— Вы глубоко ошибаетесь пани, нам все еще есть чем гордиться.
— Ваша культура загнивает, это же очевидно, вы разрушили все самое ценное до основания, вы убили царя…
— Маленькая поправочка, пани, когда Николая Александровича расстреляли, он царем уже не был, поскольку от престола к тому времени благополучно отрекся. Бросил трон в самый ответственный момент. Но, к несчастью, не догадался вывезти из полыхающей мятежами страны жену и детей. Мне, конечно, по- человечески всех их безумно жаль, с ними зверски поступили, но не надо говорить, что со смертью царя Николая рухнула русская культура.
— Ваши дети с младенчества читают Ленинские доклады!
— А еще Карла и Маркса, то есть еще Энгельса с пеленок, вы забыли о них упомянуть, и совершенно зря - они же настоящие коренные немцы или я ошибаюсь...
Тут я вдруг заметила, что говорим, а точнее орем друг на друга только мы с Дитой, а все вокруг смотрят на нас и молчат. Я пробежалась взглядом вокруг себя и вдруг заметила на соседнем диване гитару. Я подошла к ней и довольно грубо спросила:
— Могу я это взять?
Мне никто не ответил, даже Дита почему-то заткнулась. Тут я заметила у стеночки этого долговязого с челкой набок, что ко мне приставал:
— Вы хотели, чтобы я вам сыграла? Извольте! Я спою вам о книгах, на которых выросли русские дети… Извольте! Кое-что из русской литературы, как вы и заказывали.
Я уселась на стул, одела на плечо ремень и задела струны… ничего, сейчас привыкну, освоюсь, надо же… почти не дрожат пальцы…
Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров,
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф.
Детям вечно досаден их возраст и быт,
И дрались мы до ссадин, до смертных обид,
Но одежды латали нам матери в срок,
Мы же книги глотали, пьянея от строк....
И пытались постичь мы, не знавшие войн,
За воинственный крик принимавшие вой,
Тайну слова "приказ", назначенье границ,
Смысл атаки и лязг боевых колесниц.
Я никого не видела, я вообще не собиралась ни на кого смотреть. - мне было все равно, слушает кто-то меня или нет. Пусть даже это будет моя лебединая песня. Я просто допою и уйду, если мне позволят потом уйти. Хотя... разве я сейчас пела? Это был какой-то вопль, выкрик, протест.
Я ничего больше не могла сейчас сделать, а мне так бы хотелось... нет, даже не бросить гранату, не выстрелить в кого-то из них, мне хотелось им что-то сказать такое, чтобы сразу же стало ясно - с русскими нельзя воевать... никогда... ни при каких обстоятельствах... сколько бы у вас не было навороченных "железных колесниц" и закованных в броню рыцарей... никогда... ни за что... потому что все, кто воюет с русскими уже обречены.
И когда рядом рухнет израненный друг,
И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,
И когда ты без кожи останешься вдруг,
Оттого, что убили его, не тебя.
Ты поймешь, что узнал, отличил, отыскал,
По оскалу забрал - это смерти оскал,
Ложь и зло, погляди, как их лица грубы,
И всегда позади воронье и гробы.
Я умела петь и особенно эту песню, я ее любила и очень умела петь, у меня даже менялся голос - он становился жестче, сильнее, я всегда знала, что именно так это нужно проговаривать. Как пел Высоцкий - я сейчас повторяла за ним его слова и знаю точно... ему бы понравилось.
Если мяса с ножа ты не ел ни куска,
Если руки сложа, наблюдал свысока,
А в борьбу не вступил с подлецом, с палачом,
Значит, в жизни ты был ни при чем, ни при чем.
Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал, что почем,
Значит, нужные книги ты в детстве читал!
Я подняла глаза и вдруг увидела, как Божена соскочила с колен своего кавалера и бросилась вон из комнаты, дверь за ней хлопнула оглушительно громко, словно раздался выстрел. Я вздрогнула и увидела, что возле меня стоит Отто, с непроницаемым лицом он сдернул ремень с моего плеча и забрал гитару, а потом ухватил в горсть мое платье у ворота и стал поднимать со стула, я была вовсе даже не против - очень вовремя...
Не пора ли мирно побеседовать на чердаке, лишь бы скорее уйти отсюда. Отто я ведь не боюсь, он уже привычный, домашний Враг, с ним-то я уж как-нибудь разберусь. Только скорее бы выбраться из этой большой светлой комнаты - из этого волчьего логова.
И мы пошли к выходу, почти что плечо к плечу, только Грау был меня выше и ему было удобно держать меня за платье, собраное в горсть… наверно, удобно. Хотя мог бы и отпустить, я и сама спешила скрыться. А где-то позади и с боку раздавались приглушенные голоса, я различала их как в тумане, потому что смотрела только на дверь впереди.
— Темпераментная девочка…
— Она с генералом…
— А как же бнедняга Грау?
— Они, верно, установили меж собой очередность… может, сегодня именно Отто?
— Так ведь интереснее сразу вдвоем…
— Несомненно! Уверен, они это уже попробовали!
И смех… и еще какие-то шутки…
— А о чем она пела?
— Эти русские такие странные…
— Бросьте, господа, они просто дикари, им бы у костра танцевать… вы же видели ее глаза...
— Мне понравился только Чехов… Достоевский - это слишком сложно… но там много о вере в Бога… и там была описана женщина… Настази… очень страстная… она даже бросала деньги в огонь.
— О, русские девушки… если все они такие, как эта… Как ее зовут?
— Аса, кажется... Клаус, ты так понял ее имя?
— Глупое имя...
— Она же русская...
Грау отпустил мое плечо только в коридоре у лестницы, когда я уже опомнилась и сама дернулась от него прочь.
— Отстань уже!
Он захрипел от злости, вдруг ухватил меня за второе плечо, с силой поворачивая к себе:
— А я не думал, что ты такая идиотка! Что ты хотела? Чего ты добивалась? Ненормальная...
— Отстань… Отто... Отстань... "надо же как забавно это повторять - отто - отстань... чудное у него все же имечко..."
Я себя чувствовала почти больной, мне хотелось только лечь и укрыться потеплее. Так и надо сделать, в конце концов, могу же я здесь просто заболеть… И пить, почему-то очень хотелось пить. Я раздумала подниматься к себе и прошла на кухню. Грау не отставал, тогда решила спросить:
— А где сейчас Франц?
— Они куда-то уехали с Анной.
— Я не про Вальтера тебя спрашиваю, Франц-то где…
— Они взяли его с собой!
— Куда… Отто, куда они его увезли? Уже ночь!
— У Анны есть котенок, Франц захотел его посмотреть, кажется. Да откуда я знаю!
Мое сердце кольнула ревность. Франц обо мне забыл, я ему не нужна, у него теперь Анна и котенок. Зачем ему Ася, игры в индейцев и кают- кампания на чердаке. Я налила себе полный стакан воды и выпила залпом почти до донышка. В кухне было темно и пусто, интересно, куда убралась Берта… Она обычно дежурила до полуночи, забирая из гостиной посуду. Сегодня воистину странный день и безумный вечер.
— Ты вдоволь напилась? Пойдем-ка наверх!
Его приказной тон мне совсем не понравился, к тому же от Грау немного пахло спиртным, и я вовсе не такая дура, чтоб сейчас лезть с ним под крышу для конструктивного диалога о прошлом и будущем.
— Ты хотел у меня что-то спросить? Про события после мая сорок пятого года, я права?
Даже не дожидаясь его ответа, я коротенько и в общих словах успокоила «бессмертного» Отто о судьбе его дорогой Германии и собиралась уже выйти из кухни, тем более где-то рядом раздались веселые голоса и жалобный быстрый говорок Берты:
— Нет, нет, пан офицер, пустите, мне надо идти…
Я тут же обернулась к своему вдруг онемевшему собеседнику:
— Отто, ей надо помочь! Что ты стоишь, как столб?
— Это не мое дело! - заплетающимся языком выдавил из себя Грау.
— Я тебе рассказала важные новости, ты можешь хотя бы в благодарность заступиться за свою собственную, кстати, прислугу?
— А потом ты пойдешь со мной на чердак?
Оп-па! И я в это же мгновение все поняла про него. Да он же просто сопляк по сравнению со мной! У нас мальчишки-пятиклассники ведут себя более нагло и дерзко. Да если бы Отто захотел, он бы уже давно тысячи способов нашел, как мне тут жизнь отравить, я бы даже не стала жаловаться Вальтеру.
Но, похоже, авторитет генерала тут совсем не при чем, Отто по натуре сам такой деликатный и чувствительный. Мальчишка! Он же врет, что ему скоро «тридцатник», я бы ему и двадцать пять лет сейчас не дала, он все врет.
Какую там войну он знает, даже толком пороха не нюхал - он в штабе сидел, рыдал над докладами о потерях, молился на портрет своего фюрера, а потом, наверно, растерялся, когда ему дали в руки настоящее оружие и отправили защищать холмы под Берлином.
А я еще от него шарахалась, эх, надо было раньше мне его раскусить. Именно Отто здесь моя последняя надежда, если правильно с ним себя повести, если найти нужные слова… постепенно… осторожно… я же «училка», почему бы не заняться правильным воспитанием этого рафинированного немца.
Теперь я даже не сомневаюсь, что он раньше был совсем как Франц - любил книжки про приключения, слушал страшные сказки Гауфа, забираясь с головой под одеяло, целовал на ночь свою милую мамочку, с ней что-то плохое случилось, наверно, Отто сильно переживал… и почему я до сих пор ничего про него не знаю?
Может, если бы с ним спокойно поговорить, посочувствовать, он бы немного оттаял и мне в чем-нибудь помог, больше-то некому, где я тут буду искать партизан и чем они помогут в моей ситуации.
Мы ведь с Грау уже почти месяц ходим бок о бок и только бросаем друг на друга злобные взгляды, а что у него в душе? Вдруг он не совсем еще потерян для нормальной жизни, хотя, какая тут теперь может быть нормальная жизнь? Пора мне за него браться… шанс есть… а сейчас надо Берту спасать.
— Я пойду с тобой наверх, обещаю! Только сперва помоги.
Вдвоем мы выбежали из темной кухни и увидели, как какой-то парень тискает у стены в коридоре нашу горничную. Она уже ничего не говорила, только чего-то мычала, потому что парень ее, кажется, целовал и одновременно шарил рукой у нее под платьем.
— Вилли, не лезь к ней - она больная. Пойдем лучше курить! - громко воскликнул Грау, обращаясь к приятелю.
Тот немедленно отпустил растрепанную Берту и, поправляя на себе одежду, зашипел на Отто:
— Вранье! Фон Гросс не взял бы себе в дом заразную…
— Он же с ней не спит, - меланхолично заметил Отто.
— Скажи, что соврал!
— Возможно… но эти дамы живут здесь и они наши. Не лезь к ним - генералу не понравится! У меня отличные сигареты, Вальтер сегодня добрый, ты таких даже не пробовал, пойдем, я с тобой поделюсь.
Потом Грау быстро наклонился ко мне:
—… жди меня на чердаке!
Эти слова он прошептал мне на ухо, а потом подхватил под руку пьяненького Вилли и повел его дальше по коридору, а мы с Бертой укрылись на кухне. Всхлипывая, растрепанная полька зажгла свет и принялась разбирать грязные бокалы. Я вызвалась было ей помочь, но она только грустно покачала головой:
— Идите к себе, пани Ася, вы, наверно, очень устали, у вас был тяжелый день. Мне Божена рассказала, как вы пели, она очень плакала, ей было так стыдно, что приходится все это терпеть, но она их очень боится, а один офицер проходу ей не давал, угрожал… она теперь с ним, и он обещает помочь ее семье, чтобы их никто не трогал.
— Ничего… это не навсегда, можешь мне верить, я точно знаю, им придется уйти из Польши, я тебе обещаю, Берта, их обязательно прогонят!
— Ой, тише, тише… вы такая смелая, но так нельзя говорить, это же очень страшно, что вы говорите, пани… А еще все ждут войну с Советским Союзом, говорят уже скоро… Пани, идите к себе, вы очень бледная.
— А как ты тут будешь одна? Кто сейчас тут за главного, Вальтера же нет… Отто сбежал… а где остальные - вся эта волчья стая?
— Тише, пани… Генерал сказал Дориху за всем присмотреть, Дорих никогда не пьет и его все слушаются. Они скоро разойдутся, так обычно бывает. Я тоже немного приберусь и уйду, а остальное домоет Ганя, она еще принесет посуду.
— Тогда я к себе! Доброй ночи.
— И вам доброй ночи, пани!
Я осторожно выглянула в коридор, он был пуст, со стороны гостиной доносились звуки музыки, женский голос что-то томно напевал. Что поделать, придется тащится на чертов чердак, хотя мне уже не нравится задумка, глаза закрываются, просто нет сил.
Я без помех добралась до лестницы на втором этаже, забралась на ступеньки и кое-как нашарила в полумраке кольцо люка. Вот же не догадалась взять какой-то светильник, спросить ту же Берту про фонарик… Не подумала о том, что на верху нет электричества.
Придется мне дожидаться Грау в полной темноте - это нисколько не вдохновляет на воспитательные беседы, а что еще нам тут делать вдвоем? Я же не смогу по-настоящему снять с него скальп, а вот он бы справился - чисто теоретически, хотя не посмеет.
Думаю, единственное, на что он способен - это орать и трясти меня за плечи, я не боюсь, что он начнет ко мне приставать, а если даже и попытается, скажу, что я тоже больная и для его организма образца тридцатых годов прошлого столетия - ну, совершенно не подхожу ни по каким параметрам.
И вообще, найду, что ему сказать, я-то, по-крайней мере уже замужем была, а вот он - вряд ли. Ему такая перспектива уже и не светит, и даже немного жаль, мне кажется, если за него как следует взяться, может, стал бы человеком, ему просто реально «промыли мозги» в подростковом возрасте, вот и вся его беда.
Нет, идея с ночными разговорами начинает серьезно меня нервировать, лучше бы Отто забыл про меня, уехал с Вилли в какую-нибудь забегаловку, нашел себе развлечения пока генерала нет, лишь бы сюда не пришел.
Я ощупью добрела до маленького окошечка и развела шторы, над городом висела почти идеально круглая луна в легкой облачной дымке, глаза мои немного привыкли ко мраку, и я вернулась в глубь нашей с Францем «каюты», чтобы присесть на тахту, которую сама же недавно мыла и застилала чистеньким полосатым пледом.
Прошло, наверное, уже около получаса, я совсем потерялась во времени, уже хотела спускаться вниз, а потом вспомнила, что в моей комнате нет ключа, и я не смогу больше закрываться. Уж лучше остаться здесь, никто не вздумает искать меня на чердаке.
Только Грау… но он уже, наверно, не придет.
Трубка мира и зарытый томагавк
Отто.
Мне казалось, что я ненормальный, на меня все смотрят и вспоминают историю с Эльзой, хотя здесь нет старых знакомых и вряд ли кто-то знает, что моя мать умерла в психушке. Зато теперь тут есть одна русская дурочка, которая вздумала подергать тигра за усы.
Я наблюдал за ней сегодня весь вечер. Она не очень растерялась, думал, Ася на шаг от нас не отойдет, а она уселась рядом с парнем в вылинявшей форме и принялась болтать, будто на свидании.
Вилли потом мне рассказал, что этого капитана сбили где-то в северной Африке, теперь он хочет уехать на Рюген подлечиться. Так пусть бы проваливал, нечего таскаться по гостям со своей вычурной резной тростью, нечего развлекать русских дурочек!
А потом к ней начал приставать Клаус. Мне это не понравилось. Мне вообще не нравилось, что на нее смотрят, даже захотелось выгнать ее, утащить наверх и пусть сидит в своей комнате, нечего тут делать, она - враг! Эта маленькая русская теперь мой личный, мой персональный Враг, хотя она одна знает мою тайну, а мне известен ее секрет.
Трудно поверить, но я еще вот о чем размышляю...
— Ваша культура загнивает, это же очевидно, вы разрушили все самое ценное до основания, вы убили царя…
— Маленькая поправочка, пани, когда Николая Александровича расстреляли, он царем уже не был, поскольку от престола к тому времени благополучно отрекся. Бросил трон в самый ответственный момент. Но, к несчастью, не догадался вывезти из полыхающей мятежами страны жену и детей. Мне, конечно, по- человечески всех их безумно жаль, с ними зверски поступили, но не надо говорить, что со смертью царя Николая рухнула русская культура.
— Ваши дети с младенчества читают Ленинские доклады!
— А еще Карла и Маркса, то есть еще Энгельса с пеленок, вы забыли о них упомянуть, и совершенно зря - они же настоящие коренные немцы или я ошибаюсь...
Тут я вдруг заметила, что говорим, а точнее орем друг на друга только мы с Дитой, а все вокруг смотрят на нас и молчат. Я пробежалась взглядом вокруг себя и вдруг заметила на соседнем диване гитару. Я подошла к ней и довольно грубо спросила:
— Могу я это взять?
Мне никто не ответил, даже Дита почему-то заткнулась. Тут я заметила у стеночки этого долговязого с челкой набок, что ко мне приставал:
— Вы хотели, чтобы я вам сыграла? Извольте! Я спою вам о книгах, на которых выросли русские дети… Извольте! Кое-что из русской литературы, как вы и заказывали.
Я уселась на стул, одела на плечо ремень и задела струны… ничего, сейчас привыкну, освоюсь, надо же… почти не дрожат пальцы…
Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров,
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф.
Детям вечно досаден их возраст и быт,
И дрались мы до ссадин, до смертных обид,
Но одежды латали нам матери в срок,
Мы же книги глотали, пьянея от строк....
И пытались постичь мы, не знавшие войн,
За воинственный крик принимавшие вой,
Тайну слова "приказ", назначенье границ,
Смысл атаки и лязг боевых колесниц.
Я никого не видела, я вообще не собиралась ни на кого смотреть. - мне было все равно, слушает кто-то меня или нет. Пусть даже это будет моя лебединая песня. Я просто допою и уйду, если мне позволят потом уйти. Хотя... разве я сейчас пела? Это был какой-то вопль, выкрик, протест.
Я ничего больше не могла сейчас сделать, а мне так бы хотелось... нет, даже не бросить гранату, не выстрелить в кого-то из них, мне хотелось им что-то сказать такое, чтобы сразу же стало ясно - с русскими нельзя воевать... никогда... ни при каких обстоятельствах... сколько бы у вас не было навороченных "железных колесниц" и закованных в броню рыцарей... никогда... ни за что... потому что все, кто воюет с русскими уже обречены.
И когда рядом рухнет израненный друг,
И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,
И когда ты без кожи останешься вдруг,
Оттого, что убили его, не тебя.
Ты поймешь, что узнал, отличил, отыскал,
По оскалу забрал - это смерти оскал,
Ложь и зло, погляди, как их лица грубы,
И всегда позади воронье и гробы.
Я умела петь и особенно эту песню, я ее любила и очень умела петь, у меня даже менялся голос - он становился жестче, сильнее, я всегда знала, что именно так это нужно проговаривать. Как пел Высоцкий - я сейчас повторяла за ним его слова и знаю точно... ему бы понравилось.
Если мяса с ножа ты не ел ни куска,
Если руки сложа, наблюдал свысока,
А в борьбу не вступил с подлецом, с палачом,
Значит, в жизни ты был ни при чем, ни при чем.
Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал, что почем,
Значит, нужные книги ты в детстве читал!
Я подняла глаза и вдруг увидела, как Божена соскочила с колен своего кавалера и бросилась вон из комнаты, дверь за ней хлопнула оглушительно громко, словно раздался выстрел. Я вздрогнула и увидела, что возле меня стоит Отто, с непроницаемым лицом он сдернул ремень с моего плеча и забрал гитару, а потом ухватил в горсть мое платье у ворота и стал поднимать со стула, я была вовсе даже не против - очень вовремя...
Не пора ли мирно побеседовать на чердаке, лишь бы скорее уйти отсюда. Отто я ведь не боюсь, он уже привычный, домашний Враг, с ним-то я уж как-нибудь разберусь. Только скорее бы выбраться из этой большой светлой комнаты - из этого волчьего логова.
И мы пошли к выходу, почти что плечо к плечу, только Грау был меня выше и ему было удобно держать меня за платье, собраное в горсть… наверно, удобно. Хотя мог бы и отпустить, я и сама спешила скрыться. А где-то позади и с боку раздавались приглушенные голоса, я различала их как в тумане, потому что смотрела только на дверь впереди.
— Темпераментная девочка…
— Она с генералом…
— А как же бнедняга Грау?
— Они, верно, установили меж собой очередность… может, сегодня именно Отто?
— Так ведь интереснее сразу вдвоем…
— Несомненно! Уверен, они это уже попробовали!
И смех… и еще какие-то шутки…
— А о чем она пела?
— Эти русские такие странные…
— Бросьте, господа, они просто дикари, им бы у костра танцевать… вы же видели ее глаза...
— Мне понравился только Чехов… Достоевский - это слишком сложно… но там много о вере в Бога… и там была описана женщина… Настази… очень страстная… она даже бросала деньги в огонь.
— О, русские девушки… если все они такие, как эта… Как ее зовут?
— Аса, кажется... Клаус, ты так понял ее имя?
— Глупое имя...
— Она же русская...
Грау отпустил мое плечо только в коридоре у лестницы, когда я уже опомнилась и сама дернулась от него прочь.
— Отстань уже!
Он захрипел от злости, вдруг ухватил меня за второе плечо, с силой поворачивая к себе:
— А я не думал, что ты такая идиотка! Что ты хотела? Чего ты добивалась? Ненормальная...
— Отстань… Отто... Отстань... "надо же как забавно это повторять - отто - отстань... чудное у него все же имечко..."
Я себя чувствовала почти больной, мне хотелось только лечь и укрыться потеплее. Так и надо сделать, в конце концов, могу же я здесь просто заболеть… И пить, почему-то очень хотелось пить. Я раздумала подниматься к себе и прошла на кухню. Грау не отставал, тогда решила спросить:
— А где сейчас Франц?
— Они куда-то уехали с Анной.
— Я не про Вальтера тебя спрашиваю, Франц-то где…
— Они взяли его с собой!
— Куда… Отто, куда они его увезли? Уже ночь!
— У Анны есть котенок, Франц захотел его посмотреть, кажется. Да откуда я знаю!
Мое сердце кольнула ревность. Франц обо мне забыл, я ему не нужна, у него теперь Анна и котенок. Зачем ему Ася, игры в индейцев и кают- кампания на чердаке. Я налила себе полный стакан воды и выпила залпом почти до донышка. В кухне было темно и пусто, интересно, куда убралась Берта… Она обычно дежурила до полуночи, забирая из гостиной посуду. Сегодня воистину странный день и безумный вечер.
— Ты вдоволь напилась? Пойдем-ка наверх!
Его приказной тон мне совсем не понравился, к тому же от Грау немного пахло спиртным, и я вовсе не такая дура, чтоб сейчас лезть с ним под крышу для конструктивного диалога о прошлом и будущем.
— Ты хотел у меня что-то спросить? Про события после мая сорок пятого года, я права?
Даже не дожидаясь его ответа, я коротенько и в общих словах успокоила «бессмертного» Отто о судьбе его дорогой Германии и собиралась уже выйти из кухни, тем более где-то рядом раздались веселые голоса и жалобный быстрый говорок Берты:
— Нет, нет, пан офицер, пустите, мне надо идти…
Я тут же обернулась к своему вдруг онемевшему собеседнику:
— Отто, ей надо помочь! Что ты стоишь, как столб?
— Это не мое дело! - заплетающимся языком выдавил из себя Грау.
— Я тебе рассказала важные новости, ты можешь хотя бы в благодарность заступиться за свою собственную, кстати, прислугу?
— А потом ты пойдешь со мной на чердак?
Оп-па! И я в это же мгновение все поняла про него. Да он же просто сопляк по сравнению со мной! У нас мальчишки-пятиклассники ведут себя более нагло и дерзко. Да если бы Отто захотел, он бы уже давно тысячи способов нашел, как мне тут жизнь отравить, я бы даже не стала жаловаться Вальтеру.
Но, похоже, авторитет генерала тут совсем не при чем, Отто по натуре сам такой деликатный и чувствительный. Мальчишка! Он же врет, что ему скоро «тридцатник», я бы ему и двадцать пять лет сейчас не дала, он все врет.
Какую там войну он знает, даже толком пороха не нюхал - он в штабе сидел, рыдал над докладами о потерях, молился на портрет своего фюрера, а потом, наверно, растерялся, когда ему дали в руки настоящее оружие и отправили защищать холмы под Берлином.
А я еще от него шарахалась, эх, надо было раньше мне его раскусить. Именно Отто здесь моя последняя надежда, если правильно с ним себя повести, если найти нужные слова… постепенно… осторожно… я же «училка», почему бы не заняться правильным воспитанием этого рафинированного немца.
Теперь я даже не сомневаюсь, что он раньше был совсем как Франц - любил книжки про приключения, слушал страшные сказки Гауфа, забираясь с головой под одеяло, целовал на ночь свою милую мамочку, с ней что-то плохое случилось, наверно, Отто сильно переживал… и почему я до сих пор ничего про него не знаю?
Может, если бы с ним спокойно поговорить, посочувствовать, он бы немного оттаял и мне в чем-нибудь помог, больше-то некому, где я тут буду искать партизан и чем они помогут в моей ситуации.
Мы ведь с Грау уже почти месяц ходим бок о бок и только бросаем друг на друга злобные взгляды, а что у него в душе? Вдруг он не совсем еще потерян для нормальной жизни, хотя, какая тут теперь может быть нормальная жизнь? Пора мне за него браться… шанс есть… а сейчас надо Берту спасать.
— Я пойду с тобой наверх, обещаю! Только сперва помоги.
Вдвоем мы выбежали из темной кухни и увидели, как какой-то парень тискает у стены в коридоре нашу горничную. Она уже ничего не говорила, только чего-то мычала, потому что парень ее, кажется, целовал и одновременно шарил рукой у нее под платьем.
— Вилли, не лезь к ней - она больная. Пойдем лучше курить! - громко воскликнул Грау, обращаясь к приятелю.
Тот немедленно отпустил растрепанную Берту и, поправляя на себе одежду, зашипел на Отто:
— Вранье! Фон Гросс не взял бы себе в дом заразную…
— Он же с ней не спит, - меланхолично заметил Отто.
— Скажи, что соврал!
— Возможно… но эти дамы живут здесь и они наши. Не лезь к ним - генералу не понравится! У меня отличные сигареты, Вальтер сегодня добрый, ты таких даже не пробовал, пойдем, я с тобой поделюсь.
Потом Грау быстро наклонился ко мне:
—… жди меня на чердаке!
Эти слова он прошептал мне на ухо, а потом подхватил под руку пьяненького Вилли и повел его дальше по коридору, а мы с Бертой укрылись на кухне. Всхлипывая, растрепанная полька зажгла свет и принялась разбирать грязные бокалы. Я вызвалась было ей помочь, но она только грустно покачала головой:
— Идите к себе, пани Ася, вы, наверно, очень устали, у вас был тяжелый день. Мне Божена рассказала, как вы пели, она очень плакала, ей было так стыдно, что приходится все это терпеть, но она их очень боится, а один офицер проходу ей не давал, угрожал… она теперь с ним, и он обещает помочь ее семье, чтобы их никто не трогал.
— Ничего… это не навсегда, можешь мне верить, я точно знаю, им придется уйти из Польши, я тебе обещаю, Берта, их обязательно прогонят!
— Ой, тише, тише… вы такая смелая, но так нельзя говорить, это же очень страшно, что вы говорите, пани… А еще все ждут войну с Советским Союзом, говорят уже скоро… Пани, идите к себе, вы очень бледная.
— А как ты тут будешь одна? Кто сейчас тут за главного, Вальтера же нет… Отто сбежал… а где остальные - вся эта волчья стая?
— Тише, пани… Генерал сказал Дориху за всем присмотреть, Дорих никогда не пьет и его все слушаются. Они скоро разойдутся, так обычно бывает. Я тоже немного приберусь и уйду, а остальное домоет Ганя, она еще принесет посуду.
— Тогда я к себе! Доброй ночи.
— И вам доброй ночи, пани!
Я осторожно выглянула в коридор, он был пуст, со стороны гостиной доносились звуки музыки, женский голос что-то томно напевал. Что поделать, придется тащится на чертов чердак, хотя мне уже не нравится задумка, глаза закрываются, просто нет сил.
Я без помех добралась до лестницы на втором этаже, забралась на ступеньки и кое-как нашарила в полумраке кольцо люка. Вот же не догадалась взять какой-то светильник, спросить ту же Берту про фонарик… Не подумала о том, что на верху нет электричества.
Придется мне дожидаться Грау в полной темноте - это нисколько не вдохновляет на воспитательные беседы, а что еще нам тут делать вдвоем? Я же не смогу по-настоящему снять с него скальп, а вот он бы справился - чисто теоретически, хотя не посмеет.
Думаю, единственное, на что он способен - это орать и трясти меня за плечи, я не боюсь, что он начнет ко мне приставать, а если даже и попытается, скажу, что я тоже больная и для его организма образца тридцатых годов прошлого столетия - ну, совершенно не подхожу ни по каким параметрам.
И вообще, найду, что ему сказать, я-то, по-крайней мере уже замужем была, а вот он - вряд ли. Ему такая перспектива уже и не светит, и даже немного жаль, мне кажется, если за него как следует взяться, может, стал бы человеком, ему просто реально «промыли мозги» в подростковом возрасте, вот и вся его беда.
Нет, идея с ночными разговорами начинает серьезно меня нервировать, лучше бы Отто забыл про меня, уехал с Вилли в какую-нибудь забегаловку, нашел себе развлечения пока генерала нет, лишь бы сюда не пришел.
Я ощупью добрела до маленького окошечка и развела шторы, над городом висела почти идеально круглая луна в легкой облачной дымке, глаза мои немного привыкли ко мраку, и я вернулась в глубь нашей с Францем «каюты», чтобы присесть на тахту, которую сама же недавно мыла и застилала чистеньким полосатым пледом.
Прошло, наверное, уже около получаса, я совсем потерялась во времени, уже хотела спускаться вниз, а потом вспомнила, что в моей комнате нет ключа, и я не смогу больше закрываться. Уж лучше остаться здесь, никто не вздумает искать меня на чердаке.
Только Грау… но он уже, наверно, не придет.
Трубка мира и зарытый томагавк
Отто.
Мне казалось, что я ненормальный, на меня все смотрят и вспоминают историю с Эльзой, хотя здесь нет старых знакомых и вряд ли кто-то знает, что моя мать умерла в психушке. Зато теперь тут есть одна русская дурочка, которая вздумала подергать тигра за усы.
Я наблюдал за ней сегодня весь вечер. Она не очень растерялась, думал, Ася на шаг от нас не отойдет, а она уселась рядом с парнем в вылинявшей форме и принялась болтать, будто на свидании.
Вилли потом мне рассказал, что этого капитана сбили где-то в северной Африке, теперь он хочет уехать на Рюген подлечиться. Так пусть бы проваливал, нечего таскаться по гостям со своей вычурной резной тростью, нечего развлекать русских дурочек!
А потом к ней начал приставать Клаус. Мне это не понравилось. Мне вообще не нравилось, что на нее смотрят, даже захотелось выгнать ее, утащить наверх и пусть сидит в своей комнате, нечего тут делать, она - враг! Эта маленькая русская теперь мой личный, мой персональный Враг, хотя она одна знает мою тайну, а мне известен ее секрет.
Трудно поверить, но я еще вот о чем размышляю...
