Лицо у той было мокрым от пота, все в красных пятнах, она прижимала к животу подушку с золотистой вышивкой и мохнатыми кистями, Хесса видела ее в комнате, и закусывала губы, как будто сдерживала стоны.
— Ты слышишь меня? — спросила Лалия. — Понимаешь, где ты? Больно?
— Ей жарко! — спохватилась Хесса. — Я воды принесу. Что еще? Что сделать-то?
— Молчать! Ни слова никому. Ей сейчас не до зрителей.
Хесса кивнула, рванула к фонтану и только там поняла, что воду набрать нечем.
— Да блядь! — она стянула через голову рубашку и окунула в бассейн. Поболтала для верности, скомкала и рванула назад. — Вот, компресс пока. Сбегаю лейку поищу.
Лейки бросала в самых неожиданных местах Тасфия, когда на нее вдруг накатывало вдохновение, и она неслась рисовать свои художества. В прошлый раз Хесса споткнулась об эту дурацкую поливалку возле роз, сейчас она нашлась на клумбе с чем-то по-цыплячьи желтым и таким же пушистым.
Когда вернулась, Лин лежала с комком из рубашки на голове, по лицу стекали капли воды, а Лалия что-то тихо говорила ей на ухо. Заметив Хессу, сразу отодвинулась, сказала нетерпеливо:
— Наконец-то. Посиди с ней, она в сознании, но проваливается. Говори что-нибудь, заставляй ее отвечать. Я за владыкой.
Хесса открыла было рот, собираясь спросить, какого хрена за владыкой, может, пора бежать еще за кем-нибудь, чтоб уж точно пришел, но тут же захлопнула. В конце концов, Лалия, наверное, знала, что делала.
Она уселась рядом с Лин и просунула ладонь ей под шею, чтобы приподнять голову. Подставила лейку.
— Пей, станет легче, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Лин пила жадно, всхлипывая между глотками. Дрожала все больше. Кожа на шее, под волосами, почти обжигала, и Хесса обтерла ее краем мокрой рубашки.
— Почему ты здесь? — О чем говорить, на ум не шло, к тому же, если Лин уже проваливается, от чужого трепа ей может стать хуже. Нужно заставлять отвечать, заставлять думать, осознавать себя и окружающее. Хреново, как же хреново!
— Жарко, — повторила Лин.
— Жарко, — согласилась Хесса. — И что? Тебя утром не было, я думала…
— Ночью… вышла, — Лин старалась отвечать, цепляться за реальность. — Душно было. Хотела… на воздух… ветер. Понюхать, вдруг…
Это было уже похоже на бред, и Хесса быстро спросила о другом:
— Лекарства свои пила сегодня?
— Н-нет.
Ну да, ясно, что нет, если она с ночи здесь валяется! Чувствуя себя распоследней дебилкой, Хесса брякнула вопрос совсем уж идиотский:
— Больно? Блядь, прости! Сама вижу. Слушай, не могу я, говори что-нибудь! Ты же и первый раз еще, боишься?
Лин то ли засмеялась, то ли закашлялась.
— Похрен. Боялась, а теперь… нет. Все равно. Не думала… что так будет… плохо.
Хессу вдруг будто прижало к земле. Она чуть не выпустила лейку и вытаращила глаза. Запах она узнала, но нет, владыка... еще никогда не пах так. Тяжелое, густое, почти что вязкое марево запаха забилось в горло, мешая дышать. Хесса уронила лейку и вцепилась в Лин. Хотелось отползти подальше, спрятаться среди кустов, не попадаться на глаза. Но гораздо сильнее, до боли, до звериной тяги хотелось поползти навстречу этому запаху.
Лин оторвала руку от подушки, заскребла пальцами по земле. Рваное, поверхностное дыхание стало глубже, казалось, она пьет насыщенный запахом воздух — пьет так же жадно, как пила воду, и так же никак не может напиться. По лицу потекли слезы, губы кривились, как будто хотела сказать что-то и не могла.
Владыка ступил на полянку, и полянки будто не осталось. Хесса зажмурилась. Это проклятое чувство было сильней ее, сильней всего вообще, и противиться ему было невозможно. Сердце колотилось, по языку растекался железистый привкус, как будто Хесса его прокусила к хренам. А между ног стало мокро, как в течку.
Владыка склонился над Лин, втянул воздух, прижал ладонь к мокрой щеке.
— Выбери, — сказал он тихо. — Выбери сейчас. Я знаю, ты меня слышишь. Тебе будет хорошо с Сардаром. Не страшно, не больно. Лучше, чем...
Хесса не знала, как вообще сумела открыть рот, как отважилась заговорить, а не заскулить и не ткнуться лбом владыке в бок — или куда достала бы. Но имя Сардара... сейчас! Было настолько неуместным, что даже в мозгах прояснилось.
— Что?! Как-кой Сардар. Она вас ждала. Чуть с ума не сошла, чуть...
Лалия с силой стиснула ее плечо, и Хесса заткнулась. Только сейчас поняла, что владыка смотрит на нее, и от взгляда этого, тяжелого, мрачного, несет не просто опасностью, а прямой угрозой.
— Ты.
Тишина стала осязаемой и острой, как клинок у горла.
— Убейте, — сказала Хесса. Ее вдруг затрясло, не то от ужаса, не то от осознания, что это вообще последние слова в жизни. И они, блядь, должны быть нормальными. Не как всегда! — Казните, повесьте, отправьте куда угодно, но она ждала вас! Она...
Лалия шагнула вперед и задрала Лин голову.
— Видел? — спросила спокойно. — Вот тебе ответ. Вот ее выбор.
— Ты не понимаешь! Тебя там не было. — Владыка задумчиво коснулся белой ленты на шее Лин, провел пальцами над ней, под ней и вдруг дернул, разрывая пополам.
— Больше тебе это не понадобится.
Он поднял Лин, прижал к себе и пошел прямо в жасмин, бросив на ходу:
— Ладуша ко мне. И Саада. Быстро.
Хесса с трудом поднялась. Надо было бежать в сераль, искать Ладуша, но ее шатало от накатившей слабости. Она подняла свою мокрую рубашку, прижала к горящему лицу. Сказала хрипло:
— Спасибо.
Она благодарила Лалию за все сразу. За то, что та позвала к Лин владыку, и за то, что она сама сейчас продолжает дышать. Не вмешайся Лалия, не отвлеки внимание, хрен знает чем бы это все закончилось.
— Найди Ладуша. Если его нет в серале, скажи клибам, чтоб нашли. Я за Саадом, — Лалия будто не услышала. Но Хесса отчего-то знала, что это не так.
Одно Асир знал точно — Лин в сознании. Она балансировала на грани бреда и реальности, и, хотя эта грань была очень тонкой, держалась, не переступала. Когда сознание почти уплывало, Асира накрывало мутными, душными запахами подступающего безумия, потом они прояснялись, становились четче, но разобраться в них сейчас не вышло бы, даже наблюдай он со стороны. К тому же в гортани, в сознании слишком сильно и горько осел последний запах Лин, последний запомнившийся. Запах страха, дикого, парализующего. Лин боялась и раньше, в пыточной, в казармах, но тогда она искала у Асира защиты, а в тот злополучный вечер испугалась его самого.
Это перечеркнуло все. Все, что было до, и все, что могло быть после. Асир никогда не прикоснулся бы к анхе, которая его боится. Больше — никогда. Казалось бы, прошла прорва лет, он мог вспоминать о том кошмаре спокойно, почти равнодушно. Но не зажило. Выяснить это вот так — в собственной спальне, рядом с анхой, которая успела стать для него особенной, было больно. Слишком больно, чтобы продолжать. Он воспитал своего зверя, выдрессировал его и контролировал, изредка давая лишь немного воли. И чем все кончилось? Немного выпивки и много гнева. Этого хватило для всего. И для ничем не прикрытого панического ужаса в запахе Лин, и для раскаяния — мучительного, горького, и для руин, оставшихся вместо спальни.
Злился ли он на Лин? Злился. За все. За то, что не слышала, не понимала, упорствовала в своей глупой преданности неблагодарной скотине. За то, что не такая, какой казалась, не та, кого Асир успел себе выдумать. Но на себя, на собственную слабость злости было гораздо больше. Не сдержался. Не смог. Тоже оказался не тем кродахом, которого наверняка нафантазировала себе напялившая проклятый ошейник Лин. Потому что своего кродаха так не боятся.
Что изменилось сейчас? Ничего. Разве что вернулся контроль, вернулась способность соображать и чуять в воздухе что-то кроме чужого ужаса. Лин так и не сняла халасан. И Асир даже догадывался, почему — чтобы другие кродахи не зарились. Лалия не понимала, она не видела, не чуяла и не знала. Трущобная девка тем более понять не могла.
Когда Лин потекла и почему не сообщили сразу, Асир еще собирался выяснить, но, судя по всему, давно. Времени на раздумья не осталось. К тому же сейчас она пахла не страхом, а мучительным желанием, горькой, болезненной жаждой, отчаянием, прижималась всем телом, хотя Асир не чувствовал в ее руках былой уверенности или силы, и дышала, как будто хотела надышаться впрок.
Он дошел до пустующих комнат митхуны, пнул дверь и опустил Лин на кровать. Склонился над ней, расстегивая промокшую от пота рубашку. Можно было содрать, но Асир не хотел пугать ее снова. Хватит.
— Все будет хорошо, — сказал он. — Поговори со мной.
— Ты еще злишься, — Лин не спрашивала, в чуть слышном голосе стыла убежденность. — Я не знаю, о чем говорить.
— Я злюсь на себя. — Асир выпутал ее руки из тугих манжет, осторожно стянул рубашку. — Ты хочешь остаться со мной?
— Да! — Лин дернулась к нему, широко распахнув глаза, в запахе полыхнула мучительная, отчаянная надежда, тут же сменившись… сомнением? — Хочу, — теперь она шептала, быстро, жарко, со всхлипами хватая воздух. — Но ты разве хочешь? Так не бывает, только в кино успевают спасти в последнюю секунду. Ты ведь не хотел меня видеть, что изменилось? Я не выдержу, если потом… — она замолчала, закрыв глаза и скривившись. — Прости. Я не должна… так…
Асир прижался губами к ее виску, вплел пальцы во влажные от пота и воды волосы, осторожно массируя основание шеи. Запах не лгал — Лин и впрямь выбирала его. Но она и не знала других кродахов и уж точно никогда не мечтала впервые в жизни разделить ложе с незнакомцем.
— Я хотел показать тебе, что значит быть анхой. Хотел разделить с тобой первую течку. Но тогда я еще не был владыкой, которому нравится, когда ему лижут зад, — Асир рассмеялся негромко. Звучало и впрямь забавно. Сейчас — забавно, хотя и горчило немного. — Тогда ты меня еще не боялась. Я останусь с тобой, раз ты этого хочешь. Тебе не будет страшно, обещаю.
— Не хочешь. Все-таки не хочешь, — теперь она плакала — тихо, беззвучно, так что слезы не мешали говорить. — Ты не должен. Не обязан только потому, что я хочу. Так неправильно. А я не смогу отказаться, даже если это только из милости, — всхлипы стали громче. — Ладно. Знаю, я и этого не заслужила.
— Глупая анха. Моя анха, — тихо сказал Асир. «Пока моя», — мелькнуло в голове. В бездну. Не стоило думать об этом сейчас. — Разве так не хотят? — он встал коленом на кровать, перехватил ее запястье, накрывая отчего-то прохладной ладонью свой член через ткань. — Не плачь. Будь со мной. Слушай меня. Не бойся.
Лин прерывисто вздохнула и открыла глаза.
— Правда? Мне… можно?
— Нужно.
Шаровары на ней были мокрыми, хоть выжимай, Асир, еле стянув их, отшвырнул на пол. Ему не нравилось то, что он чуял. Боль. Физическая. Острая. Она еще не заслоняла все другие запахи, но, кажется, нарастала.
За спиной открылась дверь.
— Владыка. Прошу прощения, этот человек...
— Да пустите меня, идиот, — прошипели в ответ, и Асир краем глаза увидел бесформенную черную хламиду, учуял острый запах трав. Он так и не виделся с Саадом, но теперь тот хотя бы не вонял трущобами.
— Оставь его!
Стражник убрался. Саад пронесся мимо кровати, опустил на туалетный столик огромный ящик, доверху набитый какими-то банками.
— Я могу сделать глубокий поклон или пару приседаний, не знаю, что у вас считается достойным приветствием. Но думаю, на это нет времени. — Затылок профессора точно не выражал уважения, сам он его тоже не выражал, но это было последним, на что Асир обратил бы сейчас внимание.
Кажется, Лин хотела засмеяться, но тут боль догнала ее. Губы затряслись, она выгнулась, сжимая в кулаках покрывало. По ощущениям, должна была заорать, но почему-то только зажмурилась, и из-под плотно сжатых век покатились слезы.
— Я зажгу травы. От вашего нынешнего запаха, владыка, можно повеситься или умереть в корчах. Я не о ней, — Саад шагнул к кровати и, уцепив Лин за подбородок, прижал к ее губам какую-то бутыль. — Я о себе и господине втором советнике, если он все же явится. Покорно прошу прощения за дерзость. Пейте, агент. Сколько сможете, передозировка вам не грозит.
Лин пила, с трудом сглатывая, и Асиру казалось, что он чувствует едкий, отдающий горечью и почему-то чабрецом вкус на языке. Он снял с себя рубашку, не выпуская из поля зрения ни Лин, ни Саада. Тот внезапно обернулся. Взгляд у него был хорошим, Асир любил такие — темным, пронизывающим и уверенным.
— Действуйте, владыка. Ей надо кончить, не меньше трех раз. Без проникновения. Сейчас она может его не выдержать.
Не так он представлял себе эту течку. Совсем иначе. Он вообще ни разу в жизни не брал анху под присмотром, под сухие, ничего не значащие для говорящего команды. «Не выдержать». Так просто.
Лин оторвалась от бутылки, зашарила рукой, нашла его ладонь. Сжать не смогла бы, наверное, да и не пыталась. Пальцы были уже не прохладными, а ледяными.
— Все легко, да? Мне кажется, я кончу, даже если ты меня просто поцелуешь.
— В прошлый раз, на празднике, не кончила. — Асир лег рядом, притянул Лин к себе, провел по болезненно потной спине, положил ладонь на ягодицы, притискивая крепче. Лин задрожала под руками. — Но мы попробуем это исправить.
Снова открылась дверь. Просто блядский проходной двор, а не покои владыки. Но ни оборачиваться, ни отвечать стражнику не потребовалось. Асир учуял Ладуша. Тот не сказал ни слова. Сказал Саад, который раскладывал по комнате вонючие дымящиеся пучки:
— Опаздываете, господин Ладуш.
Они оба ничему не мешали. И Асир накрыл губы Лин своими.
Та приняла поцелуй жадно и искренне, без глупого смущения, без уловок, которыми норовили подогреть интерес иные анхи, с чистой, откровенной радостью. С желанием и готовностью. Впитывала пока еще осторожные ласки всем телом, всей своей сутью, и отвечала — не ласками, которых рано было от нее ждать, а нарастающим ощущением счастья и восторга, перебивавшим даже острый запах боли.
И к краю подошла очень быстро — Асир отметил, что это и впрямь было легко, слишком легко. Всего лишь поцелуй, осторожное объятие, несколько изучающих прикосновений. Лин выгнуло и заколотило дрожью, она зажмурилась и стиснула зубы, едва не укусив Асира за язык.
Приходилось скручивать себя в узел, лишь бы не дать прорваться ярости. Не начать выяснять прямо сейчас, почему, зная о проблеме Лин с первой течкой, ее все-таки упустили, как вышло, что не Ладуш отвел ее к кродаху, когда пришло время, а нашла в самом глухом углу сада, практически умирающей, тупая трущобная девка. Не должно было быть так. Не должна она была корчиться от боли, получая то, чего так искренне желала.
— Ш-ш-ш, все хорошо, — Асир гладил горящую от жара спину, перебирал слипшиеся волосы, отчетливо понимая, что успокаивает себя, не Лин.
— Продолжай, — еще даже не отдышавшись, попросила та. — Пожалуйста, не останавливайся.
Асир собрал губами слезы с ее щек. Увидел пальцы Ладуша, прижавшиеся к вискам Лин — он быстро, едва касаясь, втер какую-то мазь, та жгуче пахла рассветной мятой и холодом.
— Обезболивающее позже, — сухо донеслось со стороны Саада. — Терпите, агент, не маленькая. Рожать больнее.
— Рожать мы пока не будем, — сказал Асир, душа в себе дурацкий смех. Но он был лучше, чем злость или гнев.
У Лин дрогнули губы, и Асир поцеловал ее снова.
— Ты слышишь меня? — спросила Лалия. — Понимаешь, где ты? Больно?
— Ей жарко! — спохватилась Хесса. — Я воды принесу. Что еще? Что сделать-то?
— Молчать! Ни слова никому. Ей сейчас не до зрителей.
Хесса кивнула, рванула к фонтану и только там поняла, что воду набрать нечем.
— Да блядь! — она стянула через голову рубашку и окунула в бассейн. Поболтала для верности, скомкала и рванула назад. — Вот, компресс пока. Сбегаю лейку поищу.
Лейки бросала в самых неожиданных местах Тасфия, когда на нее вдруг накатывало вдохновение, и она неслась рисовать свои художества. В прошлый раз Хесса споткнулась об эту дурацкую поливалку возле роз, сейчас она нашлась на клумбе с чем-то по-цыплячьи желтым и таким же пушистым.
Когда вернулась, Лин лежала с комком из рубашки на голове, по лицу стекали капли воды, а Лалия что-то тихо говорила ей на ухо. Заметив Хессу, сразу отодвинулась, сказала нетерпеливо:
— Наконец-то. Посиди с ней, она в сознании, но проваливается. Говори что-нибудь, заставляй ее отвечать. Я за владыкой.
Хесса открыла было рот, собираясь спросить, какого хрена за владыкой, может, пора бежать еще за кем-нибудь, чтоб уж точно пришел, но тут же захлопнула. В конце концов, Лалия, наверное, знала, что делала.
Она уселась рядом с Лин и просунула ладонь ей под шею, чтобы приподнять голову. Подставила лейку.
— Пей, станет легче, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Лин пила жадно, всхлипывая между глотками. Дрожала все больше. Кожа на шее, под волосами, почти обжигала, и Хесса обтерла ее краем мокрой рубашки.
— Почему ты здесь? — О чем говорить, на ум не шло, к тому же, если Лин уже проваливается, от чужого трепа ей может стать хуже. Нужно заставлять отвечать, заставлять думать, осознавать себя и окружающее. Хреново, как же хреново!
— Жарко, — повторила Лин.
— Жарко, — согласилась Хесса. — И что? Тебя утром не было, я думала…
— Ночью… вышла, — Лин старалась отвечать, цепляться за реальность. — Душно было. Хотела… на воздух… ветер. Понюхать, вдруг…
Это было уже похоже на бред, и Хесса быстро спросила о другом:
— Лекарства свои пила сегодня?
— Н-нет.
Ну да, ясно, что нет, если она с ночи здесь валяется! Чувствуя себя распоследней дебилкой, Хесса брякнула вопрос совсем уж идиотский:
— Больно? Блядь, прости! Сама вижу. Слушай, не могу я, говори что-нибудь! Ты же и первый раз еще, боишься?
Лин то ли засмеялась, то ли закашлялась.
— Похрен. Боялась, а теперь… нет. Все равно. Не думала… что так будет… плохо.
Хессу вдруг будто прижало к земле. Она чуть не выпустила лейку и вытаращила глаза. Запах она узнала, но нет, владыка... еще никогда не пах так. Тяжелое, густое, почти что вязкое марево запаха забилось в горло, мешая дышать. Хесса уронила лейку и вцепилась в Лин. Хотелось отползти подальше, спрятаться среди кустов, не попадаться на глаза. Но гораздо сильнее, до боли, до звериной тяги хотелось поползти навстречу этому запаху.
Лин оторвала руку от подушки, заскребла пальцами по земле. Рваное, поверхностное дыхание стало глубже, казалось, она пьет насыщенный запахом воздух — пьет так же жадно, как пила воду, и так же никак не может напиться. По лицу потекли слезы, губы кривились, как будто хотела сказать что-то и не могла.
Владыка ступил на полянку, и полянки будто не осталось. Хесса зажмурилась. Это проклятое чувство было сильней ее, сильней всего вообще, и противиться ему было невозможно. Сердце колотилось, по языку растекался железистый привкус, как будто Хесса его прокусила к хренам. А между ног стало мокро, как в течку.
Владыка склонился над Лин, втянул воздух, прижал ладонь к мокрой щеке.
— Выбери, — сказал он тихо. — Выбери сейчас. Я знаю, ты меня слышишь. Тебе будет хорошо с Сардаром. Не страшно, не больно. Лучше, чем...
Хесса не знала, как вообще сумела открыть рот, как отважилась заговорить, а не заскулить и не ткнуться лбом владыке в бок — или куда достала бы. Но имя Сардара... сейчас! Было настолько неуместным, что даже в мозгах прояснилось.
— Что?! Как-кой Сардар. Она вас ждала. Чуть с ума не сошла, чуть...
Лалия с силой стиснула ее плечо, и Хесса заткнулась. Только сейчас поняла, что владыка смотрит на нее, и от взгляда этого, тяжелого, мрачного, несет не просто опасностью, а прямой угрозой.
— Ты.
Тишина стала осязаемой и острой, как клинок у горла.
— Убейте, — сказала Хесса. Ее вдруг затрясло, не то от ужаса, не то от осознания, что это вообще последние слова в жизни. И они, блядь, должны быть нормальными. Не как всегда! — Казните, повесьте, отправьте куда угодно, но она ждала вас! Она...
Лалия шагнула вперед и задрала Лин голову.
— Видел? — спросила спокойно. — Вот тебе ответ. Вот ее выбор.
— Ты не понимаешь! Тебя там не было. — Владыка задумчиво коснулся белой ленты на шее Лин, провел пальцами над ней, под ней и вдруг дернул, разрывая пополам.
— Больше тебе это не понадобится.
Он поднял Лин, прижал к себе и пошел прямо в жасмин, бросив на ходу:
— Ладуша ко мне. И Саада. Быстро.
Хесса с трудом поднялась. Надо было бежать в сераль, искать Ладуша, но ее шатало от накатившей слабости. Она подняла свою мокрую рубашку, прижала к горящему лицу. Сказала хрипло:
— Спасибо.
Она благодарила Лалию за все сразу. За то, что та позвала к Лин владыку, и за то, что она сама сейчас продолжает дышать. Не вмешайся Лалия, не отвлеки внимание, хрен знает чем бы это все закончилось.
— Найди Ладуша. Если его нет в серале, скажи клибам, чтоб нашли. Я за Саадом, — Лалия будто не услышала. Но Хесса отчего-то знала, что это не так.
ГЛАВА 10
Одно Асир знал точно — Лин в сознании. Она балансировала на грани бреда и реальности, и, хотя эта грань была очень тонкой, держалась, не переступала. Когда сознание почти уплывало, Асира накрывало мутными, душными запахами подступающего безумия, потом они прояснялись, становились четче, но разобраться в них сейчас не вышло бы, даже наблюдай он со стороны. К тому же в гортани, в сознании слишком сильно и горько осел последний запах Лин, последний запомнившийся. Запах страха, дикого, парализующего. Лин боялась и раньше, в пыточной, в казармах, но тогда она искала у Асира защиты, а в тот злополучный вечер испугалась его самого.
Это перечеркнуло все. Все, что было до, и все, что могло быть после. Асир никогда не прикоснулся бы к анхе, которая его боится. Больше — никогда. Казалось бы, прошла прорва лет, он мог вспоминать о том кошмаре спокойно, почти равнодушно. Но не зажило. Выяснить это вот так — в собственной спальне, рядом с анхой, которая успела стать для него особенной, было больно. Слишком больно, чтобы продолжать. Он воспитал своего зверя, выдрессировал его и контролировал, изредка давая лишь немного воли. И чем все кончилось? Немного выпивки и много гнева. Этого хватило для всего. И для ничем не прикрытого панического ужаса в запахе Лин, и для раскаяния — мучительного, горького, и для руин, оставшихся вместо спальни.
Злился ли он на Лин? Злился. За все. За то, что не слышала, не понимала, упорствовала в своей глупой преданности неблагодарной скотине. За то, что не такая, какой казалась, не та, кого Асир успел себе выдумать. Но на себя, на собственную слабость злости было гораздо больше. Не сдержался. Не смог. Тоже оказался не тем кродахом, которого наверняка нафантазировала себе напялившая проклятый ошейник Лин. Потому что своего кродаха так не боятся.
Что изменилось сейчас? Ничего. Разве что вернулся контроль, вернулась способность соображать и чуять в воздухе что-то кроме чужого ужаса. Лин так и не сняла халасан. И Асир даже догадывался, почему — чтобы другие кродахи не зарились. Лалия не понимала, она не видела, не чуяла и не знала. Трущобная девка тем более понять не могла.
Когда Лин потекла и почему не сообщили сразу, Асир еще собирался выяснить, но, судя по всему, давно. Времени на раздумья не осталось. К тому же сейчас она пахла не страхом, а мучительным желанием, горькой, болезненной жаждой, отчаянием, прижималась всем телом, хотя Асир не чувствовал в ее руках былой уверенности или силы, и дышала, как будто хотела надышаться впрок.
Он дошел до пустующих комнат митхуны, пнул дверь и опустил Лин на кровать. Склонился над ней, расстегивая промокшую от пота рубашку. Можно было содрать, но Асир не хотел пугать ее снова. Хватит.
— Все будет хорошо, — сказал он. — Поговори со мной.
— Ты еще злишься, — Лин не спрашивала, в чуть слышном голосе стыла убежденность. — Я не знаю, о чем говорить.
— Я злюсь на себя. — Асир выпутал ее руки из тугих манжет, осторожно стянул рубашку. — Ты хочешь остаться со мной?
— Да! — Лин дернулась к нему, широко распахнув глаза, в запахе полыхнула мучительная, отчаянная надежда, тут же сменившись… сомнением? — Хочу, — теперь она шептала, быстро, жарко, со всхлипами хватая воздух. — Но ты разве хочешь? Так не бывает, только в кино успевают спасти в последнюю секунду. Ты ведь не хотел меня видеть, что изменилось? Я не выдержу, если потом… — она замолчала, закрыв глаза и скривившись. — Прости. Я не должна… так…
Асир прижался губами к ее виску, вплел пальцы во влажные от пота и воды волосы, осторожно массируя основание шеи. Запах не лгал — Лин и впрямь выбирала его. Но она и не знала других кродахов и уж точно никогда не мечтала впервые в жизни разделить ложе с незнакомцем.
— Я хотел показать тебе, что значит быть анхой. Хотел разделить с тобой первую течку. Но тогда я еще не был владыкой, которому нравится, когда ему лижут зад, — Асир рассмеялся негромко. Звучало и впрямь забавно. Сейчас — забавно, хотя и горчило немного. — Тогда ты меня еще не боялась. Я останусь с тобой, раз ты этого хочешь. Тебе не будет страшно, обещаю.
— Не хочешь. Все-таки не хочешь, — теперь она плакала — тихо, беззвучно, так что слезы не мешали говорить. — Ты не должен. Не обязан только потому, что я хочу. Так неправильно. А я не смогу отказаться, даже если это только из милости, — всхлипы стали громче. — Ладно. Знаю, я и этого не заслужила.
— Глупая анха. Моя анха, — тихо сказал Асир. «Пока моя», — мелькнуло в голове. В бездну. Не стоило думать об этом сейчас. — Разве так не хотят? — он встал коленом на кровать, перехватил ее запястье, накрывая отчего-то прохладной ладонью свой член через ткань. — Не плачь. Будь со мной. Слушай меня. Не бойся.
Лин прерывисто вздохнула и открыла глаза.
— Правда? Мне… можно?
— Нужно.
Шаровары на ней были мокрыми, хоть выжимай, Асир, еле стянув их, отшвырнул на пол. Ему не нравилось то, что он чуял. Боль. Физическая. Острая. Она еще не заслоняла все другие запахи, но, кажется, нарастала.
За спиной открылась дверь.
— Владыка. Прошу прощения, этот человек...
— Да пустите меня, идиот, — прошипели в ответ, и Асир краем глаза увидел бесформенную черную хламиду, учуял острый запах трав. Он так и не виделся с Саадом, но теперь тот хотя бы не вонял трущобами.
— Оставь его!
Стражник убрался. Саад пронесся мимо кровати, опустил на туалетный столик огромный ящик, доверху набитый какими-то банками.
— Я могу сделать глубокий поклон или пару приседаний, не знаю, что у вас считается достойным приветствием. Но думаю, на это нет времени. — Затылок профессора точно не выражал уважения, сам он его тоже не выражал, но это было последним, на что Асир обратил бы сейчас внимание.
Кажется, Лин хотела засмеяться, но тут боль догнала ее. Губы затряслись, она выгнулась, сжимая в кулаках покрывало. По ощущениям, должна была заорать, но почему-то только зажмурилась, и из-под плотно сжатых век покатились слезы.
— Я зажгу травы. От вашего нынешнего запаха, владыка, можно повеситься или умереть в корчах. Я не о ней, — Саад шагнул к кровати и, уцепив Лин за подбородок, прижал к ее губам какую-то бутыль. — Я о себе и господине втором советнике, если он все же явится. Покорно прошу прощения за дерзость. Пейте, агент. Сколько сможете, передозировка вам не грозит.
Лин пила, с трудом сглатывая, и Асиру казалось, что он чувствует едкий, отдающий горечью и почему-то чабрецом вкус на языке. Он снял с себя рубашку, не выпуская из поля зрения ни Лин, ни Саада. Тот внезапно обернулся. Взгляд у него был хорошим, Асир любил такие — темным, пронизывающим и уверенным.
— Действуйте, владыка. Ей надо кончить, не меньше трех раз. Без проникновения. Сейчас она может его не выдержать.
Не так он представлял себе эту течку. Совсем иначе. Он вообще ни разу в жизни не брал анху под присмотром, под сухие, ничего не значащие для говорящего команды. «Не выдержать». Так просто.
Лин оторвалась от бутылки, зашарила рукой, нашла его ладонь. Сжать не смогла бы, наверное, да и не пыталась. Пальцы были уже не прохладными, а ледяными.
— Все легко, да? Мне кажется, я кончу, даже если ты меня просто поцелуешь.
— В прошлый раз, на празднике, не кончила. — Асир лег рядом, притянул Лин к себе, провел по болезненно потной спине, положил ладонь на ягодицы, притискивая крепче. Лин задрожала под руками. — Но мы попробуем это исправить.
Снова открылась дверь. Просто блядский проходной двор, а не покои владыки. Но ни оборачиваться, ни отвечать стражнику не потребовалось. Асир учуял Ладуша. Тот не сказал ни слова. Сказал Саад, который раскладывал по комнате вонючие дымящиеся пучки:
— Опаздываете, господин Ладуш.
Они оба ничему не мешали. И Асир накрыл губы Лин своими.
Та приняла поцелуй жадно и искренне, без глупого смущения, без уловок, которыми норовили подогреть интерес иные анхи, с чистой, откровенной радостью. С желанием и готовностью. Впитывала пока еще осторожные ласки всем телом, всей своей сутью, и отвечала — не ласками, которых рано было от нее ждать, а нарастающим ощущением счастья и восторга, перебивавшим даже острый запах боли.
И к краю подошла очень быстро — Асир отметил, что это и впрямь было легко, слишком легко. Всего лишь поцелуй, осторожное объятие, несколько изучающих прикосновений. Лин выгнуло и заколотило дрожью, она зажмурилась и стиснула зубы, едва не укусив Асира за язык.
Приходилось скручивать себя в узел, лишь бы не дать прорваться ярости. Не начать выяснять прямо сейчас, почему, зная о проблеме Лин с первой течкой, ее все-таки упустили, как вышло, что не Ладуш отвел ее к кродаху, когда пришло время, а нашла в самом глухом углу сада, практически умирающей, тупая трущобная девка. Не должно было быть так. Не должна она была корчиться от боли, получая то, чего так искренне желала.
— Ш-ш-ш, все хорошо, — Асир гладил горящую от жара спину, перебирал слипшиеся волосы, отчетливо понимая, что успокаивает себя, не Лин.
— Продолжай, — еще даже не отдышавшись, попросила та. — Пожалуйста, не останавливайся.
Асир собрал губами слезы с ее щек. Увидел пальцы Ладуша, прижавшиеся к вискам Лин — он быстро, едва касаясь, втер какую-то мазь, та жгуче пахла рассветной мятой и холодом.
— Обезболивающее позже, — сухо донеслось со стороны Саада. — Терпите, агент, не маленькая. Рожать больнее.
— Рожать мы пока не будем, — сказал Асир, душа в себе дурацкий смех. Но он был лучше, чем злость или гнев.
У Лин дрогнули губы, и Асир поцеловал ее снова.
