Что он может не только выживать, цепляясь за каждый день, но и строить. Медленно и неуклюже, с кучей ошибок, но строить. Юра посмотрел на свои руки, покрытые шрамами, мозолями и следами бесчисленных попыток. Они больше не казались ему руками неудачника, застрявшего в чужом времени. Это были руки созидателя. Пусть его «инструменты» грубы, пусть каждый шаг даётся через боль и усталость, но он по крупице меняет этот мир.
Он вспомнил, как Маск предложил своё решение с рогом для копья. Как Чук и Гек помогали копать яму. Как Кнопка крикнула «Юла!» и предупредила об опасности. Как женщины теперь без слов понимали, куда идти за грибами, и как дети соревновались в меткости, смеясь и толкаясь.
До триумфа было ещё далеко, но в груди разливалась тихая, глубокая уверенность, что он выбрал верный путь. Даже если он бесконечно долог и до «нормальной» жизни ещё столько же лет, сколько до появления настоящего общества. И даже если никто, кроме него, пока не видит всей картины.
Год прошёл. Они не умерли и научились чуть большему, но самое главное — они начали думать по?другому. Речь, инструменты, запасы — всё это лишь следы одного процесса: пробуждения сознания. Тонкий росток, пробивающийся сквозь толщу немоты и инстинктов.
Юра глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение последних месяцев понемногу отпускает. В пещере было тепло — дверь держала холод. Где?то рядом сопел Нахал, а у огня дети повторяли новые слова, спотыкаясь и смеясь.
«Мы идём вперёд, — подумал он. — Медленно. Неуклюже. Но идём, и это главное».
Он откинулся на шкуры, закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовав забытое ощущение покоя. Завтра будет новый день, новые задачи и новые шаги, но он со всем справится…
Это была первая зима, когда пещера не выла от ветра. Тяжёлый щит из шкур и жердей держал холод на улице. Во всей пещере было тепло, а у костра даже жарко. И этот жар стал новой проблемой. Хряк и его приближённые охотники оккупировали лучшие места, валялись на шкурах целыми днями и тупо жевали вяленое мясо. Они согревались теперь не как все, сбившись в кучу, а по-хозяйски, с примитивным комфортом. Юра видел, как на них косились другие, но дальше взглядов дело не заходило. Авторитет, основанный на силе, никуда не делся — он просто оброс бытовым уютом.
А Юра всё свободное время колдовал в своём закутке, который превратился в полноценную мастерскую. Здесь хранилось всё: семена дикой ржи, сухожильная леска, груда подобранной глины, гладкие плоские камни, связки тонких ивовых прутьев. Зёрна он перебрал ещё осенью, отложив самые крупные. Оставалось только сохранить их до весны. Он сложил семена в пустую тыкву, заткнул отверстие сухим мхом, и казалось, что проблема сохранности решена. С глиной же было намного хуже. Идея лепить из неё посуду была гениальной только на уровне идеи. В реальности не получалось абсолютно ничего. Первые заготовки, слепленные на глаз, разваливались в руках. Он пытался сушить их у огня, но они трескались с противным хрустом. «Блять, ну что я делаю не так? Может, нужно месить как тесто?» — соображал он, засовывая окоченевшие пальцы в холодную липкую массу. Пробовал добавлять мелкий песок, но в итоге получалась какая-то дерьмовая замазка. Чук и Гек, его верные тени, смотрели на это с немым вопросом. Он показывал им, как скатать шар, как из него сделать круг, чтобы потом придать форму чаши. Всё это комментировал односложными фразами, чтобы они запоминали новые слова. Они слушали и повторяли за ним, но и у них получались кривые и хлипкие плошки.
«Обжечь надо», — объяснял он, закапывая их в ещё горящую золу на краю своего отдельного костра, который разжёг для экспериментов. Ждали результата весь вечер. Когда достали, одна была вся в трещинах, а две другие — твёрдыми, но хрупкими, и ломались в руках. Юра швырнул одну об стену в порыве злости, и она разбилась жалобным треском. «Хуйня полная», — прошипел он. Маск, наблюдавший за этим с каменным лицом, на следующий день принёс плоский камень с естественным углублением. Поставил перед Юрой. Тот бросил на него недоуменный взгляд. «Что, мля, миску подарил?» — подумал Юра. А потом до него дошло. Маск уже видел готовую вещь там, где Юра видел только процесс. Это была первая победа первобытного мышления. Маск не копировал — он адаптировал. Юра почувствовал что-то вроде гордости отца, чей сын впервые перегнал его в чём-то простом и важном. Но самое главное было в том, что эту каменную чашку можно было использовать как форму, что ускоряло лепку в разы. С новым энтузиазмом Юра принялся за дело, и уже через час у него было пять глиняных заготовок. Он расставил их по кругу вокруг костра на разных расстояниях, интуитивно понимая: температура — возможно, главный фактор. На следующий день проверка подтвердила догадку: чем дальше от костра стояла заготовка, тем прочнее она была. «Медленный обжиг!» — понял Юра, но радость оказалась недолгой. Через несколько дней он заметил, что прочность чашек неравномерна: одна сторона звонко отзывалась на удар, другая трескалась при лёгком нажатии. «Просто отойти подальше от огня недостаточно», — пришло осознание. Тогда Юра решил попробовать другой способ. Выкопал неглубокую яму, на дно уложил горячие угли, поставил заготовки, а сверху засыпал толстым слоем золы и поддерживал слабое тление всю ночь.
Утром, осторожно раскопав яму, он достал чаши одну за другой. Постучал по стенке — звон был чистым и ровным со всех сторон. Налил в каждую воды, не протекло. Бросил на камни с небольшой высоты — не разбились.
— Вот теперь… готово, — выдохнул он.
Маск, молча наблюдавший за процессом, подошёл, взял чашу, повертел в руках, постучал ногтем. Кивнул, словно молча подтверждая, что крепко. Следующий шаг был — кастрюля. Но где раздобыть форму для неё? Юра осмотрел всё имеющееся в распоряжении, и в итоге проблему с кастрюлями решила тыква. Юра использовал её как форму: вычистил, обмазал изнутри глиной с примесью песка, дал подсохнуть. Затем медленно обжёг в яме, засыпав золой. Органическая основа сгорела, оставив идеальный глиняный сосуд. Первая кастрюля получилась неровной, но прочной, а уже следующие вышли ровнее и толще.
Параллельно Юра затеял другую стройку — очаг. От мяса, которое готовили на камнях в костре, уже сводило скулы. Больше времени уходило на очистку его от золы и мусора, чем на саму еду. Он натаскал с реки плоских широких камней. Выложил их на полу буквой «П», открытой стороной к центру пещеры. Внутрь сложил дрова и развёл огонь. На открытую верхнюю часть буквы водрузил самый большой и плоский булыжник, который смог притащить. Спустя несколько часов, когда камень раскалился, Юра бросил на него тонко нарезанные ломтики мяса. Они зашипели, и по пещере распространился аппетитный аромат жареного мяса. Этот запах поднял на ноги всю пещеру. Даже Хряк оторвался от своей шкуры и подошёл поглядеть на новое изобретение Чудака. Все смотрели, как мясо жарится на чистом камне, разбрызгивая жир. Юра снял первый кусок, обжёг пальцы и торопливо сунул в рот. Он был идеальным — нежным и горячим, да ещё и с корочкой. Причмокнув от восторга губами, отрезал ещё кусок и протянул Кнопке, которая стояла ближе всех, смотря на него круглыми глазами. Она взяла, осторожно откусила, и её лицо расплылось в блаженной гримасе. Это был успех, который все поняли без слов. Уже к вечеру у нового очага столпились все женщины. Без спроса, интуитивно поняв принцип, они начали на нём готовить. Хряк смотрел на это немного растерянно. С одной стороны, вкусно. С другой… Огонь был его, а этот каменный столик вдруг стал общим. Юра наблюдал за этой маленькой революцией, прислонившись к стене, с противоречивыми эмоциями. Он радовался, что построил новый центр притяжения, который был лучше старого. А внутренний циник кричал: «Блять, какой же я дегенерат. В моей первой жизни малолетние китайцы на коленке айфоны делали… А я только спустя несколько лет додумался собрать аналог примитивного мангала».
Поздно вечером, когда смолкли последние разговоры и в пещере воцарилась тишина, к нему подошла одна из женщин. Она молча протянула ему лучший кусок жареной оленины и быстро ушла, не встречаясь глазами. Юра, сидя в темноте, жевал нежное мясо и смотрел на красный отблеск углей на морде спящего Нахала. Зима подходила к концу, а весна с её посевами должна была всё окончательно перевернуть. Юра чувствовал это кожей, и жажда новых экспериментов бурлила в крови.
Весна в этот раз пришла стремительно. Снег сбежал с холмов за неделю, превратив подступы к пещере в топкое месиво. Пока грязь окончательно не высохла, Юра исходил все окрестности вдоль и поперёк, размышляя о лучшем месте для будущего поля. В итоге он выбрал участок рядом с ручьём, где земля показалась самой мягкой. Принёс своё главное зимнее творение — прототип лопаты. Это был плоский заострённый обломок камня, привязанный сухожилиями к длинной крепкой палке. Смотрелось это убого, а работало, как выяснилось, ещё хуже. Первый же удар во влажную землю закончился тем, что «лопата» застряла намертво. Когда Юра дёрнул обратно, древко хрустнуло у самого камня. «Ну конечно, блядь», — выдохнул он, глядя на бесполезную палку в руках. Маска это позабавило. Он стоял рядом, скрестив руки, и его каменное лицо слегка дрогнуло в подобии улыбки. Но Юра не сдавался. Он выбросил «лопату» и взялся за мотыгу — прочный сук с коротким заострённым боковым отростком, на который он по технологии Маска с помощью смолы намертво насадил заточенный рог. Ковырять землю оказалось проще, чем копать. Он рыхлил, а Чук и Гек, поняв принцип, выгребали комья руками. Работа шла мучительно медленно. За день они с парнями «обработали» совсем небольшой участок. За всем этим наблюдало всё племя — их действия не укладывались ни в одну знакомую схему. Не охота, не рыбалка, не сбор, а непонятное копание в земле. Только дети радовались и тыкали пальцами, что-то крича на своём всё более сложном языке.
— Юл копат! — заявила Кнопка, сидя на корточках и наблюдая за его мучениями.
— Да, копать, — согласился он, вытирая пот. — Землю… будить. Для семя.
Она, конечно, не поняла, но слово «семя» запомнила. Маск подошёл как-то раз и пнул ком земли, поднятый мотыгой.
— Зачем? — спросил он хриплым гортанным звуком. Символично, что местный инженер выучил это слово первым. Юра просто показал на небо, провёл рукой по дуге, изобразив солнце, а потом ткнул пальцем в землю. Мол, время пройдёт, и тут будет еда. Маск недоверчиво кивнул и ушёл в пещеру работать с камнем. Но всё же он поверил. Следующим утром Юра нашёл его на своём «поле». Тот, не говоря ни слова, втыкал в землю заострённую палку, делал лунку и совал туда горсть дождевых червей, которых собрал у ручья, и закапывал. Он доверился и хотел помочь по-своему, исходя из своей логики: если копают землю — значит, ищут червей. Значит, червей надо добавить. Юра не стал его переубеждать. Пусть помогает как умеет. А вдруг благодаря червям результат и вправду будет лучше.
Когда земля подсохла и перестала липнуть к ногам, наступил день посева. Юра вынес тыкву и постучал по ней пальцем. Зёрна глухо зашуршали внутри. «Ну что, агрономы каменного века, начнём?» — пробормотал он себе под нос. Он пальцем делал в рыхлой земле неглубокую ямку, бросал туда несколько зёрен и аккуратно присыпал. Делал следующую, а Чук и Гек копировали его движения с сосредоточенной важностью. «Прямо шаман какой-то, — подумал он. — Вот тебе, Мать-Земля, подарочки. Только бубна не хватает». Через пару часов три ряда были готовы. Юра отряхнул руки и посмотрел на дело своих рук. Со стороны это выглядело как абсолютная поебень, и в голове закружились нехорошие мысли. А если ничего не взойдёт? А если птицы склюют? Но отступать было поздно. Он обернулся. За его спиной стояло пол племени и все они ждали финала представления. Он поднял пустую тыкву, показал на поле.
— Ждать, — сказал он громко и чётко. — Солнце много. Дождь. Потом… еда из земли.
В его речи были эти странные, рубленые, но понятные фразы. Дети ловили их на лету и повторяли.
— Еда из земля! — прочирикала Кнопка.
Взрослые молчали. Они не верили, а просто фиксировали факт, что Чудак закопал еду. Будем посмотреть. А жизнь между тем шла своим чередом. Весенний ход рыбы, первая зелень… Холодильник начал наполняться свежими запасами. Дети менялись на глазах. Их игры стали сложнее. Они не просто бегали, а играли в «охоту» с чёткими ролями: один — олень, другие — охотники. И они договаривались. Коряво, с ошибками, но договаривались.
— Ты беги туда! Я тут! — командовал один карапуз, тыча пальцем.
— Я не олень! Я волк! — возражал другой.
Язык перестал быть набором команд. Он стал средством спора, фантазии и социальной игры. Кнопка была тут главным двигателем. Она впитывала всё, как губка, и тут же применяла, к месту и не к месту. Услышав, как Юра в сердцах пробурчал «ёбаный насос», она потом весь день ходила и говорила «ёбаный», приделывая это слово ко всему подряд, пока он не заткнул её куском жареной рыбы.
Появление кастрюли и очага расширило гастрономические возможности. Юра приготовил первый суп. По сути, это был бульон с мясом и сушёными грибами, но для племени это было новое чудо. Для Юры же это было нечто большее, чем сумма мяса и воды — вкус, насыщенный и ароматный, по которому он успел соскучиться за кучу лет. И этот вкус послужил толчком. Всё лето он превратил в сплошную экспедицию. Теперь он не охотился, а искал. С корзиной за плечами и Нахалом под ногами он обшаривал каждый луг и каждую опушку. Шиповник, мята, чабрец, дикие яблоки, боярышник, дикий ячмень — Юра собирал всё, что могло добавить вкуса и запаха. Сушил, заваривал, экспериментировал. Сперва один глоток, потом другой — и вот уже женщины перенимают: в супе появляется пряная нотка, в кружке — терпкий настой, а кислые ягоды оттеняют жирное мясо. Мир перестал быть серым: он обрёл вкус и аромат, и это меняло не только еду, но и самих людей.
После одной из вылазок он шёл обратно по лесистому склону, корзина, полная дикого лука и мяты, оттягивала плечо. Нахал, набегавшийся и утомлённый, плелся сзади. И в этот момент тишину разорвал звук, похожий на ломающиеся деревья. Из зарослей молодого орешника, в пятнах света и тени, на поляну вышел мамонтёнок. Подросток, ростом чуть выше Юры, но уже массивный, с приличного размера бивнями и умными, растерянными глазами. Он фыркнул, учуяв их, и сделал неуверенный шаг вперёд.
Сердце Юры замерло. Он сразу сообразил, что там, где молодняк…
«Нахал, ко мне! Тихо!» — едва выдохнул он.
Но было поздно. Из той же чащи, несмотря на свои размеры, бесшумно, как кошка, вышла мать. Её размеры не укладывались в голове. Ноги — как огромные колонны, бивни словно изогнутые копья, а хобот — живой канат. Она замерла, уловив их запах, и огромные тёмные глаза уставились на Юру, оценивая угрозу. Она издала низкий, гортанный звук, от которого по коже побежали мурашки, а в груди заныло. Нахал, забыв об усталости, прижался к его ногам, повизгивая. Юра медленно, не дыша, опустил корзину. Его каменный нож и копьё были детскими игрушками против этой живой крепости. Мысли о глине, посевах и мангале испарились, оставив только древний, животный ужас.
Он вспомнил, как Маск предложил своё решение с рогом для копья. Как Чук и Гек помогали копать яму. Как Кнопка крикнула «Юла!» и предупредила об опасности. Как женщины теперь без слов понимали, куда идти за грибами, и как дети соревновались в меткости, смеясь и толкаясь.
До триумфа было ещё далеко, но в груди разливалась тихая, глубокая уверенность, что он выбрал верный путь. Даже если он бесконечно долог и до «нормальной» жизни ещё столько же лет, сколько до появления настоящего общества. И даже если никто, кроме него, пока не видит всей картины.
Год прошёл. Они не умерли и научились чуть большему, но самое главное — они начали думать по?другому. Речь, инструменты, запасы — всё это лишь следы одного процесса: пробуждения сознания. Тонкий росток, пробивающийся сквозь толщу немоты и инстинктов.
Юра глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение последних месяцев понемногу отпускает. В пещере было тепло — дверь держала холод. Где?то рядом сопел Нахал, а у огня дети повторяли новые слова, спотыкаясь и смеясь.
«Мы идём вперёд, — подумал он. — Медленно. Неуклюже. Но идём, и это главное».
Он откинулся на шкуры, закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовав забытое ощущение покоя. Завтра будет новый день, новые задачи и новые шаги, но он со всем справится…
Глава 21. Становление вождя
Это была первая зима, когда пещера не выла от ветра. Тяжёлый щит из шкур и жердей держал холод на улице. Во всей пещере было тепло, а у костра даже жарко. И этот жар стал новой проблемой. Хряк и его приближённые охотники оккупировали лучшие места, валялись на шкурах целыми днями и тупо жевали вяленое мясо. Они согревались теперь не как все, сбившись в кучу, а по-хозяйски, с примитивным комфортом. Юра видел, как на них косились другие, но дальше взглядов дело не заходило. Авторитет, основанный на силе, никуда не делся — он просто оброс бытовым уютом.
А Юра всё свободное время колдовал в своём закутке, который превратился в полноценную мастерскую. Здесь хранилось всё: семена дикой ржи, сухожильная леска, груда подобранной глины, гладкие плоские камни, связки тонких ивовых прутьев. Зёрна он перебрал ещё осенью, отложив самые крупные. Оставалось только сохранить их до весны. Он сложил семена в пустую тыкву, заткнул отверстие сухим мхом, и казалось, что проблема сохранности решена. С глиной же было намного хуже. Идея лепить из неё посуду была гениальной только на уровне идеи. В реальности не получалось абсолютно ничего. Первые заготовки, слепленные на глаз, разваливались в руках. Он пытался сушить их у огня, но они трескались с противным хрустом. «Блять, ну что я делаю не так? Может, нужно месить как тесто?» — соображал он, засовывая окоченевшие пальцы в холодную липкую массу. Пробовал добавлять мелкий песок, но в итоге получалась какая-то дерьмовая замазка. Чук и Гек, его верные тени, смотрели на это с немым вопросом. Он показывал им, как скатать шар, как из него сделать круг, чтобы потом придать форму чаши. Всё это комментировал односложными фразами, чтобы они запоминали новые слова. Они слушали и повторяли за ним, но и у них получались кривые и хлипкие плошки.
«Обжечь надо», — объяснял он, закапывая их в ещё горящую золу на краю своего отдельного костра, который разжёг для экспериментов. Ждали результата весь вечер. Когда достали, одна была вся в трещинах, а две другие — твёрдыми, но хрупкими, и ломались в руках. Юра швырнул одну об стену в порыве злости, и она разбилась жалобным треском. «Хуйня полная», — прошипел он. Маск, наблюдавший за этим с каменным лицом, на следующий день принёс плоский камень с естественным углублением. Поставил перед Юрой. Тот бросил на него недоуменный взгляд. «Что, мля, миску подарил?» — подумал Юра. А потом до него дошло. Маск уже видел готовую вещь там, где Юра видел только процесс. Это была первая победа первобытного мышления. Маск не копировал — он адаптировал. Юра почувствовал что-то вроде гордости отца, чей сын впервые перегнал его в чём-то простом и важном. Но самое главное было в том, что эту каменную чашку можно было использовать как форму, что ускоряло лепку в разы. С новым энтузиазмом Юра принялся за дело, и уже через час у него было пять глиняных заготовок. Он расставил их по кругу вокруг костра на разных расстояниях, интуитивно понимая: температура — возможно, главный фактор. На следующий день проверка подтвердила догадку: чем дальше от костра стояла заготовка, тем прочнее она была. «Медленный обжиг!» — понял Юра, но радость оказалась недолгой. Через несколько дней он заметил, что прочность чашек неравномерна: одна сторона звонко отзывалась на удар, другая трескалась при лёгком нажатии. «Просто отойти подальше от огня недостаточно», — пришло осознание. Тогда Юра решил попробовать другой способ. Выкопал неглубокую яму, на дно уложил горячие угли, поставил заготовки, а сверху засыпал толстым слоем золы и поддерживал слабое тление всю ночь.
Утром, осторожно раскопав яму, он достал чаши одну за другой. Постучал по стенке — звон был чистым и ровным со всех сторон. Налил в каждую воды, не протекло. Бросил на камни с небольшой высоты — не разбились.
— Вот теперь… готово, — выдохнул он.
Маск, молча наблюдавший за процессом, подошёл, взял чашу, повертел в руках, постучал ногтем. Кивнул, словно молча подтверждая, что крепко. Следующий шаг был — кастрюля. Но где раздобыть форму для неё? Юра осмотрел всё имеющееся в распоряжении, и в итоге проблему с кастрюлями решила тыква. Юра использовал её как форму: вычистил, обмазал изнутри глиной с примесью песка, дал подсохнуть. Затем медленно обжёг в яме, засыпав золой. Органическая основа сгорела, оставив идеальный глиняный сосуд. Первая кастрюля получилась неровной, но прочной, а уже следующие вышли ровнее и толще.
Параллельно Юра затеял другую стройку — очаг. От мяса, которое готовили на камнях в костре, уже сводило скулы. Больше времени уходило на очистку его от золы и мусора, чем на саму еду. Он натаскал с реки плоских широких камней. Выложил их на полу буквой «П», открытой стороной к центру пещеры. Внутрь сложил дрова и развёл огонь. На открытую верхнюю часть буквы водрузил самый большой и плоский булыжник, который смог притащить. Спустя несколько часов, когда камень раскалился, Юра бросил на него тонко нарезанные ломтики мяса. Они зашипели, и по пещере распространился аппетитный аромат жареного мяса. Этот запах поднял на ноги всю пещеру. Даже Хряк оторвался от своей шкуры и подошёл поглядеть на новое изобретение Чудака. Все смотрели, как мясо жарится на чистом камне, разбрызгивая жир. Юра снял первый кусок, обжёг пальцы и торопливо сунул в рот. Он был идеальным — нежным и горячим, да ещё и с корочкой. Причмокнув от восторга губами, отрезал ещё кусок и протянул Кнопке, которая стояла ближе всех, смотря на него круглыми глазами. Она взяла, осторожно откусила, и её лицо расплылось в блаженной гримасе. Это был успех, который все поняли без слов. Уже к вечеру у нового очага столпились все женщины. Без спроса, интуитивно поняв принцип, они начали на нём готовить. Хряк смотрел на это немного растерянно. С одной стороны, вкусно. С другой… Огонь был его, а этот каменный столик вдруг стал общим. Юра наблюдал за этой маленькой революцией, прислонившись к стене, с противоречивыми эмоциями. Он радовался, что построил новый центр притяжения, который был лучше старого. А внутренний циник кричал: «Блять, какой же я дегенерат. В моей первой жизни малолетние китайцы на коленке айфоны делали… А я только спустя несколько лет додумался собрать аналог примитивного мангала».
Поздно вечером, когда смолкли последние разговоры и в пещере воцарилась тишина, к нему подошла одна из женщин. Она молча протянула ему лучший кусок жареной оленины и быстро ушла, не встречаясь глазами. Юра, сидя в темноте, жевал нежное мясо и смотрел на красный отблеск углей на морде спящего Нахала. Зима подходила к концу, а весна с её посевами должна была всё окончательно перевернуть. Юра чувствовал это кожей, и жажда новых экспериментов бурлила в крови.
Весна в этот раз пришла стремительно. Снег сбежал с холмов за неделю, превратив подступы к пещере в топкое месиво. Пока грязь окончательно не высохла, Юра исходил все окрестности вдоль и поперёк, размышляя о лучшем месте для будущего поля. В итоге он выбрал участок рядом с ручьём, где земля показалась самой мягкой. Принёс своё главное зимнее творение — прототип лопаты. Это был плоский заострённый обломок камня, привязанный сухожилиями к длинной крепкой палке. Смотрелось это убого, а работало, как выяснилось, ещё хуже. Первый же удар во влажную землю закончился тем, что «лопата» застряла намертво. Когда Юра дёрнул обратно, древко хрустнуло у самого камня. «Ну конечно, блядь», — выдохнул он, глядя на бесполезную палку в руках. Маска это позабавило. Он стоял рядом, скрестив руки, и его каменное лицо слегка дрогнуло в подобии улыбки. Но Юра не сдавался. Он выбросил «лопату» и взялся за мотыгу — прочный сук с коротким заострённым боковым отростком, на который он по технологии Маска с помощью смолы намертво насадил заточенный рог. Ковырять землю оказалось проще, чем копать. Он рыхлил, а Чук и Гек, поняв принцип, выгребали комья руками. Работа шла мучительно медленно. За день они с парнями «обработали» совсем небольшой участок. За всем этим наблюдало всё племя — их действия не укладывались ни в одну знакомую схему. Не охота, не рыбалка, не сбор, а непонятное копание в земле. Только дети радовались и тыкали пальцами, что-то крича на своём всё более сложном языке.
— Юл копат! — заявила Кнопка, сидя на корточках и наблюдая за его мучениями.
— Да, копать, — согласился он, вытирая пот. — Землю… будить. Для семя.
Она, конечно, не поняла, но слово «семя» запомнила. Маск подошёл как-то раз и пнул ком земли, поднятый мотыгой.
— Зачем? — спросил он хриплым гортанным звуком. Символично, что местный инженер выучил это слово первым. Юра просто показал на небо, провёл рукой по дуге, изобразив солнце, а потом ткнул пальцем в землю. Мол, время пройдёт, и тут будет еда. Маск недоверчиво кивнул и ушёл в пещеру работать с камнем. Но всё же он поверил. Следующим утром Юра нашёл его на своём «поле». Тот, не говоря ни слова, втыкал в землю заострённую палку, делал лунку и совал туда горсть дождевых червей, которых собрал у ручья, и закапывал. Он доверился и хотел помочь по-своему, исходя из своей логики: если копают землю — значит, ищут червей. Значит, червей надо добавить. Юра не стал его переубеждать. Пусть помогает как умеет. А вдруг благодаря червям результат и вправду будет лучше.
Когда земля подсохла и перестала липнуть к ногам, наступил день посева. Юра вынес тыкву и постучал по ней пальцем. Зёрна глухо зашуршали внутри. «Ну что, агрономы каменного века, начнём?» — пробормотал он себе под нос. Он пальцем делал в рыхлой земле неглубокую ямку, бросал туда несколько зёрен и аккуратно присыпал. Делал следующую, а Чук и Гек копировали его движения с сосредоточенной важностью. «Прямо шаман какой-то, — подумал он. — Вот тебе, Мать-Земля, подарочки. Только бубна не хватает». Через пару часов три ряда были готовы. Юра отряхнул руки и посмотрел на дело своих рук. Со стороны это выглядело как абсолютная поебень, и в голове закружились нехорошие мысли. А если ничего не взойдёт? А если птицы склюют? Но отступать было поздно. Он обернулся. За его спиной стояло пол племени и все они ждали финала представления. Он поднял пустую тыкву, показал на поле.
— Ждать, — сказал он громко и чётко. — Солнце много. Дождь. Потом… еда из земли.
В его речи были эти странные, рубленые, но понятные фразы. Дети ловили их на лету и повторяли.
— Еда из земля! — прочирикала Кнопка.
Взрослые молчали. Они не верили, а просто фиксировали факт, что Чудак закопал еду. Будем посмотреть. А жизнь между тем шла своим чередом. Весенний ход рыбы, первая зелень… Холодильник начал наполняться свежими запасами. Дети менялись на глазах. Их игры стали сложнее. Они не просто бегали, а играли в «охоту» с чёткими ролями: один — олень, другие — охотники. И они договаривались. Коряво, с ошибками, но договаривались.
— Ты беги туда! Я тут! — командовал один карапуз, тыча пальцем.
— Я не олень! Я волк! — возражал другой.
Язык перестал быть набором команд. Он стал средством спора, фантазии и социальной игры. Кнопка была тут главным двигателем. Она впитывала всё, как губка, и тут же применяла, к месту и не к месту. Услышав, как Юра в сердцах пробурчал «ёбаный насос», она потом весь день ходила и говорила «ёбаный», приделывая это слово ко всему подряд, пока он не заткнул её куском жареной рыбы.
Появление кастрюли и очага расширило гастрономические возможности. Юра приготовил первый суп. По сути, это был бульон с мясом и сушёными грибами, но для племени это было новое чудо. Для Юры же это было нечто большее, чем сумма мяса и воды — вкус, насыщенный и ароматный, по которому он успел соскучиться за кучу лет. И этот вкус послужил толчком. Всё лето он превратил в сплошную экспедицию. Теперь он не охотился, а искал. С корзиной за плечами и Нахалом под ногами он обшаривал каждый луг и каждую опушку. Шиповник, мята, чабрец, дикие яблоки, боярышник, дикий ячмень — Юра собирал всё, что могло добавить вкуса и запаха. Сушил, заваривал, экспериментировал. Сперва один глоток, потом другой — и вот уже женщины перенимают: в супе появляется пряная нотка, в кружке — терпкий настой, а кислые ягоды оттеняют жирное мясо. Мир перестал быть серым: он обрёл вкус и аромат, и это меняло не только еду, но и самих людей.
После одной из вылазок он шёл обратно по лесистому склону, корзина, полная дикого лука и мяты, оттягивала плечо. Нахал, набегавшийся и утомлённый, плелся сзади. И в этот момент тишину разорвал звук, похожий на ломающиеся деревья. Из зарослей молодого орешника, в пятнах света и тени, на поляну вышел мамонтёнок. Подросток, ростом чуть выше Юры, но уже массивный, с приличного размера бивнями и умными, растерянными глазами. Он фыркнул, учуяв их, и сделал неуверенный шаг вперёд.
Сердце Юры замерло. Он сразу сообразил, что там, где молодняк…
«Нахал, ко мне! Тихо!» — едва выдохнул он.
Но было поздно. Из той же чащи, несмотря на свои размеры, бесшумно, как кошка, вышла мать. Её размеры не укладывались в голове. Ноги — как огромные колонны, бивни словно изогнутые копья, а хобот — живой канат. Она замерла, уловив их запах, и огромные тёмные глаза уставились на Юру, оценивая угрозу. Она издала низкий, гортанный звук, от которого по коже побежали мурашки, а в груди заныло. Нахал, забыв об усталости, прижался к его ногам, повизгивая. Юра медленно, не дыша, опустил корзину. Его каменный нож и копьё были детскими игрушками против этой живой крепости. Мысли о глине, посевах и мангале испарились, оставив только древний, животный ужас.
