Он попытался повернуться, и по спине прошла знакомая волна боли. Суставы заныли, а кости застонали тихим, предательским скрипом. Семьдесят лет этому телу? Чуть больше, чуть меньше, да какая, в жопу, разница. Возраст давно перестал быть цифрой и превратился в сумму мелких неудобств: утренняя скованность, одышка на подъёме и эта вечная тяжесть в ногах, будто к лодыжкам привязаны камни.
— Сейчас, — хрипло пробормотал он, упираясь локтем в ложе из шкур. — Праздник же. Могли бы и без меня начать.
Лика только усмехнулась, помогая ему сесть. Её пальцы, шершавые от работы, но удивительно ловкие, поправили спутавшуюся на нём меховую безрукавку.
— Без тебя? На празднике урожая? Да они всё мясо засушат, пока будут решать, кто первый кусок отрежет. Иди уже, опора народа. Дети у входа ждут.
Дети — Адам и Аня. Первое имя он дал сыну как знак начала долгого пути для всего человечества. Второе — как привет из мира, оставшегося в снах и воспоминаниях. Для него они навсегда останутся карапузами: Адам — серьёзный кареглазый сорванец, вечно сующий нос во все дела старины Маска, Аня — шустрая девчулька, с копной каштановых волос. А сейчас Адаму было под тридцать, он носил на плече шрам от когтей медведя и умел одним взглядом утихомирить любой спор на совете племени. Аня растила уже своих орущих двойняшек и могла за день сплести корзину, через которую даже вода с трудом просачивается. Дети... Время — всё-таки конченная сволочь.
Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на резную палку из ясеня — давний подарок Маска. Лика молча поддержала его под локоть, и они медленно двинулись к выходу из пещеры. Она за сорок девять лет изменилась до неузнаваемости. Гладкие стены, укреплённые балками, углублённые очаги в нишах, обложенные камнями, полки с утварью. Дом, пропитанный покоем, а не убогое логово, которое он увидел сначала... У входа их действительно ждали. Адам, высокий и широкоплечий, в новой безрукавке из плотно выделанной лосиной кожи, и Аня, обмотавшая волосы красивым лубяным шнуром.
— Отец, — Адам шагнул вперёд, его лицо, такое строгое обычно, сейчас было мягким. Он взял Юру под другую руку, ловко приняв у матери ношу. — Давай, помогу спуститься. Тропку новую проложили, пологую. Для стариков, — в его голосе прозвучала сдержанная шутка.
— Для мудрецов, сказал бы Маск, — поправила Аня, идя чуть впереди и отгоняя назойливого щенка, вилявшего хвостом у ног. — А за «стариков» он швырнул бы в тебя камнем.
Имя Маска, произнесённое вслух, повисло в тёплом воздухе на секунду, как легкая тень. Его не было уже пять зим. Умер в своей мастерской, держа в руках незаконченный лук. Так и ушёл, не прощаясь, по-своему. Юра крякнул, больше от воспоминания, чем от усилия.
— Маск и так называл. «Эй, древний, — передразнил он хриплый голос друга. — Двигай ногами, а то замёрзнешь на ходу».
Они засмеялись, и этот лёгкий и естественный смех, снял невидимое напряжение. Спускались медленно. Новая тропа с вырубленными ступеньками и вправду была удобной. А с каждого поворота открывался вид на их мир.
Тот мир, что когда-то начинался с пещеры у ручья... Сейчас же внизу, вдоль изгибавшейся серебряной ленты воды, раскинулось поселение. Десятки крепких хижин с плетёными стенами и плотными крышами из елового лапника и дёрна. Загоны, из которых доносилось блеяние коз. Поля, уже убранные, с небольшими стогами соломы. И люди. Их было уже больше трех сотен. Они сновали между домами, сходились к широкому лугу у большого изгиба ручья. Оттуда доносился гул голосов, смех, лай собак и несмолкаемый, как шум моря, гомон жизни.
Юра остановился, переводя дыхание. Лика постояла рядом, её рука всё так же лежала на его локте.
— Ничего, — тихо сказала она, глядя туда же. — Ты просто посмотри на них.
Он посмотрел и увидел не толпу... Он видел женщину, учившую девчушку лепить горшок, помогая ей выравнивать стенки гладким речным камешком. Видел подростков, споривших у края поля и размахивающих руками над расчерченным на земле прямоугольником. Они решали, где ставить новый загон. Видел охотников, развешивавших сети для просушки, сплетённые теперь не только из сухожилий, но и из просмоленных волокон луба. Видел седую и важную Кнопку, окружённую стайкой внуков и что-то им живо объясняющую, тыча пальцем в небо, вероятно, рассказывая одну из его же сказок про Каменную Птицу.
Он дал толчок. А они… они построили это. Из его зёрнышка вырос целый лес. Но иногда его посещали призраки иных возможностей: дать им алфавит или научить делать алкоголь. Но он гнал их прочь, потому что был не благодетелем, а сапёром. Интуитивно понимая, что знание, поданное слишком рано, может всё обрушить. Они должны были созреть. Сначала научиться жить, а потом уже думать о том, как записывать эту жизнь или забывать её в хмельном угаре. Он дал лишь счёт. И то лишь потому, что без него сам бы сбился и погубил бы всех в первую же голодную зиму.
— Пошли, отец, — мягко сказал Адам. — Они тебя ждут.
Последние метры к лугу Юра прошёл, почти не опираясь на сына. Что-то внутри распрямилось, и он вышел на открытое пространство. Гул сразу затих, когда сотни глаз обратились к нему. К старику в поношенной меховой безрукавке, с палкой в руке, которого под руки вели сын и жена.
Перед ним раскинулся пир, который демонстрировал изобилие, достигнутое тяжёлым, ежедневным трудом. На огромных, чисто выскобленных шкурах, растянутых прямо на траве, чего только не было: запечённая козлятина, связки вяленой рыбы, копчёная оленина, корзины с яблоками и грушами, свежеиспечённые лепёшки, глиняные кувшины с отваром шиповника. Запахи смешались в один праздничный и пьянящий аромат. Это был запах мира, сытости и труда, который окупился.
В первом ряду стояли те, кого он знал с самого начала. Седая, но несгибаемая Кнопка. Бородатый и спокойный вождь охотников Рык. По-прежнему могучий, но с добрыми глазами Чук. Жилистый и уже окружённый собственными учениками Гек. Их дети и внуки. Лица, знакомые и незнакомые, но в каждом читалось ожидание и уважение.
Юра почувствовал, как перехватило дыхание. Он ждал почтения к вождю, уважения к воину, трепета перед чем?то священным… Но в их глазах не было ни того, ни другого, ни третьего. Только тихое, глубокое признание: «Ты — наш отец. Наш дед. Ты был здесь всегда».
Лика отпустила его руку и отступила на шаг, став рядом с Аней. Адам аккуратно убрал свою поддержку. Юра остался стоять один, опираясь на палку, под лучами тёплого осеннего солнца. Ветерок шевелил его редкие седые волосы. Он обвёл взглядом молчавшее море лиц. Своё племя, свою семью, свой смысл, растянувшийся на полвека. Горло стянуло, как от глотка морозного воздуха. Но внутри разливалось что?то тёплое и тяжёлое. Словно он держал в руках не посох, а вес всего, что создал за эти годы. Он откашлялся, и звук в наступившей тишине прозвучал громко и хрипло.
«Ну что ж, — пронеслось в голове. — Сказать что-то нужно. В последний раз».
Тишина длилась дольше, чем следовало. Он видел, как в глазах самых молодых мелькнуло недоумение, а старики лишь чуть склонили головы, давая ему время собраться с мыслями. И он их собрал, но не в слова... слова пришли позже... Перед ним закружились образы. Первый огонь, высеченный из камня в кромешной тьме пещеры. Хряк, лежащий на красном снегу. Вкусный запах первой лепёшки. Треск рвущейся тетивы и ликующий крик Маска, когда новая, наконец, выдержала. Дождь, стучавший по первой плетёной крыше. Плач новорождённого Адама. Тихий скрип двери в новой мастерской, которую он больше не откроет... Он откашлялся ещё раз, уже для проформы, и заговорил. И голос его не подвёл. Он звучал низко, но уверенно, разносясь над притихшим лугом.
— Ну что ж, — начал он и сделал паузу, обводя взглядом сотни лиц. — Собрались мы не только чтобы вместе поесть. Хотя и это, конечно, важно, — на задних рядах кто?то сдержанно хмыкнул, и Юра едва заметно улыбнулся. — Собрались, чтобы увидеть, что мы создали. Посмотрите: вот поля, которые мы вспахали. Вот дома, которые не рухнули под ветром, потому что вы строили их с умом. Это не подарок неба и не удача. Это ваши мозолистые руки и ваш пот, просохший на этих стенах. Ваш ум, который научил нас не ждать милости, а брать её трудом.
Он махнул палкой в сторону полей.
— Помню первую полосу. Три горсти зёрен, которые мы с Чуком и Геком закапывали, как сумасшедшие. Копали пальцами и поливали водой, которую носили в раковинах. Боялись каждую ночь, что птицы всё выклеют…
В толпе зашептались. Кто?то вздохнул, а кто?то прослезился.
— А что у нас есть сейчас? — Юра сделал паузу, давая им самим вспомнить.
— Лепёшки! — выкрикнул кто?то из задних рядов.
— Да! — он улыбнулся. — Настоящие лепёшки, а не жёваная трава. Толстые, с хрустящей корочкой. И не одна на всех, а сколько хочешь. Потому что вы научились пахать, рыть каналы, хранить зерно. Это снова не чудо, а ваш труд. Каждый, кто здесь стоит, вложил в них руки, пот и ум.
Взгляд перешёл на ручей, на запруду и аккуратные деревянные желоба.
— Помню, как мы бегали к ручью с раковинами в руках, а зимой лизали лёд. А сейчас в каждой хижине есть вода. Просто подойди и зачерпни.
Он кивнул в сторону мастерской.
— Помню первый свой топор. Камень на палке, который развалился после третьего удара. А сейчас я смотрю на ваше оружие и вижу в нём продолжение вашей собственной руки, такое же надёжное, как ваша тень. Топор, который не подведёт в чаще. Копьё, которое долетит точно в цель. Лук, тетива которого поёт перед броском. Вы превратили страх в инструмент, и в этом — ваша сила. Гордитесь этим.
Он говорил негромко, без пафоса, просто констатируя факты. Но каждый факт был гвоздём, вбитым в стену их общей истории.
— Помню, как нас было мало в тёмной, холодной пещере, и как мы боялись каждого шороха снаружи. Помню первый раз, когда сами пошли по следу зверя и наткнулись на чужое логово. Нас встретили камнями и дубинами. И мы бились. Не потому что хотели, а потому что иначе было не выжить. Потом уже приходили к нам, и мы снова бились, защищая свой дом. И некоторые… некоторые смотрели на наш быт, на полные амбары, на детей, которые не пухнут с голода, и бросали своё оружие. Они просились не воевать, а жить рядом по нашим правилам. И мы принимали. Потому что сила — не в том, чтобы всех убивать, а в том, чтобы превратить врага в соседа, а соседа в брата.
Он увидел, как Рык кивнул, глядя в землю. Тот самый Рык, которого когда-то Кнопка заставляла мыть руки.
— Было десять больших битв, — продолжал Юра. — А мелких стычек ещё больше. Мы хоронили своих. И мы помним их. Но мы выстояли. И сейчас мы не горсть испуганных людей в пещере, а народ, который не боится никого и ничего. И это — ваша заслуга. Каждого.
Потом он замолчал, и в тишине был слышен только ветер и далёкий крик ребёнка.
— Маска нет с нами, — сказал он вдруг, и его голос впервые дрогнул. Все замерли. — Его руки никогда не уставали думать. Он смотрел на кривую палку и видел в ней лук. Он смотрел на ручей и видел в нём дорогу для воды. Он не говорил много. Он делал. И то, что он сделал, — оно осталось. Оно здесь. В каждой прямой стреле, в каждой прочной балке над головой. Мы все стоим на его плечах. Так же, как ваши дети будут стоять на ваших.
Он выпрямился во весь свой невысокий, согнутый годами рост.
— Я горжусь вами. Каждым. Стариком, который сторожит очаг, и девчонкой, которая впервые подметает пол. Воином и ткачихой. Мастером и пастухом. Вы — не просто племя. Вы — моя семья. Самая большая и самая крепкая семья, какая только может быть. Вы — моё продолжение. И всё, что я хочу сказать… Живите. Просто живите. Живите смело и честно. Заботьтесь друг о друге. Учите детей. Помните прошлое, но стройте будущее. Ваше будущее. Оно теперь — в ваших руках.
Он закончил и вокруг воцарилась тишина. Потом один из старейших охотников медленно, с усилием опустился на одно колено. За ним — второй, третий... И вот уже весь луг, сотни людей, молча склоняли головы или становились на колено. Они склоняли их перед тем, кто не искал почёта, но заслужил его. Кто не требовал поклона, но получил его. Кто был для них больше, чем старейшина. Он был им отцом.
Юра почувствовал, как по щеке катится что-то горячее. Он даже не сразу понял, что это. Он грубо и по—мужицики смахнул влагу тыльной стороной ладони.
— Ладно, хватит, — прохрипел он. — Вставайте и начинайте праздник. Ешьте, пейте, веселитесь. Вы это заслужили.
Он сделал шаг назад, к своим. Лика смотрела на него, и её глаза блестели. Адам крепко держал его под локоть.
— Всё, отец? — тихо спросил он.
— Всё, сын. Всё, что мог. Теперь — ваша очередь.
Он повернулся, чтобы уйти. Но народ не начинал праздновать. Они всё ещё смотрели ему вслед, и в этом взгляде было прощание, а не просто благодарность. Они чувствовали то же, что и он.
— Проводите меня, — тихо сказал он Лике, Адаму и Ане. — До пещеры. И… пусть идут все, кто из нашего дома и все, кто помнит первые зимы.
Они пошли обратно по тропе, но теперь к ним молча присоединились Кнопка с мужем и взрослыми детьми. Чук с огромным семейством. Гек с учениками. Рык. Десятки лиц, самых близких и самых первых. Шествие было тихим, торжественным и бесконечно печальным. В пещере, где когда-то горел один-единственный костёр, а теперь стояли скамьи и полки, Юра остановился и обернулся к вошедшим. Они заполнили пространство, теснясь и смотря на него серьёзными глазами.
Один за другим он подзывал их к себе. Кнопка подошла первой. Он обнял её седую голову, прижал к плечу.
— Ты была самой умной, — прошептал он. — Помнишь, как придумала сушить зерно на камнях? Продолжай быть такой.
Она кивнула, сглотнув, и на миг задержала его руку в своей, прежде чем отступить.
Чук. Могучие плечи дрогнули под его ладонью.
— Ты — моя правая рука. Сколько раз ты меня вытаскивал — и в лесу, и в спорах… Всегда был.
Чук сжал зубы, коротко кивнул и отступил, но Юра успел заметить блеск в его глазах.
Гек.
— Не останавливайся и ищи дальше. Ты всегда видел то, чего не видели другие.
Гек улыбнулся — благодарно, чуть смущённо — и коснулся его плеча в ответ.
Рык.
— Охраняй их умом, а не только силой. Как тогда, у реки, когда понял, что лучше обойти.
Рык выпрямился, словно принимая новый долг, и молча поклонился.
Потом — дети и внуки. Малышам он гладил макушки, шептал: «Расти сильным». Подросткам сжимал плечо: «Помни, что видел». Юношам смотрел в глаза: «Теперь твоя очередь вести».
Это занимало время, но никто не торопился. Последней подошла Лика. Он взял её лицо в свои морщинистые руки, провёл большими пальцами по её щекам.
— Прости, — сказал он так тихо, что слышала только она. — Что оставляю тебя одну.
Она накрыла его руки своими и сжала.
— Я не одна, — так же тихо ответила она. — Они все мои. И ты… ты всегда здесь. — Она прижала его ладонь к своей груди. — Я знаю.
Он кивнул, не в силах говорить. Потом отстранился, вздохнул полной грудью и посмотрел на всех собравшихся.
— Время моё вышло. Чувствую усталость. Такая, что уже не отдохнуть. Я прожил… я прожил долгую жизнь. Самую долгую и самую лучшую из всех, что мне были отпущены. Я видел, как из искры разгорается пламя. Теперь оно горит само. Моё дело сделано. Он помолчал, собираясь с силами для последнего.
— Сейчас, — хрипло пробормотал он, упираясь локтем в ложе из шкур. — Праздник же. Могли бы и без меня начать.
Лика только усмехнулась, помогая ему сесть. Её пальцы, шершавые от работы, но удивительно ловкие, поправили спутавшуюся на нём меховую безрукавку.
— Без тебя? На празднике урожая? Да они всё мясо засушат, пока будут решать, кто первый кусок отрежет. Иди уже, опора народа. Дети у входа ждут.
Дети — Адам и Аня. Первое имя он дал сыну как знак начала долгого пути для всего человечества. Второе — как привет из мира, оставшегося в снах и воспоминаниях. Для него они навсегда останутся карапузами: Адам — серьёзный кареглазый сорванец, вечно сующий нос во все дела старины Маска, Аня — шустрая девчулька, с копной каштановых волос. А сейчас Адаму было под тридцать, он носил на плече шрам от когтей медведя и умел одним взглядом утихомирить любой спор на совете племени. Аня растила уже своих орущих двойняшек и могла за день сплести корзину, через которую даже вода с трудом просачивается. Дети... Время — всё-таки конченная сволочь.
Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на резную палку из ясеня — давний подарок Маска. Лика молча поддержала его под локоть, и они медленно двинулись к выходу из пещеры. Она за сорок девять лет изменилась до неузнаваемости. Гладкие стены, укреплённые балками, углублённые очаги в нишах, обложенные камнями, полки с утварью. Дом, пропитанный покоем, а не убогое логово, которое он увидел сначала... У входа их действительно ждали. Адам, высокий и широкоплечий, в новой безрукавке из плотно выделанной лосиной кожи, и Аня, обмотавшая волосы красивым лубяным шнуром.
— Отец, — Адам шагнул вперёд, его лицо, такое строгое обычно, сейчас было мягким. Он взял Юру под другую руку, ловко приняв у матери ношу. — Давай, помогу спуститься. Тропку новую проложили, пологую. Для стариков, — в его голосе прозвучала сдержанная шутка.
— Для мудрецов, сказал бы Маск, — поправила Аня, идя чуть впереди и отгоняя назойливого щенка, вилявшего хвостом у ног. — А за «стариков» он швырнул бы в тебя камнем.
Имя Маска, произнесённое вслух, повисло в тёплом воздухе на секунду, как легкая тень. Его не было уже пять зим. Умер в своей мастерской, держа в руках незаконченный лук. Так и ушёл, не прощаясь, по-своему. Юра крякнул, больше от воспоминания, чем от усилия.
— Маск и так называл. «Эй, древний, — передразнил он хриплый голос друга. — Двигай ногами, а то замёрзнешь на ходу».
Они засмеялись, и этот лёгкий и естественный смех, снял невидимое напряжение. Спускались медленно. Новая тропа с вырубленными ступеньками и вправду была удобной. А с каждого поворота открывался вид на их мир.
Тот мир, что когда-то начинался с пещеры у ручья... Сейчас же внизу, вдоль изгибавшейся серебряной ленты воды, раскинулось поселение. Десятки крепких хижин с плетёными стенами и плотными крышами из елового лапника и дёрна. Загоны, из которых доносилось блеяние коз. Поля, уже убранные, с небольшими стогами соломы. И люди. Их было уже больше трех сотен. Они сновали между домами, сходились к широкому лугу у большого изгиба ручья. Оттуда доносился гул голосов, смех, лай собак и несмолкаемый, как шум моря, гомон жизни.
Юра остановился, переводя дыхание. Лика постояла рядом, её рука всё так же лежала на его локте.
— Ничего, — тихо сказала она, глядя туда же. — Ты просто посмотри на них.
Он посмотрел и увидел не толпу... Он видел женщину, учившую девчушку лепить горшок, помогая ей выравнивать стенки гладким речным камешком. Видел подростков, споривших у края поля и размахивающих руками над расчерченным на земле прямоугольником. Они решали, где ставить новый загон. Видел охотников, развешивавших сети для просушки, сплетённые теперь не только из сухожилий, но и из просмоленных волокон луба. Видел седую и важную Кнопку, окружённую стайкой внуков и что-то им живо объясняющую, тыча пальцем в небо, вероятно, рассказывая одну из его же сказок про Каменную Птицу.
Он дал толчок. А они… они построили это. Из его зёрнышка вырос целый лес. Но иногда его посещали призраки иных возможностей: дать им алфавит или научить делать алкоголь. Но он гнал их прочь, потому что был не благодетелем, а сапёром. Интуитивно понимая, что знание, поданное слишком рано, может всё обрушить. Они должны были созреть. Сначала научиться жить, а потом уже думать о том, как записывать эту жизнь или забывать её в хмельном угаре. Он дал лишь счёт. И то лишь потому, что без него сам бы сбился и погубил бы всех в первую же голодную зиму.
— Пошли, отец, — мягко сказал Адам. — Они тебя ждут.
Последние метры к лугу Юра прошёл, почти не опираясь на сына. Что-то внутри распрямилось, и он вышел на открытое пространство. Гул сразу затих, когда сотни глаз обратились к нему. К старику в поношенной меховой безрукавке, с палкой в руке, которого под руки вели сын и жена.
Перед ним раскинулся пир, который демонстрировал изобилие, достигнутое тяжёлым, ежедневным трудом. На огромных, чисто выскобленных шкурах, растянутых прямо на траве, чего только не было: запечённая козлятина, связки вяленой рыбы, копчёная оленина, корзины с яблоками и грушами, свежеиспечённые лепёшки, глиняные кувшины с отваром шиповника. Запахи смешались в один праздничный и пьянящий аромат. Это был запах мира, сытости и труда, который окупился.
В первом ряду стояли те, кого он знал с самого начала. Седая, но несгибаемая Кнопка. Бородатый и спокойный вождь охотников Рык. По-прежнему могучий, но с добрыми глазами Чук. Жилистый и уже окружённый собственными учениками Гек. Их дети и внуки. Лица, знакомые и незнакомые, но в каждом читалось ожидание и уважение.
Юра почувствовал, как перехватило дыхание. Он ждал почтения к вождю, уважения к воину, трепета перед чем?то священным… Но в их глазах не было ни того, ни другого, ни третьего. Только тихое, глубокое признание: «Ты — наш отец. Наш дед. Ты был здесь всегда».
Лика отпустила его руку и отступила на шаг, став рядом с Аней. Адам аккуратно убрал свою поддержку. Юра остался стоять один, опираясь на палку, под лучами тёплого осеннего солнца. Ветерок шевелил его редкие седые волосы. Он обвёл взглядом молчавшее море лиц. Своё племя, свою семью, свой смысл, растянувшийся на полвека. Горло стянуло, как от глотка морозного воздуха. Но внутри разливалось что?то тёплое и тяжёлое. Словно он держал в руках не посох, а вес всего, что создал за эти годы. Он откашлялся, и звук в наступившей тишине прозвучал громко и хрипло.
«Ну что ж, — пронеслось в голове. — Сказать что-то нужно. В последний раз».
Тишина длилась дольше, чем следовало. Он видел, как в глазах самых молодых мелькнуло недоумение, а старики лишь чуть склонили головы, давая ему время собраться с мыслями. И он их собрал, но не в слова... слова пришли позже... Перед ним закружились образы. Первый огонь, высеченный из камня в кромешной тьме пещеры. Хряк, лежащий на красном снегу. Вкусный запах первой лепёшки. Треск рвущейся тетивы и ликующий крик Маска, когда новая, наконец, выдержала. Дождь, стучавший по первой плетёной крыше. Плач новорождённого Адама. Тихий скрип двери в новой мастерской, которую он больше не откроет... Он откашлялся ещё раз, уже для проформы, и заговорил. И голос его не подвёл. Он звучал низко, но уверенно, разносясь над притихшим лугом.
— Ну что ж, — начал он и сделал паузу, обводя взглядом сотни лиц. — Собрались мы не только чтобы вместе поесть. Хотя и это, конечно, важно, — на задних рядах кто?то сдержанно хмыкнул, и Юра едва заметно улыбнулся. — Собрались, чтобы увидеть, что мы создали. Посмотрите: вот поля, которые мы вспахали. Вот дома, которые не рухнули под ветром, потому что вы строили их с умом. Это не подарок неба и не удача. Это ваши мозолистые руки и ваш пот, просохший на этих стенах. Ваш ум, который научил нас не ждать милости, а брать её трудом.
Он махнул палкой в сторону полей.
— Помню первую полосу. Три горсти зёрен, которые мы с Чуком и Геком закапывали, как сумасшедшие. Копали пальцами и поливали водой, которую носили в раковинах. Боялись каждую ночь, что птицы всё выклеют…
В толпе зашептались. Кто?то вздохнул, а кто?то прослезился.
— А что у нас есть сейчас? — Юра сделал паузу, давая им самим вспомнить.
— Лепёшки! — выкрикнул кто?то из задних рядов.
— Да! — он улыбнулся. — Настоящие лепёшки, а не жёваная трава. Толстые, с хрустящей корочкой. И не одна на всех, а сколько хочешь. Потому что вы научились пахать, рыть каналы, хранить зерно. Это снова не чудо, а ваш труд. Каждый, кто здесь стоит, вложил в них руки, пот и ум.
Взгляд перешёл на ручей, на запруду и аккуратные деревянные желоба.
— Помню, как мы бегали к ручью с раковинами в руках, а зимой лизали лёд. А сейчас в каждой хижине есть вода. Просто подойди и зачерпни.
Он кивнул в сторону мастерской.
— Помню первый свой топор. Камень на палке, который развалился после третьего удара. А сейчас я смотрю на ваше оружие и вижу в нём продолжение вашей собственной руки, такое же надёжное, как ваша тень. Топор, который не подведёт в чаще. Копьё, которое долетит точно в цель. Лук, тетива которого поёт перед броском. Вы превратили страх в инструмент, и в этом — ваша сила. Гордитесь этим.
Он говорил негромко, без пафоса, просто констатируя факты. Но каждый факт был гвоздём, вбитым в стену их общей истории.
— Помню, как нас было мало в тёмной, холодной пещере, и как мы боялись каждого шороха снаружи. Помню первый раз, когда сами пошли по следу зверя и наткнулись на чужое логово. Нас встретили камнями и дубинами. И мы бились. Не потому что хотели, а потому что иначе было не выжить. Потом уже приходили к нам, и мы снова бились, защищая свой дом. И некоторые… некоторые смотрели на наш быт, на полные амбары, на детей, которые не пухнут с голода, и бросали своё оружие. Они просились не воевать, а жить рядом по нашим правилам. И мы принимали. Потому что сила — не в том, чтобы всех убивать, а в том, чтобы превратить врага в соседа, а соседа в брата.
Он увидел, как Рык кивнул, глядя в землю. Тот самый Рык, которого когда-то Кнопка заставляла мыть руки.
— Было десять больших битв, — продолжал Юра. — А мелких стычек ещё больше. Мы хоронили своих. И мы помним их. Но мы выстояли. И сейчас мы не горсть испуганных людей в пещере, а народ, который не боится никого и ничего. И это — ваша заслуга. Каждого.
Потом он замолчал, и в тишине был слышен только ветер и далёкий крик ребёнка.
— Маска нет с нами, — сказал он вдруг, и его голос впервые дрогнул. Все замерли. — Его руки никогда не уставали думать. Он смотрел на кривую палку и видел в ней лук. Он смотрел на ручей и видел в нём дорогу для воды. Он не говорил много. Он делал. И то, что он сделал, — оно осталось. Оно здесь. В каждой прямой стреле, в каждой прочной балке над головой. Мы все стоим на его плечах. Так же, как ваши дети будут стоять на ваших.
Он выпрямился во весь свой невысокий, согнутый годами рост.
— Я горжусь вами. Каждым. Стариком, который сторожит очаг, и девчонкой, которая впервые подметает пол. Воином и ткачихой. Мастером и пастухом. Вы — не просто племя. Вы — моя семья. Самая большая и самая крепкая семья, какая только может быть. Вы — моё продолжение. И всё, что я хочу сказать… Живите. Просто живите. Живите смело и честно. Заботьтесь друг о друге. Учите детей. Помните прошлое, но стройте будущее. Ваше будущее. Оно теперь — в ваших руках.
Он закончил и вокруг воцарилась тишина. Потом один из старейших охотников медленно, с усилием опустился на одно колено. За ним — второй, третий... И вот уже весь луг, сотни людей, молча склоняли головы или становились на колено. Они склоняли их перед тем, кто не искал почёта, но заслужил его. Кто не требовал поклона, но получил его. Кто был для них больше, чем старейшина. Он был им отцом.
Юра почувствовал, как по щеке катится что-то горячее. Он даже не сразу понял, что это. Он грубо и по—мужицики смахнул влагу тыльной стороной ладони.
— Ладно, хватит, — прохрипел он. — Вставайте и начинайте праздник. Ешьте, пейте, веселитесь. Вы это заслужили.
Он сделал шаг назад, к своим. Лика смотрела на него, и её глаза блестели. Адам крепко держал его под локоть.
— Всё, отец? — тихо спросил он.
— Всё, сын. Всё, что мог. Теперь — ваша очередь.
Он повернулся, чтобы уйти. Но народ не начинал праздновать. Они всё ещё смотрели ему вслед, и в этом взгляде было прощание, а не просто благодарность. Они чувствовали то же, что и он.
— Проводите меня, — тихо сказал он Лике, Адаму и Ане. — До пещеры. И… пусть идут все, кто из нашего дома и все, кто помнит первые зимы.
Они пошли обратно по тропе, но теперь к ним молча присоединились Кнопка с мужем и взрослыми детьми. Чук с огромным семейством. Гек с учениками. Рык. Десятки лиц, самых близких и самых первых. Шествие было тихим, торжественным и бесконечно печальным. В пещере, где когда-то горел один-единственный костёр, а теперь стояли скамьи и полки, Юра остановился и обернулся к вошедшим. Они заполнили пространство, теснясь и смотря на него серьёзными глазами.
Один за другим он подзывал их к себе. Кнопка подошла первой. Он обнял её седую голову, прижал к плечу.
— Ты была самой умной, — прошептал он. — Помнишь, как придумала сушить зерно на камнях? Продолжай быть такой.
Она кивнула, сглотнув, и на миг задержала его руку в своей, прежде чем отступить.
Чук. Могучие плечи дрогнули под его ладонью.
— Ты — моя правая рука. Сколько раз ты меня вытаскивал — и в лесу, и в спорах… Всегда был.
Чук сжал зубы, коротко кивнул и отступил, но Юра успел заметить блеск в его глазах.
Гек.
— Не останавливайся и ищи дальше. Ты всегда видел то, чего не видели другие.
Гек улыбнулся — благодарно, чуть смущённо — и коснулся его плеча в ответ.
Рык.
— Охраняй их умом, а не только силой. Как тогда, у реки, когда понял, что лучше обойти.
Рык выпрямился, словно принимая новый долг, и молча поклонился.
Потом — дети и внуки. Малышам он гладил макушки, шептал: «Расти сильным». Подросткам сжимал плечо: «Помни, что видел». Юношам смотрел в глаза: «Теперь твоя очередь вести».
Это занимало время, но никто не торопился. Последней подошла Лика. Он взял её лицо в свои морщинистые руки, провёл большими пальцами по её щекам.
— Прости, — сказал он так тихо, что слышала только она. — Что оставляю тебя одну.
Она накрыла его руки своими и сжала.
— Я не одна, — так же тихо ответила она. — Они все мои. И ты… ты всегда здесь. — Она прижала его ладонь к своей груди. — Я знаю.
Он кивнул, не в силах говорить. Потом отстранился, вздохнул полной грудью и посмотрел на всех собравшихся.
— Время моё вышло. Чувствую усталость. Такая, что уже не отдохнуть. Я прожил… я прожил долгую жизнь. Самую долгую и самую лучшую из всех, что мне были отпущены. Я видел, как из искры разгорается пламя. Теперь оно горит само. Моё дело сделано. Он помолчал, собираясь с силами для последнего.
