Делал следующую, а Чук и Гек копировали его движения с сосредоточенной важностью. «Прямо шаман какой-то, — подумал он. — Вот тебе, Мать-Земля, подарочки. Только бубна не хватает». Через пару часов три ряда были готовы. Юра отряхнул руки и посмотрел на дело своих рук. Со стороны это выглядело как абсолютная поебень, и в голове закружились нехорошие мысли. А если ничего не взойдёт? А если птицы склюют? Но отступать было поздно. Он обернулся. За его спиной стояло пол племени и все они ждали финала представления. Он поднял пустую тыкву, показал на поле.
— Ждать, — сказал он громко и чётко. — Солнце много. Дождь. Потом… еда из земли.
В его речи были эти странные, рубленые, но понятные фразы. Дети ловили их на лету и повторяли.
— Еда из земля! — прочирикала Кнопка.
Взрослые молчали. Они не верили, а просто фиксировали факт, что Чудак закопал еду. Будем посмотреть. А жизнь между тем шла своим чередом. Весенний ход рыбы, первая зелень… Холодильник начал наполняться свежими запасами. Дети менялись на глазах. Их игры стали сложнее. Они не просто бегали, а играли в «охоту» с чёткими ролями: один — олень, другие — охотники. И они договаривались. Коряво, с ошибками, но договаривались.
— Ты беги туда! Я тут! — командовал один карапуз, тыча пальцем.
— Я не олень! Я волк! — возражал другой.
Язык перестал быть набором команд. Он стал средством спора, фантазии и социальной игры. Кнопка была тут главным двигателем. Она впитывала всё, как губка, и тут же применяла, к месту и не к месту. Услышав, как Юра в сердцах пробурчал «ёбаный насос», она потом весь день ходила и говорила «ёбаный», приделывая это слово ко всему подряд, пока он не заткнул её куском жареной рыбы.
Появление кастрюли и очага расширило гастрономические возможности. Юра приготовил первый суп. По сути, это был бульон с мясом и сушёными грибами, но для племени это было новое чудо. Для Юры же это было нечто большее, чем сумма мяса и воды — вкус, насыщенный и ароматный, по которому он успел соскучиться за кучу лет. И этот вкус послужил толчком. Всё лето он превратил в сплошную экспедицию. Теперь он не охотился, а искал. С корзиной за плечами и Нахалом под ногами он обшаривал каждый луг и каждую опушку. Шиповник, мята, чабрец, дикие яблоки, боярышник, дикий ячмень — Юра собирал всё, что могло добавить вкуса и запаха. Сушил, заваривал, экспериментировал. Сперва один глоток, потом другой — и вот уже женщины перенимают: в супе появляется пряная нотка, в кружке — терпкий настой, а кислые ягоды оттеняют жирное мясо. Мир перестал быть серым: он обрёл вкус и аромат, и это меняло не только еду, но и самих людей.
После одной из вылазок он шёл обратно по лесистому склону, корзина, полная дикого лука и мяты, оттягивала плечо. Нахал, набегавшийся и утомлённый, плелся сзади. И в этот момент тишину разорвал звук, похожий на ломающиеся деревья. Из зарослей молодого орешника, в пятнах света и тени, на поляну вышел мамонтёнок. Подросток, ростом чуть выше Юры, но уже массивный, с приличного размера бивнями и умными, растерянными глазами. Он фыркнул, учуяв их, и сделал неуверенный шаг вперёд.
Сердце Юры замерло. Он сразу сообразил, что там, где молодняк…
«Нахал, ко мне! Тихо!» — едва выдохнул он.
Но было поздно. Из той же чащи, несмотря на свои размеры, бесшумно, как кошка, вышла мать. Её размеры не укладывались в голове. Ноги — как огромные колонны, бивни словно изогнутые копья, а хобот — живой канат. Она замерла, уловив их запах, и огромные тёмные глаза уставились на Юру, оценивая угрозу. Она издала низкий, гортанный звук, от которого по коже побежали мурашки, а в груди заныло. Нахал, забыв об усталости, прижался к его ногам, повизгивая. Юра медленно, не дыша, опустил корзину. Его каменный нож и копьё были детскими игрушками против этой живой крепости. Мысли о глине, посевах и мангале испарились, оставив только древний, животный ужас. Она сделала шаг, и Юра почувствовал вибрацию земли. Она медленно надвигалась, сокрушая кусты и молодые деревья. Её хобот взметнулся, словно исследуя воздух в его стороне. Юра отступил на шаг, наткнувшись на ствол сосны. Шансов убежать не было, и в голове пронеслись тупая мысль: «От бивней мамонта я ещё не умирал…»
И тут мамонтёнок, игриво ткнувшись в бок матери, вдруг развернулся и лениво потрусил вглубь леса. Мать на миг задержала на Юре свой тяжёлый взгляд, а потом развернулась с невозможной для её массы грацией и последовала за детёнышем, оставив после себя лишь трясущуюся землю, сломанные кусты и оглушительную тишину. Юра простоял ещё пять минут, не в силах пошевелиться. Дрожь била его так, что стучали зубы. Затем он опустился на колени и обнял Нахала, который, скуля, лизал ему лицо. Адреналин потихоньку отступал, и к нему возвращалась уверенность. Он поднялся и подобрал корзину. Лук и мята казались теперь глупой и ничтожной добычей. Он шёл обратно, и теперь каждый шорох леса был полон иных смыслов. Раньше он слышал в нём потенциал: тут можно собрать ягоды, а там поставить ловушку. Теперь за каждым шелестом листьев виделся размеренный шаг гиганта. Прогресс оказался тонкой плёнкой, натянутой над бездной. И он, её архитектор, больше не чувствовал себя хозяином. Он чувствовал себя смотрителем хрупкого свечения в огромной, безразличной тьме. Очаг в пещере теперь казался не триумфом, а слепым и упрямым жестом против вселенского холода. И от этого хотелось смеяться и плакать одновременно...
А тем временем на поле происходило чудо. Сначала из земли полезли тонкие зелёные былинки, а потом они пошли в рост, выбросив колосья. Это было хилое, жалкое подобие культурной ржи. Но оно росло, и племя теперь обходило этот участок стороной, поглядывая на него с суеверным страхом. Еда и правда лезла из земли. Осенью, когда колосья начали желтеть, Юра с Чуком и Геком провели «жатву». Они просто выдрали растения с корнем. Потом, сидя у огня, Юра тёр колосья между ладонями, вытряхивая зёрна. Их было смехотворно мало, но это была настоящая рожь, их первый урожай. И тут его осенило: взяв пригоршню зёрен, рассыпал на раскалённую поверхность очага. Они запрыгали, как блохи, с треском лопаясь и разнося приятный аромат. Он сгрёб их в новую обожжённую миску и растирал другим камнем. Получилась грубая и полная шелухи мука. К вечеру он замесил её с водой, и получилось невзрачное на вид тесто. Разделил на комки, вылепил лепёшки и положил на горячий камень. По пещере сразу пошёл сладковатый и доселе неведомый аромат. Всё племя замерло, принюхиваясь, это было что-то новое…
Лепёшки получились твёрдыми, подгорелыми, но… съедобными. Юра разломил одну, отдал половину Кнопке. Она осторожно откусила, пожевала. Лицо её выразило недоумение, а потом жгучий интерес, и она потянулась за ещё куском. Несколько штук он раздал детям, и они ели, мусоля в пальцах тёплые, хрустящие куски. Взрослые смотрели, не решаясь попросить. Это было угощение, а не еда для выживания. Новый вкус…
Хряк, в конце концов, не выдержал. Подошёл, взял последний кусок и сунул в рот. Жевал долго, с нахмуренным лбом. Потом сплюнул шелуху и кивнул самому себе, подтвердив факт: да, можно есть. И ушёл. Угли потрескивали. Дети облизывали пальцы, а Юра смотрел на крошки у своих ног. Это была не еда, а первый договор с будущим, скреплённый не кровью, а зерном. И странное дело — этот тихий договор с землёй ощущался рискованнее любой схватки с волком. Потому что отныне провал будет означать не просто голодный день, а крах самой идеи, что их путь — верен. Он поймал на себе взгляд Маска. Тот смотрел не на лепёшку, а на Юру, и в его взгляде читался тот же вопрос: а что, если завтра земля откажется?
Этот год завершился так же, как предыдущий, — полным гротом запасов. Но было кое-что новое. В углу, рядом с вяленой рыбой, теперь стояла шесть тыкв с семенами на будущий посев. И в сознании племени поселилась новая, странная мысль, что еда может расти и ей можно управлять… Юра в тот вечер ложился спать довольный собой, когда заметил, что Маск, сидя в своём углу, выцарапывал на внутренней поверхности каменной чаши что-то вроде знака. Первую в мире метку, чтобы пометить своё… «Наверное, "Тесла" выцарапывает», — ухмыльнулся Юра и закрыл глаза.
Третий год начался с непривычного гула работы. Женщины сами брали шкуры и шли к ручью — набирать в них глину для новых горшков. Дети рассыпались по лесу, возвращаясь с пригоршнями первой зелени — черемши и дикого лука, пахнущих так резко, что глаза слезились. При этом они постоянно тараторили.
— Я нашёл много! — кричал один карапуз, протягивая грязную охапку.
— Моя луковица больше! — парировала девочка, размахивая клубнем, похожим на грязный репей.
— Большая — не значит вкусная, дура! — огрызался первый.
Юра слушал этот малолетний словесный понос и чувствовал что-то вроде гордости. Они уже не просто повторяли, а спорили. У них появилось понятие «моё» и «твоё», «больше» и «вкуснее». Они росли уже не в стаде, а в сообществе маленьких эгоистов, и это было чертовски здорово.
Хряк тоже преподнёс сюрприз. После первой же успешной охоты на молодого оленя он сам, без подсказок, оттащил тушу к гроту-холодильнику и ткнул пальцем в сторону входа, потом на мясо. Жест был ясен: «Это — на зиму». Его охотники переглянулись, но не возразили. Инстинкт запасания, который раньше был смутным и растянутым на пару дней вперёд, теперь кристаллизовался в простое правило: часть добычи — в закрома. Это был не акт мудрости, а калька с поведения Юры, но главное, что это работало.
Дети, естественно, тащили в пещеру всё подряд. Как-то раз Кнопка приволокла ярко-красные ягоды.
— Вкусно? — спросила она, сияя.
Юра, чуть не поседев на месте, выбил ягоды у неё из рук.
— Нет! Яд! — рявкнул он так, что вся пещера затихла. — Не брать красное, круглое! Поняла? Никогда!
Он устроил целый «урок безопасности», тыкая пальцем в безопасные ягоды и показывая «нет» на сомнительные. Так вот и родился первый пищевой запрет.
Речь племени тем временем эволюционировала с дикой скоростью. Подростки, выросшие на командах Юры, теперь общались короткими, но ёмкими фразами.
— Дай топор. Твой — тупой.
— Иди на реку. Там рыба есть.
— Этот горшок — плохой. Трещина.
Они уже не просто называли предметы. Они описывали их состояние, давали оценки и строили планы. Маск вообще стал чем-то вроде местного технаря-философа. Он мог подойти, потрогать новое плетение для лески и сказать:
— Гибко. Но рвётся. Нужно… — он искал слово, — …крепче. Как кожа.
Он внедрил, услышав от Юры слово «крепче». Потому что старых «сильно» или «туго» было уже недостаточно. И всё это великолепие накрылось медным тазом осенью. Поле, засеянное с такими надеждами, дало жалкие всходы. То ли птицы склевали, то ли почва была плохая, то ли дикая рожь просто не хотела расти культурно. Урожай был равен прошлогоднему, хотя посеяли в пять раз больше.
Юра стоял над жалкими колосьями и давил в себе подкатившую к горлу ярость. Он представлял себе каши, лепёшки, запасы зерна… А природа дала ему по щам, жёстко и без разговоров.
— Не выросло, — констатировал Маск, подойдя сзади. В его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия, а просто констатация факта. — Земля… не хочет.
— Заставим, — сквозь зубы процедил Юра. — Найду другую землю. Или… другое семя.
Но в душе он понимал: чтобы «заставить», нужны десятилетия, которых у него не было. У него было только это племя, эта пещера и эта проклятая, неподатливая земля. Зимние запасы, несмотря на провал с зерном, были богатыми. Грот ломился от рыбы, мяса, грибов, ягод и сушёных трав. Голод не грозил, но чувство поражения присутствовало, и спустя пару месяцев оно усилилось в разы…
Утро было морозным, с крупным инеем на жухлой траве. Юра отодвинул входную дверь, и Нахал, выбежавший из пещеры, вдруг замер и зарычал, а шерсть на загривке встала дыбом. Юра вышел, насторожившись, и у самого входа, в нападавшем за ночь снегу, заметил огромный след. Пять подушечек, когти…
— Рысь? — пробормотал он. Или леопард, а может, и ещё кто похуже. Он подозвал охотников, показал на след. Лица у всех стали серьёзными и воинственными, так как все понимали: если есть угроза, её надо устранить. Хряк хрипло отдал команды. Все вооружились копьями и на всякий случай прихватили несколько каменных топоров. Они шли несколько часов по горной гряде. След вёл вверх по каменистому склону. Зверь был крупный, уверенный в себе и поэтому не скрывался. В этом направлении ни Юра, ни охотники так далеко не забирались. Смысла не было, так как всё, что нужно для жизни, находилось в огромном лесу, который был под боком. Деревьев становилось всё меньше, а воздух — разреженнее. Юра уже думал повернуть назад, чтобы успеть вернуться до темноты, когда они услышали рык совсем рядом. Они обогнули край скалы и вышли на большую каменистую площадку. На ней они и увидели огромного тигра, который наматывал круги перед входом в пещеру, зияющую темнотой. Саблезубый обернулся, услышав скрип снега, и его жёлтые глаза обожгли каждого из них. Миг он оценивал расстановку сил и, фыркнув, внезапно развернулся и рванул вверх по склону, обрушив кучу снега и камней своей тушей.
Юра выдохнул, чувствуя, что это синхронно сделала вся группа, включая Хряка, идущего первым. И в этот миг из чёрной пасти пещеры хлынули люди. Это было неожиданно, так как на свежевыпавшем снегу были только следы тигра, а эти дикари, видимо, отсиживались внутри, ожидая, пока полосатый уйдёт или решится атаковать. На них бежало семь дикарей, каждый из которых был вооружён булыжником в одной руке и дубиной в другой. Они атаковали молча, запустив в них по булыжнику, тем самым усилив эффект неожиданности. Хряк, стоявший впереди, только и успел повернуть голову, когда ему в висок со страшной силой прилетел камень. Раздался неприятный чмокающий хруст, и он осел, как подкошенный бык, не успев ничего понять. Рядом кто?то вскрикнул, так как ещё двое зацепило и сбило с ног. Остальные камни пролетели мимо. Но чужаки продолжили движение, пытаясь завершить начатое своими дубинами. Юра сам толком не осознал происходящего, как тело уже начало действовать. Память гиперборейского воина и рефлексы, отточенные двумя годами тренировок в своём закутке пещеры, вырвались наружу.
Первый чужак, бежавший впереди, уже занёс дубину для страшного удара сверху, когда Юра сделал короткий шаг вперёд и вбок, а остриё его копья описало резкую дугу и вонзилось ему в горло. Удар получился настолько точным и быстрым, что напоминал атаку змеи. Раздался булькающий звук, и чужак выронил дубину, начал оседать на землю. Снег под ногами был скользкий и Юра едва удержал равновесие. Тёплая струя брызнула на кисть, а в нос ударил медный, сладковатый запах, от которого свело скулы. Но нечто глубоко в подсознании взвыло от торжества и ужаса. Он дёрнул копьё, и оно вышло с противным, влажным звуком.
Он, не обращая на поверженного никакого внимания, развернулся ко второму. Второй незнакомец попытался ударить его наотмашь. Юра почувствовал, как воздух всколыхнулся от пролетевшего над головой оружия. Он присел, пропуская дубину, и тут же ткнул древком чужаку в колено. Тот взвыл, споткнулся и упал.
— Ждать, — сказал он громко и чётко. — Солнце много. Дождь. Потом… еда из земли.
В его речи были эти странные, рубленые, но понятные фразы. Дети ловили их на лету и повторяли.
— Еда из земля! — прочирикала Кнопка.
Взрослые молчали. Они не верили, а просто фиксировали факт, что Чудак закопал еду. Будем посмотреть. А жизнь между тем шла своим чередом. Весенний ход рыбы, первая зелень… Холодильник начал наполняться свежими запасами. Дети менялись на глазах. Их игры стали сложнее. Они не просто бегали, а играли в «охоту» с чёткими ролями: один — олень, другие — охотники. И они договаривались. Коряво, с ошибками, но договаривались.
— Ты беги туда! Я тут! — командовал один карапуз, тыча пальцем.
— Я не олень! Я волк! — возражал другой.
Язык перестал быть набором команд. Он стал средством спора, фантазии и социальной игры. Кнопка была тут главным двигателем. Она впитывала всё, как губка, и тут же применяла, к месту и не к месту. Услышав, как Юра в сердцах пробурчал «ёбаный насос», она потом весь день ходила и говорила «ёбаный», приделывая это слово ко всему подряд, пока он не заткнул её куском жареной рыбы.
Появление кастрюли и очага расширило гастрономические возможности. Юра приготовил первый суп. По сути, это был бульон с мясом и сушёными грибами, но для племени это было новое чудо. Для Юры же это было нечто большее, чем сумма мяса и воды — вкус, насыщенный и ароматный, по которому он успел соскучиться за кучу лет. И этот вкус послужил толчком. Всё лето он превратил в сплошную экспедицию. Теперь он не охотился, а искал. С корзиной за плечами и Нахалом под ногами он обшаривал каждый луг и каждую опушку. Шиповник, мята, чабрец, дикие яблоки, боярышник, дикий ячмень — Юра собирал всё, что могло добавить вкуса и запаха. Сушил, заваривал, экспериментировал. Сперва один глоток, потом другой — и вот уже женщины перенимают: в супе появляется пряная нотка, в кружке — терпкий настой, а кислые ягоды оттеняют жирное мясо. Мир перестал быть серым: он обрёл вкус и аромат, и это меняло не только еду, но и самих людей.
После одной из вылазок он шёл обратно по лесистому склону, корзина, полная дикого лука и мяты, оттягивала плечо. Нахал, набегавшийся и утомлённый, плелся сзади. И в этот момент тишину разорвал звук, похожий на ломающиеся деревья. Из зарослей молодого орешника, в пятнах света и тени, на поляну вышел мамонтёнок. Подросток, ростом чуть выше Юры, но уже массивный, с приличного размера бивнями и умными, растерянными глазами. Он фыркнул, учуяв их, и сделал неуверенный шаг вперёд.
Сердце Юры замерло. Он сразу сообразил, что там, где молодняк…
«Нахал, ко мне! Тихо!» — едва выдохнул он.
Но было поздно. Из той же чащи, несмотря на свои размеры, бесшумно, как кошка, вышла мать. Её размеры не укладывались в голове. Ноги — как огромные колонны, бивни словно изогнутые копья, а хобот — живой канат. Она замерла, уловив их запах, и огромные тёмные глаза уставились на Юру, оценивая угрозу. Она издала низкий, гортанный звук, от которого по коже побежали мурашки, а в груди заныло. Нахал, забыв об усталости, прижался к его ногам, повизгивая. Юра медленно, не дыша, опустил корзину. Его каменный нож и копьё были детскими игрушками против этой живой крепости. Мысли о глине, посевах и мангале испарились, оставив только древний, животный ужас. Она сделала шаг, и Юра почувствовал вибрацию земли. Она медленно надвигалась, сокрушая кусты и молодые деревья. Её хобот взметнулся, словно исследуя воздух в его стороне. Юра отступил на шаг, наткнувшись на ствол сосны. Шансов убежать не было, и в голове пронеслись тупая мысль: «От бивней мамонта я ещё не умирал…»
И тут мамонтёнок, игриво ткнувшись в бок матери, вдруг развернулся и лениво потрусил вглубь леса. Мать на миг задержала на Юре свой тяжёлый взгляд, а потом развернулась с невозможной для её массы грацией и последовала за детёнышем, оставив после себя лишь трясущуюся землю, сломанные кусты и оглушительную тишину. Юра простоял ещё пять минут, не в силах пошевелиться. Дрожь била его так, что стучали зубы. Затем он опустился на колени и обнял Нахала, который, скуля, лизал ему лицо. Адреналин потихоньку отступал, и к нему возвращалась уверенность. Он поднялся и подобрал корзину. Лук и мята казались теперь глупой и ничтожной добычей. Он шёл обратно, и теперь каждый шорох леса был полон иных смыслов. Раньше он слышал в нём потенциал: тут можно собрать ягоды, а там поставить ловушку. Теперь за каждым шелестом листьев виделся размеренный шаг гиганта. Прогресс оказался тонкой плёнкой, натянутой над бездной. И он, её архитектор, больше не чувствовал себя хозяином. Он чувствовал себя смотрителем хрупкого свечения в огромной, безразличной тьме. Очаг в пещере теперь казался не триумфом, а слепым и упрямым жестом против вселенского холода. И от этого хотелось смеяться и плакать одновременно...
А тем временем на поле происходило чудо. Сначала из земли полезли тонкие зелёные былинки, а потом они пошли в рост, выбросив колосья. Это было хилое, жалкое подобие культурной ржи. Но оно росло, и племя теперь обходило этот участок стороной, поглядывая на него с суеверным страхом. Еда и правда лезла из земли. Осенью, когда колосья начали желтеть, Юра с Чуком и Геком провели «жатву». Они просто выдрали растения с корнем. Потом, сидя у огня, Юра тёр колосья между ладонями, вытряхивая зёрна. Их было смехотворно мало, но это была настоящая рожь, их первый урожай. И тут его осенило: взяв пригоршню зёрен, рассыпал на раскалённую поверхность очага. Они запрыгали, как блохи, с треском лопаясь и разнося приятный аромат. Он сгрёб их в новую обожжённую миску и растирал другим камнем. Получилась грубая и полная шелухи мука. К вечеру он замесил её с водой, и получилось невзрачное на вид тесто. Разделил на комки, вылепил лепёшки и положил на горячий камень. По пещере сразу пошёл сладковатый и доселе неведомый аромат. Всё племя замерло, принюхиваясь, это было что-то новое…
Лепёшки получились твёрдыми, подгорелыми, но… съедобными. Юра разломил одну, отдал половину Кнопке. Она осторожно откусила, пожевала. Лицо её выразило недоумение, а потом жгучий интерес, и она потянулась за ещё куском. Несколько штук он раздал детям, и они ели, мусоля в пальцах тёплые, хрустящие куски. Взрослые смотрели, не решаясь попросить. Это было угощение, а не еда для выживания. Новый вкус…
Хряк, в конце концов, не выдержал. Подошёл, взял последний кусок и сунул в рот. Жевал долго, с нахмуренным лбом. Потом сплюнул шелуху и кивнул самому себе, подтвердив факт: да, можно есть. И ушёл. Угли потрескивали. Дети облизывали пальцы, а Юра смотрел на крошки у своих ног. Это была не еда, а первый договор с будущим, скреплённый не кровью, а зерном. И странное дело — этот тихий договор с землёй ощущался рискованнее любой схватки с волком. Потому что отныне провал будет означать не просто голодный день, а крах самой идеи, что их путь — верен. Он поймал на себе взгляд Маска. Тот смотрел не на лепёшку, а на Юру, и в его взгляде читался тот же вопрос: а что, если завтра земля откажется?
Этот год завершился так же, как предыдущий, — полным гротом запасов. Но было кое-что новое. В углу, рядом с вяленой рыбой, теперь стояла шесть тыкв с семенами на будущий посев. И в сознании племени поселилась новая, странная мысль, что еда может расти и ей можно управлять… Юра в тот вечер ложился спать довольный собой, когда заметил, что Маск, сидя в своём углу, выцарапывал на внутренней поверхности каменной чаши что-то вроде знака. Первую в мире метку, чтобы пометить своё… «Наверное, "Тесла" выцарапывает», — ухмыльнулся Юра и закрыл глаза.
Третий год начался с непривычного гула работы. Женщины сами брали шкуры и шли к ручью — набирать в них глину для новых горшков. Дети рассыпались по лесу, возвращаясь с пригоршнями первой зелени — черемши и дикого лука, пахнущих так резко, что глаза слезились. При этом они постоянно тараторили.
— Я нашёл много! — кричал один карапуз, протягивая грязную охапку.
— Моя луковица больше! — парировала девочка, размахивая клубнем, похожим на грязный репей.
— Большая — не значит вкусная, дура! — огрызался первый.
Юра слушал этот малолетний словесный понос и чувствовал что-то вроде гордости. Они уже не просто повторяли, а спорили. У них появилось понятие «моё» и «твоё», «больше» и «вкуснее». Они росли уже не в стаде, а в сообществе маленьких эгоистов, и это было чертовски здорово.
Хряк тоже преподнёс сюрприз. После первой же успешной охоты на молодого оленя он сам, без подсказок, оттащил тушу к гроту-холодильнику и ткнул пальцем в сторону входа, потом на мясо. Жест был ясен: «Это — на зиму». Его охотники переглянулись, но не возразили. Инстинкт запасания, который раньше был смутным и растянутым на пару дней вперёд, теперь кристаллизовался в простое правило: часть добычи — в закрома. Это был не акт мудрости, а калька с поведения Юры, но главное, что это работало.
Дети, естественно, тащили в пещеру всё подряд. Как-то раз Кнопка приволокла ярко-красные ягоды.
— Вкусно? — спросила она, сияя.
Юра, чуть не поседев на месте, выбил ягоды у неё из рук.
— Нет! Яд! — рявкнул он так, что вся пещера затихла. — Не брать красное, круглое! Поняла? Никогда!
Он устроил целый «урок безопасности», тыкая пальцем в безопасные ягоды и показывая «нет» на сомнительные. Так вот и родился первый пищевой запрет.
Речь племени тем временем эволюционировала с дикой скоростью. Подростки, выросшие на командах Юры, теперь общались короткими, но ёмкими фразами.
— Дай топор. Твой — тупой.
— Иди на реку. Там рыба есть.
— Этот горшок — плохой. Трещина.
Они уже не просто называли предметы. Они описывали их состояние, давали оценки и строили планы. Маск вообще стал чем-то вроде местного технаря-философа. Он мог подойти, потрогать новое плетение для лески и сказать:
— Гибко. Но рвётся. Нужно… — он искал слово, — …крепче. Как кожа.
Он внедрил, услышав от Юры слово «крепче». Потому что старых «сильно» или «туго» было уже недостаточно. И всё это великолепие накрылось медным тазом осенью. Поле, засеянное с такими надеждами, дало жалкие всходы. То ли птицы склевали, то ли почва была плохая, то ли дикая рожь просто не хотела расти культурно. Урожай был равен прошлогоднему, хотя посеяли в пять раз больше.
Юра стоял над жалкими колосьями и давил в себе подкатившую к горлу ярость. Он представлял себе каши, лепёшки, запасы зерна… А природа дала ему по щам, жёстко и без разговоров.
— Не выросло, — констатировал Маск, подойдя сзади. В его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия, а просто констатация факта. — Земля… не хочет.
— Заставим, — сквозь зубы процедил Юра. — Найду другую землю. Или… другое семя.
Но в душе он понимал: чтобы «заставить», нужны десятилетия, которых у него не было. У него было только это племя, эта пещера и эта проклятая, неподатливая земля. Зимние запасы, несмотря на провал с зерном, были богатыми. Грот ломился от рыбы, мяса, грибов, ягод и сушёных трав. Голод не грозил, но чувство поражения присутствовало, и спустя пару месяцев оно усилилось в разы…
Утро было морозным, с крупным инеем на жухлой траве. Юра отодвинул входную дверь, и Нахал, выбежавший из пещеры, вдруг замер и зарычал, а шерсть на загривке встала дыбом. Юра вышел, насторожившись, и у самого входа, в нападавшем за ночь снегу, заметил огромный след. Пять подушечек, когти…
— Рысь? — пробормотал он. Или леопард, а может, и ещё кто похуже. Он подозвал охотников, показал на след. Лица у всех стали серьёзными и воинственными, так как все понимали: если есть угроза, её надо устранить. Хряк хрипло отдал команды. Все вооружились копьями и на всякий случай прихватили несколько каменных топоров. Они шли несколько часов по горной гряде. След вёл вверх по каменистому склону. Зверь был крупный, уверенный в себе и поэтому не скрывался. В этом направлении ни Юра, ни охотники так далеко не забирались. Смысла не было, так как всё, что нужно для жизни, находилось в огромном лесу, который был под боком. Деревьев становилось всё меньше, а воздух — разреженнее. Юра уже думал повернуть назад, чтобы успеть вернуться до темноты, когда они услышали рык совсем рядом. Они обогнули край скалы и вышли на большую каменистую площадку. На ней они и увидели огромного тигра, который наматывал круги перед входом в пещеру, зияющую темнотой. Саблезубый обернулся, услышав скрип снега, и его жёлтые глаза обожгли каждого из них. Миг он оценивал расстановку сил и, фыркнув, внезапно развернулся и рванул вверх по склону, обрушив кучу снега и камней своей тушей.
Юра выдохнул, чувствуя, что это синхронно сделала вся группа, включая Хряка, идущего первым. И в этот миг из чёрной пасти пещеры хлынули люди. Это было неожиданно, так как на свежевыпавшем снегу были только следы тигра, а эти дикари, видимо, отсиживались внутри, ожидая, пока полосатый уйдёт или решится атаковать. На них бежало семь дикарей, каждый из которых был вооружён булыжником в одной руке и дубиной в другой. Они атаковали молча, запустив в них по булыжнику, тем самым усилив эффект неожиданности. Хряк, стоявший впереди, только и успел повернуть голову, когда ему в висок со страшной силой прилетел камень. Раздался неприятный чмокающий хруст, и он осел, как подкошенный бык, не успев ничего понять. Рядом кто?то вскрикнул, так как ещё двое зацепило и сбило с ног. Остальные камни пролетели мимо. Но чужаки продолжили движение, пытаясь завершить начатое своими дубинами. Юра сам толком не осознал происходящего, как тело уже начало действовать. Память гиперборейского воина и рефлексы, отточенные двумя годами тренировок в своём закутке пещеры, вырвались наружу.
Первый чужак, бежавший впереди, уже занёс дубину для страшного удара сверху, когда Юра сделал короткий шаг вперёд и вбок, а остриё его копья описало резкую дугу и вонзилось ему в горло. Удар получился настолько точным и быстрым, что напоминал атаку змеи. Раздался булькающий звук, и чужак выронил дубину, начал оседать на землю. Снег под ногами был скользкий и Юра едва удержал равновесие. Тёплая струя брызнула на кисть, а в нос ударил медный, сладковатый запах, от которого свело скулы. Но нечто глубоко в подсознании взвыло от торжества и ужаса. Он дёрнул копьё, и оно вышло с противным, влажным звуком.
Он, не обращая на поверженного никакого внимания, развернулся ко второму. Второй незнакомец попытался ударить его наотмашь. Юра почувствовал, как воздух всколыхнулся от пролетевшего над головой оружия. Он присел, пропуская дубину, и тут же ткнул древком чужаку в колено. Тот взвыл, споткнулся и упал.
