Данное произведение никак не отображает каких-либо политических, социальных, общественных или каких либо других взглядов автора, соавтора и причастных. Все события, описываемые в произведении, герои, персонажи и любые сходства с реально существующими людьми являются случайными.
Лис ReNaR
Совместно с Vinny
При поддержке Андрея Гончарова, Даниила X-8973 Кондакова, Стаса Кессиля и многих других.
представляет
Революционер
«Революционная ситуация имеет три главных признака:
1. Невозможность господствующего класса сохранять в неизменном виде своё господство — ситуация, когда верхи не могут править по-старому.
2. Резкое обострение выше обычной нужды и бедствий угнетённых классов, когда низы не хотят жить по-старому.
3. Значительное повышение активности масс, их готовность к самостоятельному революционному творчеству».
В. И. Ленин. 1915 год.
Я обмотал толстый жёлтый трос вокруг своего запястья, глубоко вздохнув. Мой друг, поступивший точно так же, посмотрел на меня с каким-то осуждением. Все наши друзья заняли свои места; те, у кого не было верёвки или троса, устроились вдоль вагона и у колёсных тележек. Курильщики спешно забычковали свои сигареты и приготовились работать со всеми.
Оставалось каких-то три сотни метров. Ничто по сравнению с пройденными километрами в горку. Честно говоря, этот участок перед посёлком Бородино был настоящим аттракционом: из-за неразведанных путей мы плелись почти с пешей скоростью — команда впереди и так едва успевала обследовать пути на устойчивость и готовность к проходу, так ещё и на планах никакой горки не было, как не было и топлива, чтобы сдать назад и зайти на горку с разгона. Баки тепловоза были практически пусты, электровоз без контактной сети только добавлял веса, а паровоз, хоть и был заправлен, просто не мог справиться с такой нагрузкой на этой чёртовой горке, и помочь практически ничем не мог. Поэтому в дело шли мы.
Мы назывались "армией". Именно так - в кавычках и с маленькой буквы.
— На счёт «три»! — заорал на нас матюгальник на межвагонной сцепке. — Раз!
Мы разом натянули свои ремни, а те, у кого их не было, впились когтями в гравий под лапами. Ходить по битому щебню без ботинок — то ещё удовольствие. А если ещё и толкать при этом поезд...
— Два!
Состав неравномерно громыхнул вагонными сцепками.
— Три!
— Взяли! — рявкнул я во всё горло, упираясь лапами в заранее выкопанную ямку. Колодки отошли от изношенных в ноль бандажей, перенося всю нагрузку катящегося назад поезда на наши плечи, спины, лапы и задницы. Сам по себе вагон прокатить несложно — мой друг, например, мог бы справиться с этим в одиночку. Но вот затащить в гору больше дюжины сцепленных пассажирских вагонов, один почтовый, платформу с оружием и сразу три локомотива — это дело неблагодарное. Поэтому тащили все сразу, благо к физическому труду нам было не привыкать. А Армия без кавычек и с большой буквы мы так, иногда.
— Не расслабляйтесь! Поднажмите! — орал на нас матюгальник.
— Да заткнись ты! — рявкнул мой друг-доберман на попавший в немилость громкоговоритель. Конечно, ему было что возразить: только за этот месяц он порвал уже три троса, а к колёсной тележке становиться не желал, говоря, что с верёвкой получается намного эффективнее. Но не успел он добраться до ненавистного орала, как оно вновь разразилось громоподобным голосом нашего полковника:
— Четвёртый вагон, не халтурить!
— Да пошли вы к чёрту! — последовал закономерный, на редкость дружный ответ несколькими вагонами раньше моего. Машинист снова взялся за рацию:
— Просрёте состав — все под трибунал пойдёте! До единого!
— Да куда эта дура денется, — прорычал Добб, скребя лапами по щебню и отбрасывая крупные камешки за спину к неудовольствию тянущих за нами зверей.
— Тебе вообще грех жаловаться! — заверил я его, ткнув кулаком в плечо. Мой друг — породы доберманов и с местным прозвищем Добб — мало того, что имел на себе нехилый слой мяса, так ещё и кое-какую электронику внутри, которая позволяла ему жать в рывке почти тонну. По крайней мере, если мы встречали сломанную машину, то домкрат был не нужен — Добб просто приподнимал её, как культурист штангу. Из-за своих форм доберман — впрочем, как и я сам — спал на полке плацкарта совершенно один, в то время как бо?льшая часть зверей ютилась вдвоём или посменно. Но с ним было просто невозможно спать на одной полке, поскольку пёс ворочался как безумный и занимал исключительно верхнюю полку. Проснуться помятым и упавшим на пол вагона было практически нереально хотя бы потому, что заснуть тоже было невозможно.
Первый локомотив - паровоз - медленно проделывал свой путь в горку, уже постепенно выравниваясь. Не то чтобы он был самой тяжёлой частью нашего состава, но всё равно становилось легче. Вскоре все три локомотива преодолели подъём, а за ними и спальные вагоны. Звери начали собирать снаряжение. Мы оказались в руинах очередного города — до ближайшего населённого пункта, где можно было раздобыть солярку для нашего тепловоза, оставалось совсем немного. А оттуда — в очередной раз на базу, в столицу нашей необъятной и такой любимой родины — Москву.
Добро пожаловать в «армию». Именно так. Мы так, конечно, назывались, но разве можно считать армией толпу антропоморфных зверей численностью примерно в тысячу морд, где не все и воевать-то умеют? Да какой там воевать — некоторые даже за всю свою службу ни разу и пистолет в лапах не держали. Конечно, все мы были когда-то созданы людьми, повёрнутыми на гуманизме и социальных проблемах своего рода настолько сильно, что они отказывались идти воевать. Тогда в строй и пошли мы — звери. Нас было немного — миллионов пятьдесят. На всю планету. Никто не проводил ни одной переписи населения с тех самых пор, как окончилась война, на которой, как известно, не было ни победителей, ни проигравших. Люди собрали свои вещи, погрузились на очень большие корабли и отчалили в неизвестном космическом направлении, оставив нам — своим творениям — разрушенный, истощённый, загрязнённый, разбитый на конфликтующие лагери и очень грустный дом — Землю. Немногое в этом мире осталось на плаву, сохранив хотя бы крупицы своей былой славы, но мне и всем моим сослуживцам повезло. У нас осталась страна, постепенно возрождались ресурсы, всё ещё стояли огромные города и было то, что, собственно, и делало из этой страны настоящее государство, — мы. То есть «армия». Служба в ней была не только сугубо добровольной, неплохо оплачиваемой, но и совершенно не подразумевала какое-либо боевое положение. Воевать здесь могли немногие, ещё меньше — делать это профессионально и, главное, успешно. Остальные были строителями, инженерами, монтажниками, так что везде, где была нужна помощь в восстановлении моста, постройке какого-либо здания или выкапывания на солнечный свет очередного бункера, появлялись мы. Когда можно было — на своём поезде. Когда не получалось — мы, если могли, строили дорогу, а если не могли — шли своим ходом. Мы как раз возвращались с одного из таких заданий с мостом, так что силы были на исходе. Командование, однако, обещало, что скоро для нас всё изменится в лучшую сторону и что целый месяц мы проведём в Москве — кто-то с премией за выполненное боевое задание, а кто-то с не очень напряжной работой. Последнее ко мне не относилось: Добб смог натренировать меня достаточно, чтобы меня не только брали в бой, но и повысили в звании.
Пока что мы все неспешно погрузились в свои вагоны, запаковали тросы и устроились на своих полках. Дорога была неблизкой, учитывая то, что теперь нас будет тащить ужасно медленный, но хотя бы относительно надёжный паровоз.
2. Ночь, вокзал, глаза в окно…
Дело медленно, но верно клонилось к вечеру. Сидя на нижней полке, я мерно бренчал ложкой в гранёном стакане, листая редкую бумажную книгу про войны прошлого.
Стоило нам преодолеть сложный, со слов машиниста, и затяжной подъём, как на весь личный состав снизошла великая усталость — и тому был веский повод. За два дня до этого нашему командованию спустили информацию, что нас ждут на одной станции в Подмосковье, а именно в небольшом провинциальном городе людской боевой славы — Бородино. Именно из-за этой информации наше командование решило сделать крюк, пройдя заброшенными и неизвестными путями, из-за которых машинист не смог набрать нужную скорость на подъём, так что нам пришлось затаскивать наш состав в гору вручную. И сейчас, когда мы добрались до разведанных и частично восстановленных электрифицированных путей, поезд мчал нас к одному большому неизвестному. Командование не спешило распространяться насчёт цели нашей поездки: что это будет, зачем оно было нужно нам и на кой это было нужно тем, кто ждал нас в Бородино. Одно было точно: никто из нас даже думать не смел о том, что это могло хоть как-то быть связано с боевыми действиями. Иначе бы нам давно об этом рассказали, чтобы поднять боевой дух, а сейчас молчали как партизаны.
Мой большой чёрно-оранжевый друг лежал на личной полке сверху, читая какую-то довоенную книгу, которую он нашёл на прошлой станции. Читал он быстро и даже не включая свет — ему, в общем-то, было всё равно, как и что читать. Напротив сидели двое новеньких. Пара братьев-котов — совсем ещё новобранцы, ещё даже оружия себе не нашли и всё лелеяли надежду, что им его именно выдадут, а не придётся искать самим. Обычные серые, в едва заметную полоску, тощие, с большими удивлёнными глазами и задорно торчащими ушами коты. Необстрелянные, пороху не нюхавшие, лямку не тягавшие… Хотя нет, лямку они как раз тянули — буквально пару часов назад, когда помогали затягивать поезд в горку.
Впрочем, мы были рады любым пополнениям, особенно добровольным или, что ещё лучше, идейным. В городишке, где мы этих братьев подобрали, им было что терять — там у них была большая семья, плодородная земля, большой дом, — но им хотелось приключений. Ко мне, как к сержанту, их приставили в первую очередь, но мне самому было нечему их учить из того, что могло бы помочь в бою, — с этим вполне мог справиться Добб, однако пёс давно положил с прибором на свои обязанности ефрейтора, если это вообще можно было считать обязанностями.
Я проследил за взглядами котов — они дружно, даже не особо скрываясь, пялились на ручной пулемёт, висящий на стенке моей лежанки — таковая полагалась мне больше по званию, нежели по выслуге лет или физическим параметрам, как Доббу. Их двоих полагалось уложить на одну полку, ещё двоих — на другую. Но так уж им повезло, что наше с Доббом купе не было занято полностью, а офицеры с нами ездить не хотели. По какой причине — нам почему-то не говорили, но мы надеялись, что крылась она не в нас.
Я посмотрел в запыленное окошко и понял, что поезд уже проезжал большой вокзал этого самого Бородино, но скорость сбавлять не спешил. Помянув машиниста словами, которые при новобранцах говорить не стоило, я вздохнул и поднял свой чай со стола.
— Стоп машина! — проорала система внутренней связи голосом нашего полковника.
Я пригубил напиток. У Добба широко раскрылись глаза от удивления.
— Что, опять?! — только и успел риторически воскликнуть он уже в полёте со своей полки от неожиданного и очень резкого торможения. Барсук, видимо, совсем вымотался и почти проспал станцию.
Я откинул голову назад, чтобы не стукнуться, — меня вжало в стену с огромной силой, и моя тушка осталась на месте, ведь я — интеллектуал — ехал спиной по направлению движения, а вот мой друг — нет. С диким грохотом и треском многострадальных конструкций нашего купе, сопровождаемых истошным визгом новобранцев, успевших вцепиться в полку чуть ли не когтями, доберман проломил своей черепной коробкой стол и тяжело рухнул на пол, отдавив им лапы, кончики которых выглядывали из их полуботинок.
«Впрочем, ничего нового. И как мы только столов напасёмся?» — пронеслось у меня в голове.
— Барсук опять профукал остановку, велика новость, — спокойно ответил я Доббу, возвращая свой чай на остатки стола.
— Я ему все уши профукаю, — недовольно пробухтел пёс, вставая с пола и беззаботно отряхиваясь, к удивлению наших новобранцев, смотревших на него глазами ещё бо?льшими, чем были до этого.
— Как это? — только и спросил один из них, чьё имя я не запомнил… впрочем, как и имя второго.
— Что? — переспросил доберман, оглядываясь. — А, это. Ничего страшного.
— Вы должны были шею себе сломать, — подал голос другой.
— А сломал стол. Баланс вселенной не нарушился, — философски заметил мой друг, вызвав у меня добрую усмешку.
— Он киборг, — пояснил я им. — Или я вам ещё не рассказывал?
Братья переглянулись.
— Мы не поняли, что это такое, — наконец признались они.
— Ну тогда я вам кое-что разъясню, — на правах старшего по званию спокойно вздохнул я. — Если вас спрашивают: «Понятно?» — а вам непонятно, то не отвечайте: «Понятно».
— Отвечайте: «Так точно!» — снова пошутил мой тяжеловесный друг.
— Нет. Отвечайте: «Никак нет». Пусть лучше вас назовут идиотами и всё разжуют, чем огребать потом. Понятно?
— Никак нет, — синхронно ответили братья.
— Что вам непонятно?.. — откровенно удивился я.
— Вы сказали отвечать: «Никак нет», — отозвался один из них.
Я уже готовился хлопнуть себя по лбу, но нашу разъяснительную беседу прервал шорох тяжёлого плаща в коридоре. Дверей в плацкарте предусмотрено не было, и чёрный как смоль шакал вошёл к нам как к себе домой.
Добб уже стоял и лениво салютовал полковнику. Я даже успел набросить фуражку, встать и полноценно отдать ему честь, после чего выразительно посмотрел на новобранцев. Коты, хоть за секунду до этого и притворялись дурачками, быстро смекнули, что к чему, и дружно встали, приветствуя старшего по званию.
— Чего шумим, военные? Соскучились?
— Никак нет, товарищ полковник, — спокойно отвечал нашему главному Добб.
— Жаль, — коротко ответил он. — А я думал поправить вашу удручающую ситуацию. На выход.
— Товарищ полковник, мы тяжести таскать будем на ночь глядя? — так же спокойно спросил я шакала на правах его чуть менее старого друга, чем Добб.
— Будете-будете, — довольно проворчал шакал. — Вон, — он кивнул на мой РПД, — хватай тяжесть и тащи.
— С оружием? — тут же спросил доберман.
— С ним, куда ж без него, — ответил главный и сам двинулся к выходу из вагона.
Эти слова изрядно воодушевили моего друга: сколько бы он ни воевал — а воевал он очень долго, — ему это совсем не надоедало, он продолжал делать это, оттачивая свои навыки до предела, если таковой вообще у него был. А помогал ему в этом другой его «друг», бывший с ним куда дольше, чем я.
Я же снял с крючков свой пулемёт Дегтярёва и отошёл в сторону, чтобы Добб сделал то, что должен был. Пёс подошёл к моей нижней полке и взялся двумя лапами за её край. Попав с первого раза в считыватели отпечатков лап, он спокойно дождался, пока система довольно пискнет ему в ответ и отпустит электромеханические замки на моей полке.
Внутри нас поджидало наше маленькое богатство — несколько круглых коробов с патронами для моего пулемёта, которые я тут же нацепил на разгрузку, и личное оружие добермана — немного модернизированный под стрельбу с лап тридцатимиллиметровый автоматический гранатомёт.
Лис ReNaR
Совместно с Vinny
При поддержке Андрея Гончарова, Даниила X-8973 Кондакова, Стаса Кессиля и многих других.
представляет
Революционер
«Революционная ситуация имеет три главных признака:
1. Невозможность господствующего класса сохранять в неизменном виде своё господство — ситуация, когда верхи не могут править по-старому.
2. Резкое обострение выше обычной нужды и бедствий угнетённых классов, когда низы не хотят жить по-старому.
3. Значительное повышение активности масс, их готовность к самостоятельному революционному творчеству».
В. И. Ленин. 1915 год.
Я обмотал толстый жёлтый трос вокруг своего запястья, глубоко вздохнув. Мой друг, поступивший точно так же, посмотрел на меня с каким-то осуждением. Все наши друзья заняли свои места; те, у кого не было верёвки или троса, устроились вдоль вагона и у колёсных тележек. Курильщики спешно забычковали свои сигареты и приготовились работать со всеми.
Оставалось каких-то три сотни метров. Ничто по сравнению с пройденными километрами в горку. Честно говоря, этот участок перед посёлком Бородино был настоящим аттракционом: из-за неразведанных путей мы плелись почти с пешей скоростью — команда впереди и так едва успевала обследовать пути на устойчивость и готовность к проходу, так ещё и на планах никакой горки не было, как не было и топлива, чтобы сдать назад и зайти на горку с разгона. Баки тепловоза были практически пусты, электровоз без контактной сети только добавлял веса, а паровоз, хоть и был заправлен, просто не мог справиться с такой нагрузкой на этой чёртовой горке, и помочь практически ничем не мог. Поэтому в дело шли мы.
Мы назывались "армией". Именно так - в кавычках и с маленькой буквы.
— На счёт «три»! — заорал на нас матюгальник на межвагонной сцепке. — Раз!
Мы разом натянули свои ремни, а те, у кого их не было, впились когтями в гравий под лапами. Ходить по битому щебню без ботинок — то ещё удовольствие. А если ещё и толкать при этом поезд...
— Два!
Состав неравномерно громыхнул вагонными сцепками.
— Три!
— Взяли! — рявкнул я во всё горло, упираясь лапами в заранее выкопанную ямку. Колодки отошли от изношенных в ноль бандажей, перенося всю нагрузку катящегося назад поезда на наши плечи, спины, лапы и задницы. Сам по себе вагон прокатить несложно — мой друг, например, мог бы справиться с этим в одиночку. Но вот затащить в гору больше дюжины сцепленных пассажирских вагонов, один почтовый, платформу с оружием и сразу три локомотива — это дело неблагодарное. Поэтому тащили все сразу, благо к физическому труду нам было не привыкать. А Армия без кавычек и с большой буквы мы так, иногда.
— Не расслабляйтесь! Поднажмите! — орал на нас матюгальник.
— Да заткнись ты! — рявкнул мой друг-доберман на попавший в немилость громкоговоритель. Конечно, ему было что возразить: только за этот месяц он порвал уже три троса, а к колёсной тележке становиться не желал, говоря, что с верёвкой получается намного эффективнее. Но не успел он добраться до ненавистного орала, как оно вновь разразилось громоподобным голосом нашего полковника:
— Четвёртый вагон, не халтурить!
— Да пошли вы к чёрту! — последовал закономерный, на редкость дружный ответ несколькими вагонами раньше моего. Машинист снова взялся за рацию:
— Просрёте состав — все под трибунал пойдёте! До единого!
— Да куда эта дура денется, — прорычал Добб, скребя лапами по щебню и отбрасывая крупные камешки за спину к неудовольствию тянущих за нами зверей.
— Тебе вообще грех жаловаться! — заверил я его, ткнув кулаком в плечо. Мой друг — породы доберманов и с местным прозвищем Добб — мало того, что имел на себе нехилый слой мяса, так ещё и кое-какую электронику внутри, которая позволяла ему жать в рывке почти тонну. По крайней мере, если мы встречали сломанную машину, то домкрат был не нужен — Добб просто приподнимал её, как культурист штангу. Из-за своих форм доберман — впрочем, как и я сам — спал на полке плацкарта совершенно один, в то время как бо?льшая часть зверей ютилась вдвоём или посменно. Но с ним было просто невозможно спать на одной полке, поскольку пёс ворочался как безумный и занимал исключительно верхнюю полку. Проснуться помятым и упавшим на пол вагона было практически нереально хотя бы потому, что заснуть тоже было невозможно.
Первый локомотив - паровоз - медленно проделывал свой путь в горку, уже постепенно выравниваясь. Не то чтобы он был самой тяжёлой частью нашего состава, но всё равно становилось легче. Вскоре все три локомотива преодолели подъём, а за ними и спальные вагоны. Звери начали собирать снаряжение. Мы оказались в руинах очередного города — до ближайшего населённого пункта, где можно было раздобыть солярку для нашего тепловоза, оставалось совсем немного. А оттуда — в очередной раз на базу, в столицу нашей необъятной и такой любимой родины — Москву.
Добро пожаловать в «армию». Именно так. Мы так, конечно, назывались, но разве можно считать армией толпу антропоморфных зверей численностью примерно в тысячу морд, где не все и воевать-то умеют? Да какой там воевать — некоторые даже за всю свою службу ни разу и пистолет в лапах не держали. Конечно, все мы были когда-то созданы людьми, повёрнутыми на гуманизме и социальных проблемах своего рода настолько сильно, что они отказывались идти воевать. Тогда в строй и пошли мы — звери. Нас было немного — миллионов пятьдесят. На всю планету. Никто не проводил ни одной переписи населения с тех самых пор, как окончилась война, на которой, как известно, не было ни победителей, ни проигравших. Люди собрали свои вещи, погрузились на очень большие корабли и отчалили в неизвестном космическом направлении, оставив нам — своим творениям — разрушенный, истощённый, загрязнённый, разбитый на конфликтующие лагери и очень грустный дом — Землю. Немногое в этом мире осталось на плаву, сохранив хотя бы крупицы своей былой славы, но мне и всем моим сослуживцам повезло. У нас осталась страна, постепенно возрождались ресурсы, всё ещё стояли огромные города и было то, что, собственно, и делало из этой страны настоящее государство, — мы. То есть «армия». Служба в ней была не только сугубо добровольной, неплохо оплачиваемой, но и совершенно не подразумевала какое-либо боевое положение. Воевать здесь могли немногие, ещё меньше — делать это профессионально и, главное, успешно. Остальные были строителями, инженерами, монтажниками, так что везде, где была нужна помощь в восстановлении моста, постройке какого-либо здания или выкапывания на солнечный свет очередного бункера, появлялись мы. Когда можно было — на своём поезде. Когда не получалось — мы, если могли, строили дорогу, а если не могли — шли своим ходом. Мы как раз возвращались с одного из таких заданий с мостом, так что силы были на исходе. Командование, однако, обещало, что скоро для нас всё изменится в лучшую сторону и что целый месяц мы проведём в Москве — кто-то с премией за выполненное боевое задание, а кто-то с не очень напряжной работой. Последнее ко мне не относилось: Добб смог натренировать меня достаточно, чтобы меня не только брали в бой, но и повысили в звании.
Пока что мы все неспешно погрузились в свои вагоны, запаковали тросы и устроились на своих полках. Дорога была неблизкой, учитывая то, что теперь нас будет тащить ужасно медленный, но хотя бы относительно надёжный паровоз.
2. Ночь, вокзал, глаза в окно…
Дело медленно, но верно клонилось к вечеру. Сидя на нижней полке, я мерно бренчал ложкой в гранёном стакане, листая редкую бумажную книгу про войны прошлого.
Стоило нам преодолеть сложный, со слов машиниста, и затяжной подъём, как на весь личный состав снизошла великая усталость — и тому был веский повод. За два дня до этого нашему командованию спустили информацию, что нас ждут на одной станции в Подмосковье, а именно в небольшом провинциальном городе людской боевой славы — Бородино. Именно из-за этой информации наше командование решило сделать крюк, пройдя заброшенными и неизвестными путями, из-за которых машинист не смог набрать нужную скорость на подъём, так что нам пришлось затаскивать наш состав в гору вручную. И сейчас, когда мы добрались до разведанных и частично восстановленных электрифицированных путей, поезд мчал нас к одному большому неизвестному. Командование не спешило распространяться насчёт цели нашей поездки: что это будет, зачем оно было нужно нам и на кой это было нужно тем, кто ждал нас в Бородино. Одно было точно: никто из нас даже думать не смел о том, что это могло хоть как-то быть связано с боевыми действиями. Иначе бы нам давно об этом рассказали, чтобы поднять боевой дух, а сейчас молчали как партизаны.
Мой большой чёрно-оранжевый друг лежал на личной полке сверху, читая какую-то довоенную книгу, которую он нашёл на прошлой станции. Читал он быстро и даже не включая свет — ему, в общем-то, было всё равно, как и что читать. Напротив сидели двое новеньких. Пара братьев-котов — совсем ещё новобранцы, ещё даже оружия себе не нашли и всё лелеяли надежду, что им его именно выдадут, а не придётся искать самим. Обычные серые, в едва заметную полоску, тощие, с большими удивлёнными глазами и задорно торчащими ушами коты. Необстрелянные, пороху не нюхавшие, лямку не тягавшие… Хотя нет, лямку они как раз тянули — буквально пару часов назад, когда помогали затягивать поезд в горку.
Впрочем, мы были рады любым пополнениям, особенно добровольным или, что ещё лучше, идейным. В городишке, где мы этих братьев подобрали, им было что терять — там у них была большая семья, плодородная земля, большой дом, — но им хотелось приключений. Ко мне, как к сержанту, их приставили в первую очередь, но мне самому было нечему их учить из того, что могло бы помочь в бою, — с этим вполне мог справиться Добб, однако пёс давно положил с прибором на свои обязанности ефрейтора, если это вообще можно было считать обязанностями.
Я проследил за взглядами котов — они дружно, даже не особо скрываясь, пялились на ручной пулемёт, висящий на стенке моей лежанки — таковая полагалась мне больше по званию, нежели по выслуге лет или физическим параметрам, как Доббу. Их двоих полагалось уложить на одну полку, ещё двоих — на другую. Но так уж им повезло, что наше с Доббом купе не было занято полностью, а офицеры с нами ездить не хотели. По какой причине — нам почему-то не говорили, но мы надеялись, что крылась она не в нас.
Я посмотрел в запыленное окошко и понял, что поезд уже проезжал большой вокзал этого самого Бородино, но скорость сбавлять не спешил. Помянув машиниста словами, которые при новобранцах говорить не стоило, я вздохнул и поднял свой чай со стола.
— Стоп машина! — проорала система внутренней связи голосом нашего полковника.
Я пригубил напиток. У Добба широко раскрылись глаза от удивления.
— Что, опять?! — только и успел риторически воскликнуть он уже в полёте со своей полки от неожиданного и очень резкого торможения. Барсук, видимо, совсем вымотался и почти проспал станцию.
Я откинул голову назад, чтобы не стукнуться, — меня вжало в стену с огромной силой, и моя тушка осталась на месте, ведь я — интеллектуал — ехал спиной по направлению движения, а вот мой друг — нет. С диким грохотом и треском многострадальных конструкций нашего купе, сопровождаемых истошным визгом новобранцев, успевших вцепиться в полку чуть ли не когтями, доберман проломил своей черепной коробкой стол и тяжело рухнул на пол, отдавив им лапы, кончики которых выглядывали из их полуботинок.
«Впрочем, ничего нового. И как мы только столов напасёмся?» — пронеслось у меня в голове.
— Барсук опять профукал остановку, велика новость, — спокойно ответил я Доббу, возвращая свой чай на остатки стола.
— Я ему все уши профукаю, — недовольно пробухтел пёс, вставая с пола и беззаботно отряхиваясь, к удивлению наших новобранцев, смотревших на него глазами ещё бо?льшими, чем были до этого.
— Как это? — только и спросил один из них, чьё имя я не запомнил… впрочем, как и имя второго.
— Что? — переспросил доберман, оглядываясь. — А, это. Ничего страшного.
— Вы должны были шею себе сломать, — подал голос другой.
— А сломал стол. Баланс вселенной не нарушился, — философски заметил мой друг, вызвав у меня добрую усмешку.
— Он киборг, — пояснил я им. — Или я вам ещё не рассказывал?
Братья переглянулись.
— Мы не поняли, что это такое, — наконец признались они.
— Ну тогда я вам кое-что разъясню, — на правах старшего по званию спокойно вздохнул я. — Если вас спрашивают: «Понятно?» — а вам непонятно, то не отвечайте: «Понятно».
— Отвечайте: «Так точно!» — снова пошутил мой тяжеловесный друг.
— Нет. Отвечайте: «Никак нет». Пусть лучше вас назовут идиотами и всё разжуют, чем огребать потом. Понятно?
— Никак нет, — синхронно ответили братья.
— Что вам непонятно?.. — откровенно удивился я.
— Вы сказали отвечать: «Никак нет», — отозвался один из них.
Я уже готовился хлопнуть себя по лбу, но нашу разъяснительную беседу прервал шорох тяжёлого плаща в коридоре. Дверей в плацкарте предусмотрено не было, и чёрный как смоль шакал вошёл к нам как к себе домой.
Добб уже стоял и лениво салютовал полковнику. Я даже успел набросить фуражку, встать и полноценно отдать ему честь, после чего выразительно посмотрел на новобранцев. Коты, хоть за секунду до этого и притворялись дурачками, быстро смекнули, что к чему, и дружно встали, приветствуя старшего по званию.
— Чего шумим, военные? Соскучились?
— Никак нет, товарищ полковник, — спокойно отвечал нашему главному Добб.
— Жаль, — коротко ответил он. — А я думал поправить вашу удручающую ситуацию. На выход.
— Товарищ полковник, мы тяжести таскать будем на ночь глядя? — так же спокойно спросил я шакала на правах его чуть менее старого друга, чем Добб.
— Будете-будете, — довольно проворчал шакал. — Вон, — он кивнул на мой РПД, — хватай тяжесть и тащи.
— С оружием? — тут же спросил доберман.
— С ним, куда ж без него, — ответил главный и сам двинулся к выходу из вагона.
Эти слова изрядно воодушевили моего друга: сколько бы он ни воевал — а воевал он очень долго, — ему это совсем не надоедало, он продолжал делать это, оттачивая свои навыки до предела, если таковой вообще у него был. А помогал ему в этом другой его «друг», бывший с ним куда дольше, чем я.
Я же снял с крючков свой пулемёт Дегтярёва и отошёл в сторону, чтобы Добб сделал то, что должен был. Пёс подошёл к моей нижней полке и взялся двумя лапами за её край. Попав с первого раза в считыватели отпечатков лап, он спокойно дождался, пока система довольно пискнет ему в ответ и отпустит электромеханические замки на моей полке.
Внутри нас поджидало наше маленькое богатство — несколько круглых коробов с патронами для моего пулемёта, которые я тут же нацепил на разгрузку, и личное оружие добермана — немного модернизированный под стрельбу с лап тридцатимиллиметровый автоматический гранатомёт.
