А про людей, блять, забыл. Про то, что они тут везде. И что у них тоже есть пещеры, камни и желание жить. И за это желание они будут убивать, не раздумывая».
Юра вытер пот со лба тыльной стороной ладони и медленно опустился на корточки перед тем мальчиком, вытянув руку ладонью вверх — пустой, без оружия. Мальчик отпрянул, а одна из женщин сдавленно вскрикнула. Юра смотрел ему в глаза, а потом сорвал с пояса кусок вяленого мяса и положил мальчику на колени. Этим безмолвным жестом Юра не откупался, а давал обещание, что теперь всё будет иначе. Он поднялся и обернулся к своим, голос его был сиплым от напряжения, но уже без дрожи:
— Хряк мёртв. Тащим его домой. И их… всех. Живых. Отныне они — наши.
Никто из охотников не спросил «зачем». Для них всё было очевидно. Старая власть лежала мёртвая в снегу, а новая власть, стоящая в крови и предлагающая детям мясо, была безмолвно принята. Они просто кивнули и молча начали выполнять приказы. Потому что теперь командовал не просто самый сильный или самый умный, а тот, кто взял на себя тяжесть решений, которые ломают что-то внутри навсегда. И в его глазах, действительно, была уже не пустота после бури, а холодная и ясная тяжесть грядущего дня, который надо будет прожить, защищая и кормя новые семнадцать ртов…
Юра открыл глаза и потянулся. Спал он теперь не на куче мха, а на жестковатом, но ровном ложе из сплетённых кожаных ремней, натянутых на раму из жердей. «Сраный ортопедический матрас каменного века, — буркнул он про себя, с наслаждением чувствуя, как хрустит позвоночник. — А ведь работает, сука». Он какое-то время лежал и слушал пещеру. Справа, у входа, слышался стук камней — это женщины растирали на плоском валуне зёрна дикого ячменя. Недалеко девчонка-подросток мела пол веником из связанных прутьев, которые шуршали по земле, сгоняя мусор в небольшую кучку. Слева, в дальней нише, слышался приглушённый гул голосов. Там Маск, Чук и ещё двое молодых ребят склонились над землёй, чертя пальцами на рассыпанном пепле какие-то линии. Пещера жила и работала, словно древний механизм, отлаженный годами. Юра встал и накинул на плечи грубую безрукавку из шкуры, а вокруг пояса затянул некое подобие килта. До штанов, конечно, ещё далеко, но прогресс был налицо.
Шагнув из ниши за занавеску из выделанной кожи, Юра вдохнул воздух пещеры. Раньше здесь всегда пахло теснотой и страхом, а теперь — дымом, едой и кожей. Он огляделся. Теперь у каждой семьи было своё место, отмеченное камнями или палками. «Первые признаки приватизации», — хмыкнул он и направился к центральному очагу, на котором уже кипел в глиняном горшке утренний «чай», заваренный из сушёных ягод шиповника и мяты. К нему потянулась Кнопка — уже долговязая девочка с взъерошенными светлыми волосами. Она ловко подцепила горшок специальной деревянной рогатиной, чтобы не обжечься, и стала разливать содержимое в ряд стоящих на краю очага глиняных кружек.
— Сегодня Юра спит долго, — заметила она, не оборачиваясь, тоненьким, но уже уверенным голосом.
— Устал, наверное, — хрипло отозвался кто-то из охотников, сидевший у стены и прилаживавший новый кремнёвый наконечник к древку. — Вчера с ручьём возились.
Юра ухмыльнулся в усы. «С ручьём возились», — так теперь говорили. Не «бежали за водои?», а «запруду ставили». Не «нашли мясо», а «вернулись с добычей». Язык менялся незаметно, но верно, отражая новую реальность. Реальность, где можно было планировать, где появились «вчера» и «завтра», где каждое действие обретало смысл и название. Он подошёл к очагу, и все на мгновение с уважением замолчали, с каким замолкают, когда в комнату входит мудрый наставник. Юра поймал взгляд Маска: тот, не отрываясь от своего чертежа на пепле, коротко и деловито кивнул. Мол, привет. Всё в порядке.
Ему протянули его кружку, и он с удовольствием сделал глоток кисло-сладкого напитка. Маленькая роскошь, выстраданная годами. Он взглядом нашёл ту самую женщину, что десять лет назад молча подала ему кусок жареного мяса. Она сидела чуть поодаль, ловко орудуя костяной иглой: шила что-то из мягкой выделанной кожи. Их взгляды встретились. Женщина быстро опустила глаза, но уголки её губ едва заметно дрогнули в сдержанной улыбке. Для них он больше не был чудаком, а стал опорой их новой жизни. Таким же привычным и надёжным, как сама пещера и течение ручья за её стенами.
В этот момент в пещеру ворвался запыхавшийся Гек, вытянувшийся за эти годы в жилистого парня.
— У ловушки! — выпалил он, тяжело дыша. — Медведь! Маленький, годовалый, в яму угодил!
Охотники разом подняли головы, и в их глазах вспыхнул азарт. Хряк бы уже рычал, хватал копьё и мчался сломя голову. Теперь же все взгляды обратились к Юре. Он допил чай и поставил кружку.
— Во-первых, — сказал он спокойно, — выдохни и скажи нормально. Какой медведь, где именно, один или мать рядом.
Гек сглотнул, постарался выровнять дыхание.
— Один. В новой яме, у старой сосны. Матери нет, следов больших нет.
— Во-вторых, — Юра посмотрел на охотников, — возьмите не только копья, но и топоры. И новое… то, что с тетивой. На всякий случай.
— Лук, — тут же подсказала Кнопка, гордясь знанием слова.
— Да, лук. Чук, ты отвечаешь.
Широкоплечий Чук тут же подскочил и начал собирать людей. Они двигались слаженно, без суеты, каждый знал свою роль, а Юра просто наблюдал, как они уходят. Он не пошёл. Это раньше надо было показывать и страховать, а теперь он им доверял, потому что они знали, что делать.
Он подошёл к своему «рабочему столу» — плоскому камню у стены, где лежали его личные вещи. Обломок кремня с идеальным сколом. Кость с вырезанными зарубками — примитивный календарь, в котором вёлся счёт зимам. Глиняная табличка, где он когда-то пытался изобразить принцип лука, а рядом валялся тот самый первый, корявый прототип. Деревяшка с продольной трещиной и обрывком сухожилия. Он взял её в руки, почувствовав шершавость необработанного дерева. Десять лет назад он сломал об него не одну палку, пока Маск не додумался искать не любое дерево, а определённое — гибкое и упругое. Теперь «лук» было не просто словом, а категорией. Были луки для дальнего боя, для охоты в лесу и даже тренировочные для детей… Родилась целая наука.
Из ниши мастерской донёсся сдержанный, но оживлённый спор. Юра прислушался. Это были голоса двух подростков, которых Маск взял в подмастерья.
— …слишком тугая! — настаивал один.
— А у тебя слабая! — парировал другой. — Мой дальше бьёт!
— Дальше — не значит точнее, дубина!
Юра усмехнулся. Боже ты мой, они спорили о баллистике, сравнивая синусы и косинусы, только называли это «тугой» и «дальний». Он отложил прототип, радуясь, что его работа здесь была сделана. Он заложил фундамент, а они теперь строили стены и спорили о кирпичах.
Мастерская теперь была местом силы, а не просто углом пещеры. Святилище, где поклонялись причине и следствию, а не духам природы, хотя и последних изобрёл для них тоже Юра. Воздух здесь пах деревом и костью, а на стенах висели связки заготовок, похожие на странные музыкальные инструменты. Маск сидел на низком каменном сиденье, в руках у него был почти законченный лук. Это был новый лук, а не один из трёх поставленных на поток образцов. Изогнутый, асимметричный, с костяными накладками в местах напряжения. Он был красивым, и в нём читалось стремление к идеалу, а не просто функциональность. Маск водил по его поверхности пальцами, словно проверяя форму на ощупь, и его лицо было сосредоточенным.
Рядом на колоде лежали два других лука. Один — длинный и монолитный, из цельного ствола молодого тиса. Простой и мощный, явно работа Чука. Другой был короче и изогнутее, с тетивой из скрученных сухожилий, помеченной зарубкой Гека. Маск, не отрываясь от своего творения, бросил короткую оценку одному из подмастерьев, указывая на лук Чука:
— Этот бьёт сильно, но он тяжёлый, и рука устаёт.
Потом кивнул на лук Гека:
— А этот лёгкий, но тетива слабая и на ветру гуляет. Суши новую из крепких жил, потом поговорим.
Юра постоял в дверном проёме, наблюдая. Маск почувствовал его присутствие и, не поднимая головы, протянул готовый лук. Юра взял. Вес был сбалансированным, а изгиб странным и несимметричным. Он положил ладонь в место хвата, почувствовал, как костяная накладка ложится точно в изгиб между большим и указательным пальцем. Эргономика, бля! Первобытный инженер вывел эргономику.
— Почему кривой? — спросил Юра, хотя уже догадывался.
— Сила тут, — Маск ткнул пальцем в более толстую часть плеча. — А тут — гибкость. Если ровный — ломается. А так… гнётся и возвращается. Понял?
Юра понял. Маск интуитивно изобрёл рекурсивный лук или что-то очень близкое. Он потянул за тетиву, почувствовав нарастающее, упругое сопротивление. Это была не грубая сила, а сконцентрированная энергия. Он отпустил, и лук едва слышно вздохнул.
— И стрела летит не прямо, — внезапно сказал один из подростков, вклиниваясь в разговор. Его глаза горели. — Она… крутится. Если перо сбоку воткнуть — она в полёте вертится! Летит ровнее!
Они дошли до стабилизации полёта. Сами. Юра молча вернул лук Маску. Что он мог добавить? Похвалить? Они в его похвале не нуждались.
— Костяные пластины, — сказал Юра, указывая на них. — Откуда?
— От старого лося, что в прошлом месяце у реки подох. Крепкие, — пояснил Маск.
— Пробовали рог?
— Пробовал. Трескается. Кость лучше.
Юра кивнул и хотел было уйти, но Маск остановил его взглядом.
— Юра.
— Что?
— Тот, первый… — Маск махнул головой в сторону угла, где валялся уродливый прототип. — Он правильный был. Просто… дерево плохое. И руки кривые.
Юра рассмеялся. Искренне, от души. Такого от Маска он не ожидал.
— У всех руки кривые поначалу, — сказал он. — Главное — голова. У вас она работает, так что продолжайте.
Он вышел из мастерской, оставив их спорить о лучшем виде дерева и способе сушки жил. А у самого сжалось что-то внутри. Не гордость, а что-то другое, близкое к щемящей нежности. Как будто он вырастил дерево из зёрнышка, и теперь оно не просто росло, а цвело странными, невиданными цветами, и эти цветы были прекрасны.
Юра вышел из пещеры, чтобы проверить, как идёт дело с медведем. Утро было прохладным, но солнце уже золотило макушки сосен, а воздух звенел от летней горной тишины. И в этой тишине он услышал голоса у ручья. Подойдя поближе, он увидел сцену. Возмущённая Кнопка стояла перед молодым охотником. Это был подросток из захваченной пещеры. Его звали, кажется, Рык, и он был очень упрямым подростком. Сейчас он стоял по колено в воде ручья, разделывая только что пойманную рыбу. Кровь и чешуя размазались по его рукам, угваздав при этом и его грубую одежду. А Кнопка стояла рядом и учила его уму-разуму.
— …и воняешь уже! Всю рыбу испортишь! Юра сказал, чтобы разделывали на камне, а не в воде! И руки после помой!
— Отстань! — огрызнулся Рык, не поднимая головы. — Мне холодно! Я быстро!
— Быстро — не значит правильно! — голос Кнопки взвизгнул от негодования. — Ты потом к общему котлу с этими руками полезешь? Всех нас заразишь!
— Как заражу? Чего выдумываешь?
— Болезнью! Духом грязи! — Кнопка уже почти прыгала от злости. Она впитала уроки гигиены как догму. — Видишь яму? — она показала на аккуратное углубление в стороне, прикрытое плитой. — Для отходов! А для умывания — вот тут! Порядок!
Рык наконец поднял на неё глаза. В них читалось раздражённое непонимание. Старые привычки цеплялись за него мёртвой хваткой.
— Моя мать так делала, и её мать…
— И они все дохли раньше времени! — перебила Кнопка. В её голосе прозвучала холодная уверенность, почти что циничная констатация, достойная самого Юры. — А мы хотим жить долго. По правилам.
Последние слова она произнесла с особой важностью. «По правилам». Это была уже не просьба-приказ от Юры, а закон племени. И Кнопка была его ревностной жрицей. Юра наблюдал, не вмешиваясь. В этом споре решалась важнейшая вещь: станет ли новое знание суеверием нового поколения или войдёт в плоть и кровь как единственно возможный образ жизни. Рык бубнил что-то себе под нос, но уже с меньшим жаром. Он чувствовал не просто давление девчонки, а давление всей системы. Вокруг стояли ещё двое подростков и смотрели на него неодобрительно. Он был белой вороной. А в стае, где быть белой вороной — значит быть изгоем. Сопя, Рык выбрался на берег, бросил разделанную рыбу в берестяной короб и, бурча, пошёл к плоскому камню-умывальнику. Он сделал это с неохотой, но сделал, а Кнопка, удовлетворённо фыркнув, кивнула. Миссия выполнена.
Юра отвернулся и пошёл дальше, к полю. Умывальник был его идеей. Большая плоская плита, под которую подведена вода из ручья по желобу из расколотого и выдолбленного ствола. Это был первый в мире примитивный водопровод. Над плитой поставили корытце из твёрдой тыквы с золой и толчёным мелом для мытья рук. Это было первое в мире мыло. Рядом лежала связка грубых, но достаточно мягких лоскутов шкуры для вытирания.
Он подошёл к «туалету», который представлял собой глубокую яму, обложенную камнями, с деревянной решёткой сверху и крышкой из плотно сплетённых прутьев. Всё это было сделано не им. Маск с Чуком, выслушав его скучное объяснение про «отдельное место, чтоб не воняло и мух не было», воплотили это в жизнь за три дня. И теперь яму регулярно засыпали золой и землёй, а когда она заполнялась, рыли новую...
Юра сел на поваленное дерево у края поля, вспоминая первые три грядки, посаженные двенадцать лет назад. Земля была вскопана уже не мотыгами, а примитивным плугом — крепким бревнышком с острым суком, который тащили двое. Урожай всё ещё был скудным, но его хватало, чтобы всю зиму добавлять толчёное зерно в похлёбку и делать лепёшки. Но самое главное — что всегда был запас отборных семян.
Он смотрел на свою работу. Нет, на их общую работу. Он дал толчок, а они дали силу, руки и упрямство. Они превратили его полубредовые идеи в камни, дерево и порядок действий. Он спас их от голода и холода. А они… они спасли его от одиночества и от бессмысленности. Он создал для них будущее, а они дали ему настоящее. Впервые за все свои жизни он не был рабом, не был воином, не был обманщиком-гуру, не был винтиком в чужой машине. Он был… нужен не как функция, а как основа. И это, чёрт возьми, было приятно.
С дальнего края поля послышались победные крики. Чук и его отряд возвращались, неся на шесте что-то большое и тёмное. Значит, снова справились без него... Юра не пошёл им навстречу. Незачем. Остался сидеть на бревне, смотря, как над пещерой поднимается ровная струйка дыма, и слушая отдалённые голоса, доносящиеся от ручья, где Кнопка теперь что-то объясняла младшим детям, показывая на умывальник. Он закрыл глаза, подставив лицо солнцу. В груди было тихо и спокойно. Пустота, которая наконец заполнилась не злобой, не цинизмом, не отчаянием, а простым, немудрёным чувством: я здесь свой. Я это построил, и оно работает.
Шум у пещеры затих. Медведя разделали быстро и профессионально. Шкуру повесили на растяжку, мясо унесли в грот, а жир поместили в горшки. Работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами: «Дай нож», «Подставь чашу», «Кости — собакам». Юра наблюдал за этим из своего угла. Добыча стала рутиной, а не праздником, и это было главным достижением.
Юра вытер пот со лба тыльной стороной ладони и медленно опустился на корточки перед тем мальчиком, вытянув руку ладонью вверх — пустой, без оружия. Мальчик отпрянул, а одна из женщин сдавленно вскрикнула. Юра смотрел ему в глаза, а потом сорвал с пояса кусок вяленого мяса и положил мальчику на колени. Этим безмолвным жестом Юра не откупался, а давал обещание, что теперь всё будет иначе. Он поднялся и обернулся к своим, голос его был сиплым от напряжения, но уже без дрожи:
— Хряк мёртв. Тащим его домой. И их… всех. Живых. Отныне они — наши.
Никто из охотников не спросил «зачем». Для них всё было очевидно. Старая власть лежала мёртвая в снегу, а новая власть, стоящая в крови и предлагающая детям мясо, была безмолвно принята. Они просто кивнули и молча начали выполнять приказы. Потому что теперь командовал не просто самый сильный или самый умный, а тот, кто взял на себя тяжесть решений, которые ломают что-то внутри навсегда. И в его глазах, действительно, была уже не пустота после бури, а холодная и ясная тяжесть грядущего дня, который надо будет прожить, защищая и кормя новые семнадцать ртов…
Глава 22. Основание
Юра открыл глаза и потянулся. Спал он теперь не на куче мха, а на жестковатом, но ровном ложе из сплетённых кожаных ремней, натянутых на раму из жердей. «Сраный ортопедический матрас каменного века, — буркнул он про себя, с наслаждением чувствуя, как хрустит позвоночник. — А ведь работает, сука». Он какое-то время лежал и слушал пещеру. Справа, у входа, слышался стук камней — это женщины растирали на плоском валуне зёрна дикого ячменя. Недалеко девчонка-подросток мела пол веником из связанных прутьев, которые шуршали по земле, сгоняя мусор в небольшую кучку. Слева, в дальней нише, слышался приглушённый гул голосов. Там Маск, Чук и ещё двое молодых ребят склонились над землёй, чертя пальцами на рассыпанном пепле какие-то линии. Пещера жила и работала, словно древний механизм, отлаженный годами. Юра встал и накинул на плечи грубую безрукавку из шкуры, а вокруг пояса затянул некое подобие килта. До штанов, конечно, ещё далеко, но прогресс был налицо.
Шагнув из ниши за занавеску из выделанной кожи, Юра вдохнул воздух пещеры. Раньше здесь всегда пахло теснотой и страхом, а теперь — дымом, едой и кожей. Он огляделся. Теперь у каждой семьи было своё место, отмеченное камнями или палками. «Первые признаки приватизации», — хмыкнул он и направился к центральному очагу, на котором уже кипел в глиняном горшке утренний «чай», заваренный из сушёных ягод шиповника и мяты. К нему потянулась Кнопка — уже долговязая девочка с взъерошенными светлыми волосами. Она ловко подцепила горшок специальной деревянной рогатиной, чтобы не обжечься, и стала разливать содержимое в ряд стоящих на краю очага глиняных кружек.
— Сегодня Юра спит долго, — заметила она, не оборачиваясь, тоненьким, но уже уверенным голосом.
— Устал, наверное, — хрипло отозвался кто-то из охотников, сидевший у стены и прилаживавший новый кремнёвый наконечник к древку. — Вчера с ручьём возились.
Юра ухмыльнулся в усы. «С ручьём возились», — так теперь говорили. Не «бежали за водои?», а «запруду ставили». Не «нашли мясо», а «вернулись с добычей». Язык менялся незаметно, но верно, отражая новую реальность. Реальность, где можно было планировать, где появились «вчера» и «завтра», где каждое действие обретало смысл и название. Он подошёл к очагу, и все на мгновение с уважением замолчали, с каким замолкают, когда в комнату входит мудрый наставник. Юра поймал взгляд Маска: тот, не отрываясь от своего чертежа на пепле, коротко и деловито кивнул. Мол, привет. Всё в порядке.
Ему протянули его кружку, и он с удовольствием сделал глоток кисло-сладкого напитка. Маленькая роскошь, выстраданная годами. Он взглядом нашёл ту самую женщину, что десять лет назад молча подала ему кусок жареного мяса. Она сидела чуть поодаль, ловко орудуя костяной иглой: шила что-то из мягкой выделанной кожи. Их взгляды встретились. Женщина быстро опустила глаза, но уголки её губ едва заметно дрогнули в сдержанной улыбке. Для них он больше не был чудаком, а стал опорой их новой жизни. Таким же привычным и надёжным, как сама пещера и течение ручья за её стенами.
В этот момент в пещеру ворвался запыхавшийся Гек, вытянувшийся за эти годы в жилистого парня.
— У ловушки! — выпалил он, тяжело дыша. — Медведь! Маленький, годовалый, в яму угодил!
Охотники разом подняли головы, и в их глазах вспыхнул азарт. Хряк бы уже рычал, хватал копьё и мчался сломя голову. Теперь же все взгляды обратились к Юре. Он допил чай и поставил кружку.
— Во-первых, — сказал он спокойно, — выдохни и скажи нормально. Какой медведь, где именно, один или мать рядом.
Гек сглотнул, постарался выровнять дыхание.
— Один. В новой яме, у старой сосны. Матери нет, следов больших нет.
— Во-вторых, — Юра посмотрел на охотников, — возьмите не только копья, но и топоры. И новое… то, что с тетивой. На всякий случай.
— Лук, — тут же подсказала Кнопка, гордясь знанием слова.
— Да, лук. Чук, ты отвечаешь.
Широкоплечий Чук тут же подскочил и начал собирать людей. Они двигались слаженно, без суеты, каждый знал свою роль, а Юра просто наблюдал, как они уходят. Он не пошёл. Это раньше надо было показывать и страховать, а теперь он им доверял, потому что они знали, что делать.
Он подошёл к своему «рабочему столу» — плоскому камню у стены, где лежали его личные вещи. Обломок кремня с идеальным сколом. Кость с вырезанными зарубками — примитивный календарь, в котором вёлся счёт зимам. Глиняная табличка, где он когда-то пытался изобразить принцип лука, а рядом валялся тот самый первый, корявый прототип. Деревяшка с продольной трещиной и обрывком сухожилия. Он взял её в руки, почувствовав шершавость необработанного дерева. Десять лет назад он сломал об него не одну палку, пока Маск не додумался искать не любое дерево, а определённое — гибкое и упругое. Теперь «лук» было не просто словом, а категорией. Были луки для дальнего боя, для охоты в лесу и даже тренировочные для детей… Родилась целая наука.
Из ниши мастерской донёсся сдержанный, но оживлённый спор. Юра прислушался. Это были голоса двух подростков, которых Маск взял в подмастерья.
— …слишком тугая! — настаивал один.
— А у тебя слабая! — парировал другой. — Мой дальше бьёт!
— Дальше — не значит точнее, дубина!
Юра усмехнулся. Боже ты мой, они спорили о баллистике, сравнивая синусы и косинусы, только называли это «тугой» и «дальний». Он отложил прототип, радуясь, что его работа здесь была сделана. Он заложил фундамент, а они теперь строили стены и спорили о кирпичах.
Мастерская теперь была местом силы, а не просто углом пещеры. Святилище, где поклонялись причине и следствию, а не духам природы, хотя и последних изобрёл для них тоже Юра. Воздух здесь пах деревом и костью, а на стенах висели связки заготовок, похожие на странные музыкальные инструменты. Маск сидел на низком каменном сиденье, в руках у него был почти законченный лук. Это был новый лук, а не один из трёх поставленных на поток образцов. Изогнутый, асимметричный, с костяными накладками в местах напряжения. Он был красивым, и в нём читалось стремление к идеалу, а не просто функциональность. Маск водил по его поверхности пальцами, словно проверяя форму на ощупь, и его лицо было сосредоточенным.
Рядом на колоде лежали два других лука. Один — длинный и монолитный, из цельного ствола молодого тиса. Простой и мощный, явно работа Чука. Другой был короче и изогнутее, с тетивой из скрученных сухожилий, помеченной зарубкой Гека. Маск, не отрываясь от своего творения, бросил короткую оценку одному из подмастерьев, указывая на лук Чука:
— Этот бьёт сильно, но он тяжёлый, и рука устаёт.
Потом кивнул на лук Гека:
— А этот лёгкий, но тетива слабая и на ветру гуляет. Суши новую из крепких жил, потом поговорим.
Юра постоял в дверном проёме, наблюдая. Маск почувствовал его присутствие и, не поднимая головы, протянул готовый лук. Юра взял. Вес был сбалансированным, а изгиб странным и несимметричным. Он положил ладонь в место хвата, почувствовал, как костяная накладка ложится точно в изгиб между большим и указательным пальцем. Эргономика, бля! Первобытный инженер вывел эргономику.
— Почему кривой? — спросил Юра, хотя уже догадывался.
— Сила тут, — Маск ткнул пальцем в более толстую часть плеча. — А тут — гибкость. Если ровный — ломается. А так… гнётся и возвращается. Понял?
Юра понял. Маск интуитивно изобрёл рекурсивный лук или что-то очень близкое. Он потянул за тетиву, почувствовав нарастающее, упругое сопротивление. Это была не грубая сила, а сконцентрированная энергия. Он отпустил, и лук едва слышно вздохнул.
— И стрела летит не прямо, — внезапно сказал один из подростков, вклиниваясь в разговор. Его глаза горели. — Она… крутится. Если перо сбоку воткнуть — она в полёте вертится! Летит ровнее!
Они дошли до стабилизации полёта. Сами. Юра молча вернул лук Маску. Что он мог добавить? Похвалить? Они в его похвале не нуждались.
— Костяные пластины, — сказал Юра, указывая на них. — Откуда?
— От старого лося, что в прошлом месяце у реки подох. Крепкие, — пояснил Маск.
— Пробовали рог?
— Пробовал. Трескается. Кость лучше.
Юра кивнул и хотел было уйти, но Маск остановил его взглядом.
— Юра.
— Что?
— Тот, первый… — Маск махнул головой в сторону угла, где валялся уродливый прототип. — Он правильный был. Просто… дерево плохое. И руки кривые.
Юра рассмеялся. Искренне, от души. Такого от Маска он не ожидал.
— У всех руки кривые поначалу, — сказал он. — Главное — голова. У вас она работает, так что продолжайте.
Он вышел из мастерской, оставив их спорить о лучшем виде дерева и способе сушки жил. А у самого сжалось что-то внутри. Не гордость, а что-то другое, близкое к щемящей нежности. Как будто он вырастил дерево из зёрнышка, и теперь оно не просто росло, а цвело странными, невиданными цветами, и эти цветы были прекрасны.
Юра вышел из пещеры, чтобы проверить, как идёт дело с медведем. Утро было прохладным, но солнце уже золотило макушки сосен, а воздух звенел от летней горной тишины. И в этой тишине он услышал голоса у ручья. Подойдя поближе, он увидел сцену. Возмущённая Кнопка стояла перед молодым охотником. Это был подросток из захваченной пещеры. Его звали, кажется, Рык, и он был очень упрямым подростком. Сейчас он стоял по колено в воде ручья, разделывая только что пойманную рыбу. Кровь и чешуя размазались по его рукам, угваздав при этом и его грубую одежду. А Кнопка стояла рядом и учила его уму-разуму.
— …и воняешь уже! Всю рыбу испортишь! Юра сказал, чтобы разделывали на камне, а не в воде! И руки после помой!
— Отстань! — огрызнулся Рык, не поднимая головы. — Мне холодно! Я быстро!
— Быстро — не значит правильно! — голос Кнопки взвизгнул от негодования. — Ты потом к общему котлу с этими руками полезешь? Всех нас заразишь!
— Как заражу? Чего выдумываешь?
— Болезнью! Духом грязи! — Кнопка уже почти прыгала от злости. Она впитала уроки гигиены как догму. — Видишь яму? — она показала на аккуратное углубление в стороне, прикрытое плитой. — Для отходов! А для умывания — вот тут! Порядок!
Рык наконец поднял на неё глаза. В них читалось раздражённое непонимание. Старые привычки цеплялись за него мёртвой хваткой.
— Моя мать так делала, и её мать…
— И они все дохли раньше времени! — перебила Кнопка. В её голосе прозвучала холодная уверенность, почти что циничная констатация, достойная самого Юры. — А мы хотим жить долго. По правилам.
Последние слова она произнесла с особой важностью. «По правилам». Это была уже не просьба-приказ от Юры, а закон племени. И Кнопка была его ревностной жрицей. Юра наблюдал, не вмешиваясь. В этом споре решалась важнейшая вещь: станет ли новое знание суеверием нового поколения или войдёт в плоть и кровь как единственно возможный образ жизни. Рык бубнил что-то себе под нос, но уже с меньшим жаром. Он чувствовал не просто давление девчонки, а давление всей системы. Вокруг стояли ещё двое подростков и смотрели на него неодобрительно. Он был белой вороной. А в стае, где быть белой вороной — значит быть изгоем. Сопя, Рык выбрался на берег, бросил разделанную рыбу в берестяной короб и, бурча, пошёл к плоскому камню-умывальнику. Он сделал это с неохотой, но сделал, а Кнопка, удовлетворённо фыркнув, кивнула. Миссия выполнена.
Юра отвернулся и пошёл дальше, к полю. Умывальник был его идеей. Большая плоская плита, под которую подведена вода из ручья по желобу из расколотого и выдолбленного ствола. Это был первый в мире примитивный водопровод. Над плитой поставили корытце из твёрдой тыквы с золой и толчёным мелом для мытья рук. Это было первое в мире мыло. Рядом лежала связка грубых, но достаточно мягких лоскутов шкуры для вытирания.
Он подошёл к «туалету», который представлял собой глубокую яму, обложенную камнями, с деревянной решёткой сверху и крышкой из плотно сплетённых прутьев. Всё это было сделано не им. Маск с Чуком, выслушав его скучное объяснение про «отдельное место, чтоб не воняло и мух не было», воплотили это в жизнь за три дня. И теперь яму регулярно засыпали золой и землёй, а когда она заполнялась, рыли новую...
Юра сел на поваленное дерево у края поля, вспоминая первые три грядки, посаженные двенадцать лет назад. Земля была вскопана уже не мотыгами, а примитивным плугом — крепким бревнышком с острым суком, который тащили двое. Урожай всё ещё был скудным, но его хватало, чтобы всю зиму добавлять толчёное зерно в похлёбку и делать лепёшки. Но самое главное — что всегда был запас отборных семян.
Он смотрел на свою работу. Нет, на их общую работу. Он дал толчок, а они дали силу, руки и упрямство. Они превратили его полубредовые идеи в камни, дерево и порядок действий. Он спас их от голода и холода. А они… они спасли его от одиночества и от бессмысленности. Он создал для них будущее, а они дали ему настоящее. Впервые за все свои жизни он не был рабом, не был воином, не был обманщиком-гуру, не был винтиком в чужой машине. Он был… нужен не как функция, а как основа. И это, чёрт возьми, было приятно.
С дальнего края поля послышались победные крики. Чук и его отряд возвращались, неся на шесте что-то большое и тёмное. Значит, снова справились без него... Юра не пошёл им навстречу. Незачем. Остался сидеть на бревне, смотря, как над пещерой поднимается ровная струйка дыма, и слушая отдалённые голоса, доносящиеся от ручья, где Кнопка теперь что-то объясняла младшим детям, показывая на умывальник. Он закрыл глаза, подставив лицо солнцу. В груди было тихо и спокойно. Пустота, которая наконец заполнилась не злобой, не цинизмом, не отчаянием, а простым, немудрёным чувством: я здесь свой. Я это построил, и оно работает.
Шум у пещеры затих. Медведя разделали быстро и профессионально. Шкуру повесили на растяжку, мясо унесли в грот, а жир поместили в горшки. Работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами: «Дай нож», «Подставь чашу», «Кости — собакам». Юра наблюдал за этим из своего угла. Добыча стала рутиной, а не праздником, и это было главным достижением.
