, не зная, куда дальше податься.
— Ты не обижайся. Я специально это сказала, — подмигнула та девушка, что обозвала ее тощей, — мы своих всегда поддерживаем, но для вида шпиняем, чтобы вопросов не возникало.
Ким сдержано кивнула:
— И что мне делать?
— До обеда еще далеко, — один из поваров стер кулаком пот со лба, — пока отнеси обрезки на псарню.
— Я не знаю…
— Туда, — махнул рукой, обозначая направление, — прямо. До самого конца. Не заблудишься.
Ким послушно забрала тяжелое ведро, полное шматков брюшины и еще теплых потрохов, повесила его на сгиб локтя и поплелась искать псарню.
На маленькую хвеллу, согнувшуюся под тяжестью ношу, никто не обращал внимания. Только и оставалось, что уворачиваться из-под копыт проносящихся мимо вирт и отпрыгивать с дороги у воинов, которые снесут не задумываясь.
Ким продвигалась вперед медленно. Казалось, что с каждым шагом ведро становилось все тяжелее, оттягивало руку, а тонкая ручка врезалась в плоть. Через десяток шагов она поняла, что если не остановится и не передохнет, то просто повалится без сил. Поэтому она юркнула в узкий проход, с тихим стоном плюхнула ведро на землю. Потирая пульсирующий сгиб руки, Ким осторожно выглянула с одной стороны шатра — ничего интересного, с другой — тоже. Тогда она протиснулась в узкий просвет между стоящими позади шатрами и чуть не поплатилась за это.
Жесткие звериные челюсти щёлкнули перед самым носом, лишь немного не дотянувшись до ее лица.
— Ой! — она отпрянула, прижалась спиной к адовару и испуганно уставилась на вирту в обличие ящера.
Зверь сидел на цели, рычал, скалился, хлеща по бокам тонким чешуйчатым хвостом и поджимая переднюю лапу. Немного повыше сустава, была видна глубокая рана, еще не затянувшаяся рана с припухшими краями.
Вирта снова рванула, натягивая цепь до предела.
— Безумная, — выдохнула Ким и бочком отступила подальше, а потом и вовсе скользнула обратно в проход.
Вслед ей доносилось звериное ворчание. Злое, яростное, и как будто обиженное. Словно зверь не понимал, за что его держат на цепи, в пыльном закутке между шатрами. Ярился оттого, что стал пленником и рвался на свободу. Как и она…
Не совсем понимая, зачем делает это, Ким достала из ведра большой обрезок брюшины и вернулась обратно.
— Тише, тише, — прошептала, примирительно поднимая руки, — я принесла тебе немного…вкусного.
Она была не настолько бесстрашна, чтобы кормить обозленную зверюгу с рук, поэтому просто кинула кусок мяса на землю, к трехпалым когтистым лапам.
Вирта оскалилась и, не сводя с нее настороженного взгляда, опустила голову. Принюхалась, шумно втянув воздух узкими ноздрями, и одним махом проглотила кусок, даже не пережевывая его. Только челюстями лязгнула так, что волосы на затылке встали дыбом.
— Все, — Ким развела руками в ответ на требовательное ворчание, — я принесу еще потом. А сейчас мне пора.
Вирта зарычала, но в этот раз уже более сдержано и милостиво, а девушка подняла свою ношу и продолжила путь.
Дорога казалась бесконечной. Пестрая череда шатров, шум, гам, жара, люди. Все это смешалось в пестрое месиво, грозящее полностью поглотить, подмять под себя.
Среди этого хаоса Ким чувствовала себя маленькой и потерянной. Но когда она уже была готова сдаться и спросить у кого-нибудь дорогу, сквозь нескончаемый гомон пробился приглушенный лай.
На псарне ее встретил мужчина поистине исполинских размеров.
— Заткнулись, живо! — произнес он, не повышая голоса, и все псы — огромные, черные как ночь, с широкими массивными челюстями и глазами, наполненными желанием убивать, разом захлопнули свои пасти.
Они жадно принюхивались, облизывались, и не понятно, на что именно. На ошметки мяса в ведре или на саму Ким.
Псарь, наверное, был выше Хасса на целую голову. Грузный, с большим волосатым животом и кулаками размером с наковальню. Он забрал ведро одним пальцем, как игрушку, и Ким, глядя на его бугрящиеся мышцы, подумала, что ему по силам одним ударом свалить с ног взрослую вирту.
— Жди, — отдал распоряжение и прошел чуть вперед, где в широком корыте прели остатки еды. При его приближении в воздух поднялось целое облако мух. Он лениво отмахнулся от них и перевернул ведро. Его содержимое с чавканьем вывалилось в корыто, забрызгав притоптанную землю каплями крови.
Псы от нетерпения поскуливали, накручивая куцым хвостами, облизывались и зевали, демонстрируя свои жуткие клыки.
— Обратно неси.
Ким схватила пустое ведро и поспешила прочь. Псарня ей не понравилась. Запах в этом месте стоял поистине удушающий: остатки еды, разлагающаяся плоть, псина. Вдобавок возникало ощущение, что стоит только замешкаться, и тебя сожрут.
Обратно она почти бежала, но все равно получила недовольный взгляд от мясника:
— Слишком долго.
— Я заблудилась.
Он равнодушно отмахнулся и указал на следующее ведро, уже наполненное до верху обрезками:
— Туда же.
Девушка обреченно вздохнула. Похоже ее ждал очень непростой день. И еще не понятно, что тяжелее — стирать одежду или таскать ведра по лагерю.
ГЛАВА 12
В первый день ей не доверили ничего кроме грязной работы. Она таскала обрезки то на псарню, то к загонам с виртами, убирала помои, складывала испачканную посуду туда, где другие ее драили в солевом растворе, потом чистую относила в низкую палатку и расставляла там высокими стопками на деревянных полках. Это был нескончаемый поток рутинных дел, среди которых не удавалось выкроить ни минуты на отдых. К тому же, завоеватели не считали, что рабам этот отдых нужен и продолжали равнодушно заваливать все новой и новой работой.
Только к вечеру, уже не чувствуя от усталости ног, Ким вспомнила, что с утра ничего не ела, и что ее миска, которую выдали еще в обед, все так же стоит на кривом чурбане возле опустевших котлов. Темная похлебка остыла, на ее поверхности плавали белые хлопья жира, ложки рядом не было, возможности подогреть еду — тоже, поэтому Ким просто вылила ее в ведро с отходами.
С сумерками в лагерь снова пришла музыка и веселье. Разгорались праздничные костры, нарастал гул барабанов и доносились невнятные обрывки песен. Ким радовалась, что кухня располагалась далеко от центра лагеря, но каждый взрыв хохота или громкие голоса, проходящих мимо воинов, отзывались неприятным трепетом за грудиной. Еще свежи были воспоминания о том, как вчера хмельной боров повалил ее на землю, как его грубые руки скользили по бедрам, пытаясь забраться выше. Теперь этот мерзавец был прикован к позорному столбу, и Ким было его не жалко. Совсем…
— Что ты здесь делаешь? — Хасс бесшумно зашел в палатку.
— Посуду расставляю, на завтра, — Ким аккуратно поправила накренившуюся стопку тарелок и на всякий случай отступила подальше от кхассера. В его присутствии всегда становилось не по себе, он будто стягивал защитный полог, под которым она пыталась спрятаться от жестокого мира, и пробивался внутрь, под ребра, вынуждая дышать через раз.
— Уже темно.
— Меня никто не отпускал. Работаю, — чтобы не смотреть на него, Ким взяла кастрюлю и попыталась убрать ее на верхнюю полку, но сколько бы ни тянулась, ни вставала на цыпочки — не могла достать. Эти полки явно делались для кого-то покрупнее и повыше нежели она.
Хасс едва различимо скрипнул зубами, выдрал из худеньких рук кастрюлю и одним отрывистым движением закинул ее на место.
— За мной, — уверенно шагнул к выходу, ничуть не сомневаясь, что хвелла послушается его приказа.
Делать нечего. Пошла.
Поведение Хасса ее пугало. Она не понимала, почему он снова злится и на кого, поэтому тихонько семенила следом, стараясь не смотреть на его спину.
Потому что в этой проклятой спине что-то было. Что-то, что раз за разом притягивало взгляд…
Навстречу им попалась Орлада:
— Кхассер, — она склонила головку в низком почтительном поклоне.
— Эту хвеллу доставлять ко мне до начала темноты, — обронил он, не сбавляя шага.
— Но рабы трудятся до глубокой ночи… — надзирательница бросила ни Ким взгляд полный недоумения.
— Мне плевать. С закатом она должна быть на месте.
— Как скажете, — Орлада снова поклонилась, попутно отскакивая в сторону, чтобы не путаться у него под ногами. После утреннего разговора, когда он тихо, но весьма доходчиво объяснил, что недоволен произошедшим накануне, ей очень не хотелось еще раз испытывать на себе силу его ярости. Если он хочет видеть эту замухрышку у себя — значит, так и будет, даже если ей лично придется каждый день волоком доставлять странную хвеллу в его адовар.
