Она сделала шаг, и Юра почувствовал вибрацию земли. Она медленно надвигалась, сокрушая кусты и молодые деревья. Её хобот взметнулся, словно исследуя воздух в его стороне. Юра отступил на шаг, наткнувшись на ствол сосны. Шансов убежать не было, и в голове пронеслись тупая мысль: «От бивней мамонта я ещё не умирал…»
И тут мамонтёнок, игриво ткнувшись в бок матери, вдруг развернулся и лениво потрусил вглубь леса. Мать на миг задержала на Юре свой тяжёлый взгляд, а потом развернулась с невозможной для её массы грацией и последовала за детёнышем, оставив после себя лишь трясущуюся землю, сломанные кусты и оглушительную тишину. Юра простоял ещё пять минут, не в силах пошевелиться. Дрожь била его так, что стучали зубы. Затем он опустился на колени и обнял Нахала, который, скуля, лизал ему лицо. Адреналин потихоньку отступал, и к нему возвращалась уверенность. Он поднялся и подобрал корзину. Лук и мята казались теперь глупой и ничтожной добычей. Он шёл обратно, и теперь каждый шорох леса был полон иных смыслов. Раньше он слышал в нём потенциал: тут можно собрать ягоды, а там поставить ловушку. Теперь за каждым шелестом листьев виделся размеренный шаг гиганта. Прогресс оказался тонкой плёнкой, натянутой над бездной. И он, её архитектор, больше не чувствовал себя хозяином. Он чувствовал себя смотрителем хрупкого свечения в огромной, безразличной тьме. Очаг в пещере теперь казался не триумфом, а слепым и упрямым жестом против вселенского холода. И от этого хотелось смеяться и плакать одновременно...
А тем временем на поле происходило чудо. Сначала из земли полезли тонкие зелёные былинки, а потом они пошли в рост, выбросив колосья. Это было хилое, жалкое подобие культурной ржи. Но оно росло, и племя теперь обходило этот участок стороной, поглядывая на него с суеверным страхом. Еда и правда лезла из земли. Осенью, когда колосья начали желтеть, Юра с Чуком и Геком провели «жатву». Они просто выдрали растения с корнем. Потом, сидя у огня, Юра тёр колосья между ладонями, вытряхивая зёрна. Их было смехотворно мало, но это была настоящая рожь, их первый урожай. И тут его осенило: взяв пригоршню зёрен, рассыпал на раскалённую поверхность очага. Они запрыгали, как блохи, с треском лопаясь и разнося приятный аромат. Он сгрёб их в новую обожжённую миску и растирал другим камнем. Получилась грубая и полная шелухи мука. К вечеру он замесил её с водой, и получилось невзрачное на вид тесто. Разделил на комки, вылепил лепёшки и положил на горячий камень. По пещере сразу пошёл сладковатый и доселе неведомый аромат. Всё племя замерло, принюхиваясь, это было что-то новое…
Лепёшки получились твёрдыми, подгорелыми, но… съедобными. Юра разломил одну, отдал половину Кнопке. Она осторожно откусила, пожевала. Лицо её выразило недоумение, а потом жгучий интерес, и она потянулась за ещё куском. Несколько штук он раздал детям, и они ели, мусоля в пальцах тёплые, хрустящие куски. Взрослые смотрели, не решаясь попросить. Это было угощение, а не еда для выживания. Новый вкус…
Хряк, в конце концов, не выдержал. Подошёл, взял последний кусок и сунул в рот. Жевал долго, с нахмуренным лбом. Потом сплюнул шелуху и кивнул самому себе, подтвердив факт: да, можно есть. И ушёл. Угли потрескивали. Дети облизывали пальцы, а Юра смотрел на крошки у своих ног. Это была не еда, а первый договор с будущим, скреплённый не кровью, а зерном. И странное дело — этот тихий договор с землёй ощущался рискованнее любой схватки с волком. Потому что отныне провал будет означать не просто голодный день, а крах самой идеи, что их путь — верен. Он поймал на себе взгляд Маска. Тот смотрел не на лепёшку, а на Юру, и в его взгляде читался тот же вопрос: а что, если завтра земля откажется?
Этот год завершился так же, как предыдущий, — полным гротом запасов. Но было кое-что новое. В углу, рядом с вяленой рыбой, теперь стояла шесть тыкв с семенами на будущий посев. И в сознании племени поселилась новая, странная мысль, что еда может расти и ей можно управлять… Юра в тот вечер ложился спать довольный собой, когда заметил, что Маск, сидя в своём углу, выцарапывал на внутренней поверхности каменной чаши что-то вроде знака. Первую в мире метку, чтобы пометить своё… «Наверное, "Тесла" выцарапывает», — ухмыльнулся Юра и закрыл глаза.
Третий год начался с непривычного гула работы. Женщины сами брали шкуры и шли к ручью — набирать в них глину для новых горшков. Дети рассыпались по лесу, возвращаясь с пригоршнями первой зелени — черемши и дикого лука, пахнущих так резко, что глаза слезились. При этом они постоянно тараторили.
— Я нашёл много! — кричал один карапуз, протягивая грязную охапку.
— Моя луковица больше! — парировала девочка, размахивая клубнем, похожим на грязный репей.
— Большая — не значит вкусная, дура! — огрызался первый.
Юра слушал этот малолетний словесный понос и чувствовал что-то вроде гордости. Они уже не просто повторяли, а спорили. У них появилось понятие «моё» и «твоё», «больше» и «вкуснее». Они росли уже не в стаде, а в сообществе маленьких эгоистов, и это было чертовски здорово.
Хряк тоже преподнёс сюрприз. После первой же успешной охоты на молодого оленя он сам, без подсказок, оттащил тушу к гроту-холодильнику и ткнул пальцем в сторону входа, потом на мясо. Жест был ясен: «Это — на зиму». Его охотники переглянулись, но не возразили. Инстинкт запасания, который раньше был смутным и растянутым на пару дней вперёд, теперь кристаллизовался в простое правило: часть добычи — в закрома. Это был не акт мудрости, а калька с поведения Юры, но главное, что это работало.
Дети, естественно, тащили в пещеру всё подряд. Как-то раз Кнопка приволокла ярко-красные ягоды.
— Вкусно? — спросила она, сияя.
Юра, чуть не поседев на месте, выбил ягоды у неё из рук.
— Нет! Яд! — рявкнул он так, что вся пещера затихла. — Не брать красное, круглое! Поняла? Никогда!
Он устроил целый «урок безопасности», тыкая пальцем в безопасные ягоды и показывая «нет» на сомнительные. Так вот и родился первый пищевой запрет.
Речь племени тем временем эволюционировала с дикой скоростью. Подростки, выросшие на командах Юры, теперь общались короткими, но ёмкими фразами.
— Дай топор. Твой — тупой.
— Иди на реку. Там рыба есть.
— Этот горшок — плохой. Трещина.
Они уже не просто называли предметы. Они описывали их состояние, давали оценки и строили планы. Маск вообще стал чем-то вроде местного технаря-философа. Он мог подойти, потрогать новое плетение для лески и сказать:
— Гибко. Но рвётся. Нужно… — он искал слово, — …крепче. Как кожа.
Он внедрил, услышав от Юры слово «крепче». Потому что старых «сильно» или «туго» было уже недостаточно. И всё это великолепие накрылось медным тазом осенью. Поле, засеянное с такими надеждами, дало жалкие всходы. То ли птицы склевали, то ли почва была плохая, то ли дикая рожь просто не хотела расти культурно. Урожай был равен прошлогоднему, хотя посеяли в пять раз больше.
Юра стоял над жалкими колосьями и давил в себе подкатившую к горлу ярость. Он представлял себе каши, лепёшки, запасы зерна… А природа дала ему по щам, жёстко и без разговоров.
— Не выросло, — констатировал Маск, подойдя сзади. В его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия, а просто констатация факта. — Земля… не хочет.
— Заставим, — сквозь зубы процедил Юра. — Найду другую землю. Или… другое семя.
Но в душе он понимал: чтобы «заставить», нужны десятилетия, которых у него не было. У него было только это племя, эта пещера и эта проклятая, неподатливая земля. Зимние запасы, несмотря на провал с зерном, были богатыми. Грот ломился от рыбы, мяса, грибов, ягод и сушёных трав. Голод не грозил, но чувство поражения присутствовало, и спустя пару месяцев оно усилилось в разы…
Утро было морозным, с крупным инеем на жухлой траве. Юра отодвинул входную дверь, и Нахал, выбежавший из пещеры, вдруг замер и зарычал, а шерсть на загривке встала дыбом. Юра вышел, насторожившись, и у самого входа, в нападавшем за ночь снегу, заметил огромный след. Пять подушечек, когти…
— Рысь? — пробормотал он. Или леопард, а может, и ещё кто похуже. Он подозвал охотников, показал на след. Лица у всех стали серьёзными и воинственными, так как все понимали: если есть угроза, её надо устранить. Хряк хрипло отдал команды. Все вооружились копьями и на всякий случай прихватили несколько каменных топоров. Они шли несколько часов по горной гряде. След вёл вверх по каменистому склону. Зверь был крупный, уверенный в себе и поэтому не скрывался. В этом направлении ни Юра, ни охотники так далеко не забирались. Смысла не было, так как всё, что нужно для жизни, находилось в огромном лесу, который был под боком. Деревьев становилось всё меньше, а воздух — разреженнее. Юра уже думал повернуть назад, чтобы успеть вернуться до темноты, когда они услышали рык совсем рядом. Они обогнули край скалы и вышли на большую каменистую площадку. На ней они и увидели огромного тигра, который наматывал круги перед входом в пещеру, зияющую темнотой. Саблезубый обернулся, услышав скрип снега, и его жёлтые глаза обожгли каждого из них. Миг он оценивал расстановку сил и, фыркнув, внезапно развернулся и рванул вверх по склону, обрушив кучу снега и камней своей тушей.
Юра выдохнул, чувствуя, что это синхронно сделала вся группа, включая Хряка, идущего первым. И в этот миг из чёрной пасти пещеры хлынули люди. Это было неожиданно, так как на свежевыпавшем снегу были только следы тигра, а эти дикари, видимо, отсиживались внутри, ожидая, пока полосатый уйдёт или решится атаковать. На них бежало семь дикарей, каждый из которых был вооружён булыжником в одной руке и дубиной в другой. Они атаковали молча, запустив в них по булыжнику, тем самым усилив эффект неожиданности. Хряк, стоявший впереди, только и успел повернуть голову, когда ему в висок со страшной силой прилетел камень. Раздался неприятный чмокающий хруст, и он осел, как подкошенный бык, не успев ничего понять. Рядом кто?то вскрикнул, так как ещё двое зацепило и сбило с ног. Остальные камни пролетели мимо. Но чужаки продолжили движение, пытаясь завершить начатое своими дубинами. Юра сам толком не осознал происходящего, как тело уже начало действовать. Память гиперборейского воина и рефлексы, отточенные двумя годами тренировок в своём закутке пещеры, вырвались наружу.
Первый чужак, бежавший впереди, уже занёс дубину для страшного удара сверху, когда Юра сделал короткий шаг вперёд и вбок, а остриё его копья описало резкую дугу и вонзилось ему в горло. Удар получился настолько точным и быстрым, что напоминал атаку змеи. Раздался булькающий звук, и чужак выронил дубину, начал оседать на землю. Снег под ногами был скользкий и Юра едва удержал равновесие. Тёплая струя брызнула на кисть, а в нос ударил медный, сладковатый запах, от которого свело скулы. Но нечто глубоко в подсознании взвыло от торжества и ужаса. Он дёрнул копьё, и оно вышло с противным, влажным звуком.
Он, не обращая на поверженного никакого внимания, развернулся ко второму. Второй незнакомец попытался ударить его наотмашь. Юра почувствовал, как воздух всколыхнулся от пролетевшего над головой оружия. Он присел, пропуская дубину, и тут же ткнул древком чужаку в колено. Тот взвыл, споткнулся и упал. Юра, не теряя ритма, упёрся ногой в его бедро и резко опустил копьё вниз, вгоняя наконечник между ключицей и шеей. Затем упёрся ногой в его грудь и дёрнул обратно, почувствовав, как его снова окропило тёплой струёй крови. Краем глаза он видел, как его охотники, оправившись от шока, кольцом сомкнулись вокруг оставшихся чужаков, заглушая их рёв своими хриплыми криками. Это давало ему те секунды, которые были нужны. В этот момент дубина третьего дикаря уже летела ему в бок, но Юра, скользя на снегу, едва успел отступить, и удар вскользь задел его плечо, отбросив его на шаг назад. Дубина по инерции развернула её обладателя к нему почти спиной, и Юра, быстро сократив дистанцию, нанёс мощный удар стопой в колено противника. Тот вскрикнул от боли, нога подогнулась, и он рухнул на снег. Юра снова сделал шаг вперёд, замахнулся, вкладывая вес тела в удар, и опустил остриё копья с высоты своего роста. Тяжёлый каменный наконечник вошёл чужаку в основание шеи, пригвоздив голову к заснеженной земле, окрашивая её в ярко?алый цвет. Пока Юра расправлялся с тремя, его охотники, жестоко убили остальных четверых. Каменные топоры, ещё недавно использовавшиеся лишь для разделки туш, взмывали в воздух и обрушивались на головы и плечи чужаков с мокрым стуком. Один из нападавших, увидев это побоище, рванул прочь, но споткнулся о тело своего товарища, и его тут же накрыла волна копий. Бой длился не больше минуты.
Вокруг повисла в прямом смысле «мертвая» тишина… В висках бешено стучало, а ладони, сжимавшие древко, онемели. А в горле стоял ком какого-то леденящего и тошнотворного отстранения. Он только что за несколько движений отменил три жизни. И самое страшное, что тело делало это само, будто кто-то внутри него нажал кнопку с надписью «УБИВАТЬ». И теперь этот кто-то понемногу отпускал рычаги, оставляя его наедине с дрожью в коленях и липкими каплями крови на лице. Его десять охотников стояли, тяжело дыша, и смотрели на Юру. Они смотрели на него, и он читал в их глазах невообразимую смесь: животный восторг от победы, благодарность за жизнь и первобытный, суеверный страх перед тем, что они только что увидели. Они дрались — грязно, яростно, всем скопом, а он воплощал смерть. Чисто, молча, без усилия. Юра, всё ещё под действием адреналина, оступился, чуть не упав, и, выдернув копьё, вытер его наконечник о шкуру последнего противника. Он опустился на колени и, отложив копьё, начал обтирать от крови снегом руки и лицо. Затем поднял оружие, встал сам и, указав на пещеру, коротко бросил: «Идём».
В пещере, как он и ожидал, обнаружились остальные члены этого небольшого племени. Девять женщин, две тощих девчонки-подростка и шестеро детей от трёх до десяти лет. Женщины жались в глубине пещеры, прикрывая собой детей. Один мальчик, лет пяти, смотрел на Юру не со страхом, а с немым, бесконечным упрёком. В его взгляде была человеческая боль от потери своего «Хряка». И этот детский взгляд бил больнее любого копья. Логика подсказывала, что один опытный охотник против семнадцати голодных ртов — так себе обмен. Но она умолкала, когда на Юру смотрели глаза ребёнка, в которых он видел отражение только что отнятой жизни — жизни его отца.
Тело Хряка лежало лицом в снег, а широкие плечи были неподвижны. Всего час назад он был центром этого мира, а теперь лежал в крови. Юра смотрел на него и понимал, что только что рухнула стена. Та самая, за которую он, Юра, мог прятаться, играя в учителя и изобретателя. Теперь между ним и жестокой правдой этого мира не осталось никого. Никакой буферной зоны в лице старого вожака. Командовать придётся ему. И первым его приказом будет забрать домой труп своего предшественника и принять на себя тяжёлую ношу чужого будущего. Ирония давила тяжелее любого камня.
А в груди у Юры всё просто кипело. Он смотрел на своё липкое оружие, на чужих детей, на алый снег от человеческой крови, а в голове пульсировала мысль: «Заигрался, кретин, в агронома, в гончара, в просветителя.
И тут мамонтёнок, игриво ткнувшись в бок матери, вдруг развернулся и лениво потрусил вглубь леса. Мать на миг задержала на Юре свой тяжёлый взгляд, а потом развернулась с невозможной для её массы грацией и последовала за детёнышем, оставив после себя лишь трясущуюся землю, сломанные кусты и оглушительную тишину. Юра простоял ещё пять минут, не в силах пошевелиться. Дрожь била его так, что стучали зубы. Затем он опустился на колени и обнял Нахала, который, скуля, лизал ему лицо. Адреналин потихоньку отступал, и к нему возвращалась уверенность. Он поднялся и подобрал корзину. Лук и мята казались теперь глупой и ничтожной добычей. Он шёл обратно, и теперь каждый шорох леса был полон иных смыслов. Раньше он слышал в нём потенциал: тут можно собрать ягоды, а там поставить ловушку. Теперь за каждым шелестом листьев виделся размеренный шаг гиганта. Прогресс оказался тонкой плёнкой, натянутой над бездной. И он, её архитектор, больше не чувствовал себя хозяином. Он чувствовал себя смотрителем хрупкого свечения в огромной, безразличной тьме. Очаг в пещере теперь казался не триумфом, а слепым и упрямым жестом против вселенского холода. И от этого хотелось смеяться и плакать одновременно...
А тем временем на поле происходило чудо. Сначала из земли полезли тонкие зелёные былинки, а потом они пошли в рост, выбросив колосья. Это было хилое, жалкое подобие культурной ржи. Но оно росло, и племя теперь обходило этот участок стороной, поглядывая на него с суеверным страхом. Еда и правда лезла из земли. Осенью, когда колосья начали желтеть, Юра с Чуком и Геком провели «жатву». Они просто выдрали растения с корнем. Потом, сидя у огня, Юра тёр колосья между ладонями, вытряхивая зёрна. Их было смехотворно мало, но это была настоящая рожь, их первый урожай. И тут его осенило: взяв пригоршню зёрен, рассыпал на раскалённую поверхность очага. Они запрыгали, как блохи, с треском лопаясь и разнося приятный аромат. Он сгрёб их в новую обожжённую миску и растирал другим камнем. Получилась грубая и полная шелухи мука. К вечеру он замесил её с водой, и получилось невзрачное на вид тесто. Разделил на комки, вылепил лепёшки и положил на горячий камень. По пещере сразу пошёл сладковатый и доселе неведомый аромат. Всё племя замерло, принюхиваясь, это было что-то новое…
Лепёшки получились твёрдыми, подгорелыми, но… съедобными. Юра разломил одну, отдал половину Кнопке. Она осторожно откусила, пожевала. Лицо её выразило недоумение, а потом жгучий интерес, и она потянулась за ещё куском. Несколько штук он раздал детям, и они ели, мусоля в пальцах тёплые, хрустящие куски. Взрослые смотрели, не решаясь попросить. Это было угощение, а не еда для выживания. Новый вкус…
Хряк, в конце концов, не выдержал. Подошёл, взял последний кусок и сунул в рот. Жевал долго, с нахмуренным лбом. Потом сплюнул шелуху и кивнул самому себе, подтвердив факт: да, можно есть. И ушёл. Угли потрескивали. Дети облизывали пальцы, а Юра смотрел на крошки у своих ног. Это была не еда, а первый договор с будущим, скреплённый не кровью, а зерном. И странное дело — этот тихий договор с землёй ощущался рискованнее любой схватки с волком. Потому что отныне провал будет означать не просто голодный день, а крах самой идеи, что их путь — верен. Он поймал на себе взгляд Маска. Тот смотрел не на лепёшку, а на Юру, и в его взгляде читался тот же вопрос: а что, если завтра земля откажется?
Этот год завершился так же, как предыдущий, — полным гротом запасов. Но было кое-что новое. В углу, рядом с вяленой рыбой, теперь стояла шесть тыкв с семенами на будущий посев. И в сознании племени поселилась новая, странная мысль, что еда может расти и ей можно управлять… Юра в тот вечер ложился спать довольный собой, когда заметил, что Маск, сидя в своём углу, выцарапывал на внутренней поверхности каменной чаши что-то вроде знака. Первую в мире метку, чтобы пометить своё… «Наверное, "Тесла" выцарапывает», — ухмыльнулся Юра и закрыл глаза.
Третий год начался с непривычного гула работы. Женщины сами брали шкуры и шли к ручью — набирать в них глину для новых горшков. Дети рассыпались по лесу, возвращаясь с пригоршнями первой зелени — черемши и дикого лука, пахнущих так резко, что глаза слезились. При этом они постоянно тараторили.
— Я нашёл много! — кричал один карапуз, протягивая грязную охапку.
— Моя луковица больше! — парировала девочка, размахивая клубнем, похожим на грязный репей.
— Большая — не значит вкусная, дура! — огрызался первый.
Юра слушал этот малолетний словесный понос и чувствовал что-то вроде гордости. Они уже не просто повторяли, а спорили. У них появилось понятие «моё» и «твоё», «больше» и «вкуснее». Они росли уже не в стаде, а в сообществе маленьких эгоистов, и это было чертовски здорово.
Хряк тоже преподнёс сюрприз. После первой же успешной охоты на молодого оленя он сам, без подсказок, оттащил тушу к гроту-холодильнику и ткнул пальцем в сторону входа, потом на мясо. Жест был ясен: «Это — на зиму». Его охотники переглянулись, но не возразили. Инстинкт запасания, который раньше был смутным и растянутым на пару дней вперёд, теперь кристаллизовался в простое правило: часть добычи — в закрома. Это был не акт мудрости, а калька с поведения Юры, но главное, что это работало.
Дети, естественно, тащили в пещеру всё подряд. Как-то раз Кнопка приволокла ярко-красные ягоды.
— Вкусно? — спросила она, сияя.
Юра, чуть не поседев на месте, выбил ягоды у неё из рук.
— Нет! Яд! — рявкнул он так, что вся пещера затихла. — Не брать красное, круглое! Поняла? Никогда!
Он устроил целый «урок безопасности», тыкая пальцем в безопасные ягоды и показывая «нет» на сомнительные. Так вот и родился первый пищевой запрет.
Речь племени тем временем эволюционировала с дикой скоростью. Подростки, выросшие на командах Юры, теперь общались короткими, но ёмкими фразами.
— Дай топор. Твой — тупой.
— Иди на реку. Там рыба есть.
— Этот горшок — плохой. Трещина.
Они уже не просто называли предметы. Они описывали их состояние, давали оценки и строили планы. Маск вообще стал чем-то вроде местного технаря-философа. Он мог подойти, потрогать новое плетение для лески и сказать:
— Гибко. Но рвётся. Нужно… — он искал слово, — …крепче. Как кожа.
Он внедрил, услышав от Юры слово «крепче». Потому что старых «сильно» или «туго» было уже недостаточно. И всё это великолепие накрылось медным тазом осенью. Поле, засеянное с такими надеждами, дало жалкие всходы. То ли птицы склевали, то ли почва была плохая, то ли дикая рожь просто не хотела расти культурно. Урожай был равен прошлогоднему, хотя посеяли в пять раз больше.
Юра стоял над жалкими колосьями и давил в себе подкатившую к горлу ярость. Он представлял себе каши, лепёшки, запасы зерна… А природа дала ему по щам, жёстко и без разговоров.
— Не выросло, — констатировал Маск, подойдя сзади. В его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия, а просто констатация факта. — Земля… не хочет.
— Заставим, — сквозь зубы процедил Юра. — Найду другую землю. Или… другое семя.
Но в душе он понимал: чтобы «заставить», нужны десятилетия, которых у него не было. У него было только это племя, эта пещера и эта проклятая, неподатливая земля. Зимние запасы, несмотря на провал с зерном, были богатыми. Грот ломился от рыбы, мяса, грибов, ягод и сушёных трав. Голод не грозил, но чувство поражения присутствовало, и спустя пару месяцев оно усилилось в разы…
Утро было морозным, с крупным инеем на жухлой траве. Юра отодвинул входную дверь, и Нахал, выбежавший из пещеры, вдруг замер и зарычал, а шерсть на загривке встала дыбом. Юра вышел, насторожившись, и у самого входа, в нападавшем за ночь снегу, заметил огромный след. Пять подушечек, когти…
— Рысь? — пробормотал он. Или леопард, а может, и ещё кто похуже. Он подозвал охотников, показал на след. Лица у всех стали серьёзными и воинственными, так как все понимали: если есть угроза, её надо устранить. Хряк хрипло отдал команды. Все вооружились копьями и на всякий случай прихватили несколько каменных топоров. Они шли несколько часов по горной гряде. След вёл вверх по каменистому склону. Зверь был крупный, уверенный в себе и поэтому не скрывался. В этом направлении ни Юра, ни охотники так далеко не забирались. Смысла не было, так как всё, что нужно для жизни, находилось в огромном лесу, который был под боком. Деревьев становилось всё меньше, а воздух — разреженнее. Юра уже думал повернуть назад, чтобы успеть вернуться до темноты, когда они услышали рык совсем рядом. Они обогнули край скалы и вышли на большую каменистую площадку. На ней они и увидели огромного тигра, который наматывал круги перед входом в пещеру, зияющую темнотой. Саблезубый обернулся, услышав скрип снега, и его жёлтые глаза обожгли каждого из них. Миг он оценивал расстановку сил и, фыркнув, внезапно развернулся и рванул вверх по склону, обрушив кучу снега и камней своей тушей.
Юра выдохнул, чувствуя, что это синхронно сделала вся группа, включая Хряка, идущего первым. И в этот миг из чёрной пасти пещеры хлынули люди. Это было неожиданно, так как на свежевыпавшем снегу были только следы тигра, а эти дикари, видимо, отсиживались внутри, ожидая, пока полосатый уйдёт или решится атаковать. На них бежало семь дикарей, каждый из которых был вооружён булыжником в одной руке и дубиной в другой. Они атаковали молча, запустив в них по булыжнику, тем самым усилив эффект неожиданности. Хряк, стоявший впереди, только и успел повернуть голову, когда ему в висок со страшной силой прилетел камень. Раздался неприятный чмокающий хруст, и он осел, как подкошенный бык, не успев ничего понять. Рядом кто?то вскрикнул, так как ещё двое зацепило и сбило с ног. Остальные камни пролетели мимо. Но чужаки продолжили движение, пытаясь завершить начатое своими дубинами. Юра сам толком не осознал происходящего, как тело уже начало действовать. Память гиперборейского воина и рефлексы, отточенные двумя годами тренировок в своём закутке пещеры, вырвались наружу.
Первый чужак, бежавший впереди, уже занёс дубину для страшного удара сверху, когда Юра сделал короткий шаг вперёд и вбок, а остриё его копья описало резкую дугу и вонзилось ему в горло. Удар получился настолько точным и быстрым, что напоминал атаку змеи. Раздался булькающий звук, и чужак выронил дубину, начал оседать на землю. Снег под ногами был скользкий и Юра едва удержал равновесие. Тёплая струя брызнула на кисть, а в нос ударил медный, сладковатый запах, от которого свело скулы. Но нечто глубоко в подсознании взвыло от торжества и ужаса. Он дёрнул копьё, и оно вышло с противным, влажным звуком.
Он, не обращая на поверженного никакого внимания, развернулся ко второму. Второй незнакомец попытался ударить его наотмашь. Юра почувствовал, как воздух всколыхнулся от пролетевшего над головой оружия. Он присел, пропуская дубину, и тут же ткнул древком чужаку в колено. Тот взвыл, споткнулся и упал. Юра, не теряя ритма, упёрся ногой в его бедро и резко опустил копьё вниз, вгоняя наконечник между ключицей и шеей. Затем упёрся ногой в его грудь и дёрнул обратно, почувствовав, как его снова окропило тёплой струёй крови. Краем глаза он видел, как его охотники, оправившись от шока, кольцом сомкнулись вокруг оставшихся чужаков, заглушая их рёв своими хриплыми криками. Это давало ему те секунды, которые были нужны. В этот момент дубина третьего дикаря уже летела ему в бок, но Юра, скользя на снегу, едва успел отступить, и удар вскользь задел его плечо, отбросив его на шаг назад. Дубина по инерции развернула её обладателя к нему почти спиной, и Юра, быстро сократив дистанцию, нанёс мощный удар стопой в колено противника. Тот вскрикнул от боли, нога подогнулась, и он рухнул на снег. Юра снова сделал шаг вперёд, замахнулся, вкладывая вес тела в удар, и опустил остриё копья с высоты своего роста. Тяжёлый каменный наконечник вошёл чужаку в основание шеи, пригвоздив голову к заснеженной земле, окрашивая её в ярко?алый цвет. Пока Юра расправлялся с тремя, его охотники, жестоко убили остальных четверых. Каменные топоры, ещё недавно использовавшиеся лишь для разделки туш, взмывали в воздух и обрушивались на головы и плечи чужаков с мокрым стуком. Один из нападавших, увидев это побоище, рванул прочь, но споткнулся о тело своего товарища, и его тут же накрыла волна копий. Бой длился не больше минуты.
Вокруг повисла в прямом смысле «мертвая» тишина… В висках бешено стучало, а ладони, сжимавшие древко, онемели. А в горле стоял ком какого-то леденящего и тошнотворного отстранения. Он только что за несколько движений отменил три жизни. И самое страшное, что тело делало это само, будто кто-то внутри него нажал кнопку с надписью «УБИВАТЬ». И теперь этот кто-то понемногу отпускал рычаги, оставляя его наедине с дрожью в коленях и липкими каплями крови на лице. Его десять охотников стояли, тяжело дыша, и смотрели на Юру. Они смотрели на него, и он читал в их глазах невообразимую смесь: животный восторг от победы, благодарность за жизнь и первобытный, суеверный страх перед тем, что они только что увидели. Они дрались — грязно, яростно, всем скопом, а он воплощал смерть. Чисто, молча, без усилия. Юра, всё ещё под действием адреналина, оступился, чуть не упав, и, выдернув копьё, вытер его наконечник о шкуру последнего противника. Он опустился на колени и, отложив копьё, начал обтирать от крови снегом руки и лицо. Затем поднял оружие, встал сам и, указав на пещеру, коротко бросил: «Идём».
В пещере, как он и ожидал, обнаружились остальные члены этого небольшого племени. Девять женщин, две тощих девчонки-подростка и шестеро детей от трёх до десяти лет. Женщины жались в глубине пещеры, прикрывая собой детей. Один мальчик, лет пяти, смотрел на Юру не со страхом, а с немым, бесконечным упрёком. В его взгляде была человеческая боль от потери своего «Хряка». И этот детский взгляд бил больнее любого копья. Логика подсказывала, что один опытный охотник против семнадцати голодных ртов — так себе обмен. Но она умолкала, когда на Юру смотрели глаза ребёнка, в которых он видел отражение только что отнятой жизни — жизни его отца.
Тело Хряка лежало лицом в снег, а широкие плечи были неподвижны. Всего час назад он был центром этого мира, а теперь лежал в крови. Юра смотрел на него и понимал, что только что рухнула стена. Та самая, за которую он, Юра, мог прятаться, играя в учителя и изобретателя. Теперь между ним и жестокой правдой этого мира не осталось никого. Никакой буферной зоны в лице старого вожака. Командовать придётся ему. И первым его приказом будет забрать домой труп своего предшественника и принять на себя тяжёлую ношу чужого будущего. Ирония давила тяжелее любого камня.
А в груди у Юры всё просто кипело. Он смотрел на своё липкое оружие, на чужих детей, на алый снег от человеческой крови, а в голове пульсировала мысль: «Заигрался, кретин, в агронома, в гончара, в просветителя.
