Юра, не теряя ритма, упёрся ногой в его бедро и резко опустил копьё вниз, вгоняя наконечник между ключицей и шеей. Затем упёрся ногой в его грудь и дёрнул обратно, почувствовав, как его снова окропило тёплой струёй крови. Краем глаза он видел, как его охотники, оправившись от шока, кольцом сомкнулись вокруг оставшихся чужаков, заглушая их рёв своими хриплыми криками. Это давало ему те секунды, которые были нужны. В этот момент дубина третьего дикаря уже летела ему в бок, но Юра, скользя на снегу, едва успел отступить, и удар вскользь задел его плечо, отбросив его на шаг назад. Дубина по инерции развернула её обладателя к нему почти спиной, и Юра, быстро сократив дистанцию, нанёс мощный удар стопой в колено противника. Тот вскрикнул от боли, нога подогнулась, и он рухнул на снег. Юра снова сделал шаг вперёд, замахнулся, вкладывая вес тела в удар, и опустил остриё копья с высоты своего роста. Тяжёлый каменный наконечник вошёл чужаку в основание шеи, пригвоздив голову к заснеженной земле, окрашивая её в ярко?алый цвет. Пока Юра расправлялся с тремя, его охотники, жестоко убили остальных четверых. Каменные топоры, ещё недавно использовавшиеся лишь для разделки туш, взмывали в воздух и обрушивались на головы и плечи чужаков с мокрым стуком. Один из нападавших, увидев это побоище, рванул прочь, но споткнулся о тело своего товарища, и его тут же накрыла волна копий. Бой длился не больше минуты.
Вокруг повисла в прямом смысле «мертвая» тишина… В висках бешено стучало, а ладони, сжимавшие древко, онемели. А в горле стоял ком какого-то леденящего и тошнотворного отстранения. Он только что за несколько движений отменил три жизни. И самое страшное, что тело делало это само, будто кто-то внутри него нажал кнопку с надписью «УБИВАТЬ». И теперь этот кто-то понемногу отпускал рычаги, оставляя его наедине с дрожью в коленях и липкими каплями крови на лице. Его десять охотников стояли, тяжело дыша, и смотрели на Юру. Они смотрели на него, и он читал в их глазах невообразимую смесь: животный восторг от победы, благодарность за жизнь и первобытный, суеверный страх перед тем, что они только что увидели. Они дрались — грязно, яростно, всем скопом, а он воплощал смерть. Чисто, молча, без усилия. Юра, всё ещё под действием адреналина, оступился, чуть не упав, и, выдернув копьё, вытер его наконечник о шкуру последнего противника. Он опустился на колени и, отложив копьё, начал обтирать от крови снегом руки и лицо. Затем поднял оружие, встал сам и, указав на пещеру, коротко бросил: «Идём».
В пещере, как он и ожидал, обнаружились остальные члены этого небольшого племени. Девять женщин, две тощих девчонки-подростка и шестеро детей от трёх до десяти лет. Женщины жались в глубине пещеры, прикрывая собой детей. Один мальчик, лет пяти, смотрел на Юру не со страхом, а с немым, бесконечным упрёком. В его взгляде была человеческая боль от потери своего «Хряка». И этот детский взгляд бил больнее любого копья. Логика подсказывала, что один опытный охотник против семнадцати голодных ртов — так себе обмен. Но она умолкала, когда на Юру смотрели глаза ребёнка, в которых он видел отражение только что отнятой жизни — жизни его отца.
Тело Хряка лежало лицом в снег, а широкие плечи были неподвижны. Всего час назад он был центром этого мира, а теперь лежал в крови. Юра смотрел на него и понимал, что только что рухнула стена. Та самая, за которую он, Юра, мог прятаться, играя в учителя и изобретателя. Теперь между ним и жестокой правдой этого мира не осталось никого. Никакой буферной зоны в лице старого вожака. Командовать придётся ему. И первым его приказом будет забрать домой труп своего предшественника и принять на себя тяжёлую ношу чужого будущего. Ирония давила тяжелее любого камня.
А в груди у Юры всё просто кипело. Он смотрел на своё липкое оружие, на чужих детей, на алый снег от человеческой крови, а в голове пульсировала мысль: «Заигрался, кретин, в агронома, в гончара, в просветителя. А про людей, блять, забыл. Про то, что они тут везде. И что у них тоже есть пещеры, камни и желание жить. И за это желание они будут убивать, не раздумывая».
Юра вытер пот со лба тыльной стороной ладони и медленно опустился на корточки перед тем мальчиком, вытянув руку ладонью вверх — пустой, без оружия. Мальчик отпрянул, а одна из женщин сдавленно вскрикнула. Юра смотрел ему в глаза, а потом сорвал с пояса кусок вяленого мяса и положил мальчику на колени. Этим безмолвным жестом Юра не откупался, а давал обещание, что теперь всё будет иначе. Он поднялся и обернулся к своим, голос его был сиплым от напряжения, но уже без дрожи:
— Хряк мёртв. Тащим его домой. И их… всех. Живых. Отныне они — наши.
Никто из охотников не спросил «зачем». Для них всё было очевидно. Старая власть лежала мёртвая в снегу, а новая власть, стоящая в крови и предлагающая детям мясо, была безмолвно принята. Они просто кивнули и молча начали выполнять приказы. Потому что теперь командовал не просто самый сильный или самый умный, а тот, кто взял на себя тяжесть решений, которые ломают что-то внутри навсегда. И в его глазах, действительно, была уже не пустота после бури, а холодная и ясная тяжесть грядущего дня, который надо будет прожить, защищая и кормя новые семнадцать ртов…
Вокруг повисла в прямом смысле «мертвая» тишина… В висках бешено стучало, а ладони, сжимавшие древко, онемели. А в горле стоял ком какого-то леденящего и тошнотворного отстранения. Он только что за несколько движений отменил три жизни. И самое страшное, что тело делало это само, будто кто-то внутри него нажал кнопку с надписью «УБИВАТЬ». И теперь этот кто-то понемногу отпускал рычаги, оставляя его наедине с дрожью в коленях и липкими каплями крови на лице. Его десять охотников стояли, тяжело дыша, и смотрели на Юру. Они смотрели на него, и он читал в их глазах невообразимую смесь: животный восторг от победы, благодарность за жизнь и первобытный, суеверный страх перед тем, что они только что увидели. Они дрались — грязно, яростно, всем скопом, а он воплощал смерть. Чисто, молча, без усилия. Юра, всё ещё под действием адреналина, оступился, чуть не упав, и, выдернув копьё, вытер его наконечник о шкуру последнего противника. Он опустился на колени и, отложив копьё, начал обтирать от крови снегом руки и лицо. Затем поднял оружие, встал сам и, указав на пещеру, коротко бросил: «Идём».
В пещере, как он и ожидал, обнаружились остальные члены этого небольшого племени. Девять женщин, две тощих девчонки-подростка и шестеро детей от трёх до десяти лет. Женщины жались в глубине пещеры, прикрывая собой детей. Один мальчик, лет пяти, смотрел на Юру не со страхом, а с немым, бесконечным упрёком. В его взгляде была человеческая боль от потери своего «Хряка». И этот детский взгляд бил больнее любого копья. Логика подсказывала, что один опытный охотник против семнадцати голодных ртов — так себе обмен. Но она умолкала, когда на Юру смотрели глаза ребёнка, в которых он видел отражение только что отнятой жизни — жизни его отца.
Тело Хряка лежало лицом в снег, а широкие плечи были неподвижны. Всего час назад он был центром этого мира, а теперь лежал в крови. Юра смотрел на него и понимал, что только что рухнула стена. Та самая, за которую он, Юра, мог прятаться, играя в учителя и изобретателя. Теперь между ним и жестокой правдой этого мира не осталось никого. Никакой буферной зоны в лице старого вожака. Командовать придётся ему. И первым его приказом будет забрать домой труп своего предшественника и принять на себя тяжёлую ношу чужого будущего. Ирония давила тяжелее любого камня.
А в груди у Юры всё просто кипело. Он смотрел на своё липкое оружие, на чужих детей, на алый снег от человеческой крови, а в голове пульсировала мысль: «Заигрался, кретин, в агронома, в гончара, в просветителя. А про людей, блять, забыл. Про то, что они тут везде. И что у них тоже есть пещеры, камни и желание жить. И за это желание они будут убивать, не раздумывая».
Юра вытер пот со лба тыльной стороной ладони и медленно опустился на корточки перед тем мальчиком, вытянув руку ладонью вверх — пустой, без оружия. Мальчик отпрянул, а одна из женщин сдавленно вскрикнула. Юра смотрел ему в глаза, а потом сорвал с пояса кусок вяленого мяса и положил мальчику на колени. Этим безмолвным жестом Юра не откупался, а давал обещание, что теперь всё будет иначе. Он поднялся и обернулся к своим, голос его был сиплым от напряжения, но уже без дрожи:
— Хряк мёртв. Тащим его домой. И их… всех. Живых. Отныне они — наши.
Никто из охотников не спросил «зачем». Для них всё было очевидно. Старая власть лежала мёртвая в снегу, а новая власть, стоящая в крови и предлагающая детям мясо, была безмолвно принята. Они просто кивнули и молча начали выполнять приказы. Потому что теперь командовал не просто самый сильный или самый умный, а тот, кто взял на себя тяжесть решений, которые ломают что-то внутри навсегда. И в его глазах, действительно, была уже не пустота после бури, а холодная и ясная тяжесть грядущего дня, который надо будет прожить, защищая и кормя новые семнадцать ртов…
