И тут ее взгляд упал на его руку. Он сжимал в кулаке какой-то странный, спиралевидный предмет. И от этого предмета, сквозь шок и панику, она почувствовала его. Тот самый холод. Не физический, а душевный. Холод «Камертона». Тот самый, что пропитывал стены подвала их старого дома.
- Нет… - прошептала она. - Это не может быть… «Камертон»?
Вик молча кивнул, затем подтвердил:
- Он пробудился. -Его лицо было мрачным
В глазах Анны что-то надломилось. Весь ее стройный мир, все ее попытки забыть, убежать - все это рухнуло. Проклятие не было похоронено. Оно спало. И теперь оно проснулось и дотянулось до ее сына.
Она не помнила, как достала телефон. Ее пальцы сами набрали номер скорой. Голос, которым она говорила с диспетчером, был ровным, металлическим. Она четко назвала адрес. Она была собранной, потому что знала - это единственное, что она может сделать в мире медицины и логики против того, с чем столкнулась.
Она бросила телефон и снова принялась за Артема, пытаясь удержать его бьющееся тело. Ее руки дрожали, слезы текли по ее щекам.
- Держись, сынок, держись…
Она подняла глаза на Вика. И в этом взгляде было знание, купленное кровью ее семьи. Знание, которое обрекает на отчаяние.
- Теперь он обречен, - тихо сказала она. - Как все, кто прикасался к «Камертону». Твои друзья… мой отец… Он просто… следующая жертва.
Вик молчал. Он смотрел на бьющегося в конвульсиях парня и на женщину, склонившуюся над ним. И впервые за тридцать лет его ледяное сердце сжалось от боли, которая не была связана с ним самим.
Вдали послышался вой сирены. Анна вздрогнула.
- Скорая, - просто сказала она.
Они молча стояли рядом, пока медики выносили Артема на носилках. Он был под капельницей, его лицо скрыто кислородной маской.
Анна металась рядом, отвечая на вопросы врачей: «Не знаю… Нашла его уже таким…». Она лгала, потому что правда была безумием.
Вик наблюдал за этим. Он видел, как Артема грузят в машину, как Анна, бросив на него последний, полный боли и упрека взгляд, садится в свою машину.
Кортеж скорой и иномарка уезжали в ночь. Вик остался один. Он стоял, сжимая в кулаке ключ, и смотрел в пустоту.
И тогда Анна, уже отъезжая, резко остановила машину. Она вышла, ее фигура в свете задних фар была хрупкой и решительной. Она быстрыми шагами подошла к нему. Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд был устремлен куда-то в сторону, будто она говорила с самой ночью.
- Он твой, - выдохнула она, и слова прозвучали тихо, но сокрушительно, как обвал. - Твой сын.
Она развернулась, села в машину и уехала, не оглядываясь.
Виктор Степанов замер. Он не дышал. Мир сузился до точки. Он слышал только гул в ушах и этот ледяной молот, вбитый в самое сердце.
Сын.
Его сын. Тот самый наглый мальчишка, что хотел снести его «Металлист». Тот, кто держал в руках проклятие его прошлого. Его кровь. Его плоть. Ребенок, зачатый в аду. Ребенок, о котором он не знал.
И этот ребенок сейчас умирал в больнице, приговоренный наследием его, Виктора, греха.
Он медленно поднял руку и разжал кулак. Спиралевидный ключ лежал на его ладони. Холод от него был теперь холодом судьбы.
Он поднял голову и посмотрел в ту сторону, где стоял «Горячий Камень». Его лицо, изрезанное шрамами, стало похоже на старую, потрескавшуюся фреску, на которой проступила решимость.
Он тихо произнес сам себе, как клятву, перечеркивающую все его прежние обеты забвения:
- Я знаю, что нужно сделать.
...1992
Дача погрузилась в тяжкое, гнетущее молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием её обитателей и тихими, почти бессознательными всхлипами Ани. Воздух был густым, спёртым, будто заряженным электричеством перед грозой, хотя источником этой энергии был отнюдь не шторм надвигающийся снаружи, а объект, лежавший на грубом деревянном ящике посреди комнаты - чёрный, шипастый футляр. Он не издавал звуков, но от него исходила плотная, почти осязаемая вибрация, наполнявшая пространство тревожным ожиданием. Казалось, сама материя мира вокруг него истончалась и искривлялась.
Вик стоял у заколоченного окна, глядя в щель между гнилых досок на погружённый во тьму лес. Его спина была напряжена, плечи - каменными глыбами. Внутри него бушевала буря из стыда, страха и ярости. Он привёл своих друзей в эту ловушку. Он, лидер, позволил жажде лёгких денег и давлению «братвы» ослепить себя. Теперь они были не просто грабителями, похитившими девочку. Они были хранителями некоего древнего, непонятного и явно враждебного существа, запертого в этом футляре. Мысли путались, не находя выхода. Что делать? Вернуть Камертон? Но как? Куда? Бросить его? Но что, если это лишь усугубит ситуацию? А Аня? Отпустить её - значит подписать себе смертный приговор от рук Орлова. Оставить - значит окончательно переступить черту.
Серый сидел на полу, прислонившись к стене. Его мощное тело, обычно излучавшее уверенную силу, сейчас выглядело сломленным. Он смотрел в пустоту, его кулаки бессильно лежали на коленях. Даже его примитивная, прямолинейная натура ощущала тяжесть совершённого и необъяснимость происходящего.
Костлявый метался по комнате, как раненый зверь в клетке. Его длинные конечности двигались резко, угловато. Он что-то бормотал себе под нос, обрывки фраз, ругательств, молитв.
- Надо бежать… Надо просто бросить всё и бежать… - его голос срывался на шепот. - Пока не поздно…
Лис, напротив, был неподвижен. Он сидел на корточках перед ящиком, не сводя глаз с футляра. Его лицо было бледным, но в глазах горел не страх, а лихорадочный, одержимый интерес. Он пытался понять, анализировать, найти закономерность. Его пальцы дрожали, но он мысленно фиксировал каждую деталь - форму шипов, едва уловимые изменения в свечении или вибрации.
- Не трогай его, - сипло проговорил Вик, не оборачиваясь. Он чувствовал напряжённое внимание Лиса, словно кожей.
- Надо понять, Вик, - возразил Лис, не отводя взгляда. - Он реагирует. На что-то реагирует. Может, на наше состояние… на эмоции…
- Я сказал, не трогай! - голос Вика прозвучал как удар хлыста.
В этот момент тишину снаружи разорвал грубый, не скрываемый никем звук. Сначала - рёв мотора, приближающегося по грунтовой дороге. Потом - скрежет тормозов, прямо у дома. Хлопки дверей. Тяжёлые, уверенные шаги по скрипучим ступеням крыльца.
Сердце Вика упало, превратившись в комок льда. Ещё не кончилось. Не могло кончиться так просто.
Дверь с грохотом распахнулась, от удара отскочив и ударившись о стену. На пороге, залитый сзади светом фар его «Волги», возникла массивная, тучная фигура Цемента. Его силуэт казался огромным, заполняющим собой весь проём. За его широкой спиной теснились четверо крепких, поджарых парней с каменными, не выражающими ничего лицами. Головорезы. Солдаты. В их позах читалась готовность к действию, руки были наготове, взгляды - холодные, сканирующие.
Цемент не спеша обвёл комнату своим свиным, пронзительным взглядом. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, скользнули по бледным, испуганным лицам ребят, задержались на привязанной к стулу Ане, на её заплаканном, но полном скрытого достоинства лице, и, наконец, упёрлись в чёрный футляр на ящике. На его губах играла едва заметная, самодовольная улыбка. Ни тени удивления, ни капли беспокойства. Лишь холодная, деловая оценка ситуации, которая, казалось, полностью его устраивала.
- Ну что, братва, - его сиплый, пропитанный дымом и алкоголем голос прозвучал на удивление приветливо, словно он зашёл на дружеские посиделки к старым приятелям. - Я вижу, вы тут обустроились. Уютненько. Тихо. - Он сделал шаг вперёд, его ботинок громко стукнул по грязным половицам. Четверо его людей бесшумно вошли следом, растянувшись вдоль стены, блокируя выход. - Я же говорил - не переживайте. Цемент всё порешает. Все вопросы улажу. Вот и приехал. Забрать свой товар. И девочку, конечно, - он кивнул в сторону Ани, и в его голосе вдруг прозвучали фальшивые, отеческие нотки. - Нехорошо получилось, пацанвы. Папину дочку, такую невинную, в такую переделку втянули. Надо исправлять.
Он протянул свою толстую, короткопалую руку, унизанную перстнями, в сторону футляра. Жест был властным и не терпящим возражений.
- Где мой камертон? - спросил он просто, и в его тоне не было вопроса. Был приказ.
В этот миг, короткий, как вспышка молнии, сознание Вика пронзила ледяная догадка. Она была настолько чудовищной и очевидной одновременно, что на секунду перехватило дыхание. Он посмотрел на Аню. Их взгляды встретились. И в её широких, полных ужаса глазах он прочёл то же самое понимание, ту же самую леденящую душу истину.
Слишком всё было гладко. Слишком спокоен был Цемент. Он видел их состояние - перепуганных, затравленных, сидящих на пороховой бочке. Он видел привязанную заложницу. И вместо того, чтобы прийти в ярость, потребовать отчёта, попытаться хоть как-то разобраться в ситуации, он вёл себя так, будто всё идёт по плану. Его плану.
Он приехал не спасать ситуацию. Не выручать их. Он приехал зачищать. Забрать артефакт, ради которого всё и затевалось, и убрать всех свидетелей. Всех. И банду - этих наивных пацанов с пустыря, которые отработали своё. И заложницу - дочь Орлова. Чтобы когда Матвей Орлов хватится дочери, он нашёл бы лишь трупы виноватых - мёртвых похитителей и свою бедную, убитую дочь. И ничто - ни единая зацепка, ни один выживший свидетель - не связывало бы это дело с ним, Цементом. Он выходил сухим из воды. Он получал свой артефакт, избавлялся от ненадёжных исполнителей и снимал с себя всякую ответственность перед разъярённым отцом. Идеальный ход.
Эта мысль, чудовищная в своей циничной расчётливости, на мгновение парализовала Вика. Он смотрел на ухмыляющееся лицо авторитета, на его протянутую руку, и видел за этим не человека, а хладнокровного палача, пришедшего привести в исполнение их общий смертный приговор.
- Он… он на столе, - хрипло, срывающимся голосом проговорил Костлявый, не в силах выдержать тяжёлый, давящий взгляд Цемента и его людей.
Цемент кивком распорядился одному из своих головорезов - самому крупному, с шрамом через бровь. Тот, стараясь не смотреть по сторонам, быстрыми, уверенными шагами направился к ящику, где лежал чёрный футляр. Его рука, большая и мозолистая, уверенно потянулась к нему.
И в этот самый миг воздух в комнате снова затрепетал.
Сначала это был едва уловимый звук, похожий на звенящий гул высоковольтных проводов. Потом он нарастал, становился плотнее, физически ощутимым. Стёкла в уцелевших оконных рамах задребезжали. Пыль на полу зашевелилась, собравшись в странные, вихрящиеся узоры. Чёрный футляр словно вздохнул - его шипастая поверхность на мгновение показалась живой, пульсирующей.
Парень Цемента, уже почти коснувшийся футляра, вдруг замер. Его пальцы, находившиеся в сантиметре от холодного металла, неестественно дёрнулись, затем начали медленно, с противным, сухим хрустом, выкручиваться в обратную сторону. Он не закричал сразу - на его лице сначала отразилось лишь глубочайшее недоумение, будто он не понимал, что происходит с его собственным телом. Потом хруст стал громче, превратившись в отчётливый звук ломаемых костей. Его запястье выгнулось под невозможным углом, затем локоть, плечо. Тело его начало изгибаться, скручиваться, будто невидимый великан играл им, как тряпичной куклой. Только тогда из его горла вырвался короткий, захлёбывающийся вопль, мгновенно оборвавшийся, когда его шея с треском повернулась на 180 градусов. Его тело, уже бесформенное и перекошенное, с размаху шлёпнулось на пол, издав влажный, отвратительный звук.
В комнате на секунду воцарилась шоковая тишина, нарушаемая лишь нарастающим, теперь уже яростным гулом, исходящим от Камертона. Затем всё завертелось с калейдоскопической, кошмарной скоростью.
Второй головорез, стоявший ближе всех к своему павшему товарищу, с диким, животным воплем выхватил из-за пояса пистолет. Но прежде чем он успел направить его хоть на кого-то, ствол в его руке вдруг покраснел, затем побелел и начал плавиться, как свеча. Раскалённый металл зашипел, впиваясь в его ладонь и пальцы, пахнув палёной плотью. Он закричал, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя эту жидкую сталь, но та, словно живая, обвивала его руку, поднимаясь выше, к лицу. В тот же миг его собственная тень на стене позади него - чёткая и резкая в свете фар из-за двери - ожила. Она оторвалась от поверхности, сгустилась, обрела плотность и сомкнула свои длинные, чёрные, безликие пальцы вокруг его горла. Его крики превратились в хриплое, пузырящееся бульканье. Он упал на колени, царапая собственную шею, пытаясь оторвать то, что не было материей, но душило его с нечеловеческой силой.
Третий охранник, видя это, остолбенел. Его лицо исказилось маской абсолютного, парализующего ужаса. Из его открытого рта не вышло ни звука, лишь тонкая струйка слюны потекла по подбородку. Вдруг его тело затряслось в неконтролируемых, яростных конвульсиях. Он забился на месте, его конечности дёргались и выкручивались, голова с силой билась об пол. Изо рта пошла пена, сначала белая, потом с кровавыми прожилками. Его глаза закатились, оставив лишь белки, и через несколько секунд его тело обмякло, затихло, лишь изредка вздрагивая в посмертных спазмах.
Четвёртый, самый молодой из них, с перекошенным от паники лицом, вытащил из ножен длинный, зловещий финский нож. Но вместо того чтобы броситься на невидимого врага, он с диким, пронзительным криком, в котором смешались ужас и какое-то непостижимое исступление, вонзил его себе в живот. Он не остановился на одном ударе. С рычанием и рёвом, заливаясь кровью, он наносил удар за ударом, словно пытался вырезать из себя того демона, что вселился в него. Наконец, его силы оставили его, и он рухнул рядом со своими товарищами, обагряя пол тёмной, липкой лужей.
Всё это произошло за какие-то двадцать-тридцать секунд. Четверо крепких, вооружённых мужчин были уничтожены силой, которую нельзя было ни увидеть, ни понять, ни остановить. Их смерть была не просто смертью - это была изощрённая, театрализованная казнь, демонстрация абсолютной, безразличной мощи.
Цемент наблюдал за всем этим, не сдвинувшись с места. Его самодовольная ухмылка слетела с лица, сменившись сначала выражением глубочайшего изумления, а затем - животного, примитивного страха. Он, человек, построивший свою жизнь на расчёте, жестокости и понимании человеческой природы, столкнулся с чем-то, что не укладывалось ни в какие его рамки. Его маленькие глазки вылезли из орбит, следя за тем, как его люди умирают жуткими, необъяснимыми смертями. Он видел, как плавится сталь, как тень душит человека, как тела ломаются и крушат себя сами. Это была не перестрелка, не драка - это было нечто сродни стихийному бедствию, но направляемому неким разумом.
Его расчётливость, его врождённое трусливое самосохранение сработали мгновенно. Ни тени сожаления о погибших подельниках. Ни капли мысли о том, чтобы попытаться забрать Камертон или помочь своим. Единственной мыслью, яркой и чёткой, было: «Убраться отсюда. Немедленно».
Он даже не взглянул на Вика и его ребят. Он не посмотрел на Аню. Его взгляд на секунду задержался на чёрном футляре, который теперь словно излучал зловещее возмездие, и в его глазах читался уже не страх, а нечто большее - первобытный ужас перед непостижимым.
- Нет… - прошептала она. - Это не может быть… «Камертон»?
Вик молча кивнул, затем подтвердил:
- Он пробудился. -Его лицо было мрачным
В глазах Анны что-то надломилось. Весь ее стройный мир, все ее попытки забыть, убежать - все это рухнуло. Проклятие не было похоронено. Оно спало. И теперь оно проснулось и дотянулось до ее сына.
Она не помнила, как достала телефон. Ее пальцы сами набрали номер скорой. Голос, которым она говорила с диспетчером, был ровным, металлическим. Она четко назвала адрес. Она была собранной, потому что знала - это единственное, что она может сделать в мире медицины и логики против того, с чем столкнулась.
Она бросила телефон и снова принялась за Артема, пытаясь удержать его бьющееся тело. Ее руки дрожали, слезы текли по ее щекам.
- Держись, сынок, держись…
Она подняла глаза на Вика. И в этом взгляде было знание, купленное кровью ее семьи. Знание, которое обрекает на отчаяние.
- Теперь он обречен, - тихо сказала она. - Как все, кто прикасался к «Камертону». Твои друзья… мой отец… Он просто… следующая жертва.
Вик молчал. Он смотрел на бьющегося в конвульсиях парня и на женщину, склонившуюся над ним. И впервые за тридцать лет его ледяное сердце сжалось от боли, которая не была связана с ним самим.
Вдали послышался вой сирены. Анна вздрогнула.
- Скорая, - просто сказала она.
Они молча стояли рядом, пока медики выносили Артема на носилках. Он был под капельницей, его лицо скрыто кислородной маской.
Анна металась рядом, отвечая на вопросы врачей: «Не знаю… Нашла его уже таким…». Она лгала, потому что правда была безумием.
Вик наблюдал за этим. Он видел, как Артема грузят в машину, как Анна, бросив на него последний, полный боли и упрека взгляд, садится в свою машину.
Кортеж скорой и иномарка уезжали в ночь. Вик остался один. Он стоял, сжимая в кулаке ключ, и смотрел в пустоту.
И тогда Анна, уже отъезжая, резко остановила машину. Она вышла, ее фигура в свете задних фар была хрупкой и решительной. Она быстрыми шагами подошла к нему. Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд был устремлен куда-то в сторону, будто она говорила с самой ночью.
- Он твой, - выдохнула она, и слова прозвучали тихо, но сокрушительно, как обвал. - Твой сын.
Она развернулась, села в машину и уехала, не оглядываясь.
Виктор Степанов замер. Он не дышал. Мир сузился до точки. Он слышал только гул в ушах и этот ледяной молот, вбитый в самое сердце.
Сын.
Его сын. Тот самый наглый мальчишка, что хотел снести его «Металлист». Тот, кто держал в руках проклятие его прошлого. Его кровь. Его плоть. Ребенок, зачатый в аду. Ребенок, о котором он не знал.
И этот ребенок сейчас умирал в больнице, приговоренный наследием его, Виктора, греха.
Он медленно поднял руку и разжал кулак. Спиралевидный ключ лежал на его ладони. Холод от него был теперь холодом судьбы.
Он поднял голову и посмотрел в ту сторону, где стоял «Горячий Камень». Его лицо, изрезанное шрамами, стало похоже на старую, потрескавшуюся фреску, на которой проступила решимость.
Он тихо произнес сам себе, как клятву, перечеркивающую все его прежние обеты забвения:
- Я знаю, что нужно сделать.
...1992
Дача погрузилась в тяжкое, гнетущее молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием её обитателей и тихими, почти бессознательными всхлипами Ани. Воздух был густым, спёртым, будто заряженным электричеством перед грозой, хотя источником этой энергии был отнюдь не шторм надвигающийся снаружи, а объект, лежавший на грубом деревянном ящике посреди комнаты - чёрный, шипастый футляр. Он не издавал звуков, но от него исходила плотная, почти осязаемая вибрация, наполнявшая пространство тревожным ожиданием. Казалось, сама материя мира вокруг него истончалась и искривлялась.
Вик стоял у заколоченного окна, глядя в щель между гнилых досок на погружённый во тьму лес. Его спина была напряжена, плечи - каменными глыбами. Внутри него бушевала буря из стыда, страха и ярости. Он привёл своих друзей в эту ловушку. Он, лидер, позволил жажде лёгких денег и давлению «братвы» ослепить себя. Теперь они были не просто грабителями, похитившими девочку. Они были хранителями некоего древнего, непонятного и явно враждебного существа, запертого в этом футляре. Мысли путались, не находя выхода. Что делать? Вернуть Камертон? Но как? Куда? Бросить его? Но что, если это лишь усугубит ситуацию? А Аня? Отпустить её - значит подписать себе смертный приговор от рук Орлова. Оставить - значит окончательно переступить черту.
Серый сидел на полу, прислонившись к стене. Его мощное тело, обычно излучавшее уверенную силу, сейчас выглядело сломленным. Он смотрел в пустоту, его кулаки бессильно лежали на коленях. Даже его примитивная, прямолинейная натура ощущала тяжесть совершённого и необъяснимость происходящего.
Костлявый метался по комнате, как раненый зверь в клетке. Его длинные конечности двигались резко, угловато. Он что-то бормотал себе под нос, обрывки фраз, ругательств, молитв.
- Надо бежать… Надо просто бросить всё и бежать… - его голос срывался на шепот. - Пока не поздно…
Лис, напротив, был неподвижен. Он сидел на корточках перед ящиком, не сводя глаз с футляра. Его лицо было бледным, но в глазах горел не страх, а лихорадочный, одержимый интерес. Он пытался понять, анализировать, найти закономерность. Его пальцы дрожали, но он мысленно фиксировал каждую деталь - форму шипов, едва уловимые изменения в свечении или вибрации.
- Не трогай его, - сипло проговорил Вик, не оборачиваясь. Он чувствовал напряжённое внимание Лиса, словно кожей.
- Надо понять, Вик, - возразил Лис, не отводя взгляда. - Он реагирует. На что-то реагирует. Может, на наше состояние… на эмоции…
- Я сказал, не трогай! - голос Вика прозвучал как удар хлыста.
В этот момент тишину снаружи разорвал грубый, не скрываемый никем звук. Сначала - рёв мотора, приближающегося по грунтовой дороге. Потом - скрежет тормозов, прямо у дома. Хлопки дверей. Тяжёлые, уверенные шаги по скрипучим ступеням крыльца.
Сердце Вика упало, превратившись в комок льда. Ещё не кончилось. Не могло кончиться так просто.
Дверь с грохотом распахнулась, от удара отскочив и ударившись о стену. На пороге, залитый сзади светом фар его «Волги», возникла массивная, тучная фигура Цемента. Его силуэт казался огромным, заполняющим собой весь проём. За его широкой спиной теснились четверо крепких, поджарых парней с каменными, не выражающими ничего лицами. Головорезы. Солдаты. В их позах читалась готовность к действию, руки были наготове, взгляды - холодные, сканирующие.
Цемент не спеша обвёл комнату своим свиным, пронзительным взглядом. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, скользнули по бледным, испуганным лицам ребят, задержались на привязанной к стулу Ане, на её заплаканном, но полном скрытого достоинства лице, и, наконец, упёрлись в чёрный футляр на ящике. На его губах играла едва заметная, самодовольная улыбка. Ни тени удивления, ни капли беспокойства. Лишь холодная, деловая оценка ситуации, которая, казалось, полностью его устраивала.
- Ну что, братва, - его сиплый, пропитанный дымом и алкоголем голос прозвучал на удивление приветливо, словно он зашёл на дружеские посиделки к старым приятелям. - Я вижу, вы тут обустроились. Уютненько. Тихо. - Он сделал шаг вперёд, его ботинок громко стукнул по грязным половицам. Четверо его людей бесшумно вошли следом, растянувшись вдоль стены, блокируя выход. - Я же говорил - не переживайте. Цемент всё порешает. Все вопросы улажу. Вот и приехал. Забрать свой товар. И девочку, конечно, - он кивнул в сторону Ани, и в его голосе вдруг прозвучали фальшивые, отеческие нотки. - Нехорошо получилось, пацанвы. Папину дочку, такую невинную, в такую переделку втянули. Надо исправлять.
Он протянул свою толстую, короткопалую руку, унизанную перстнями, в сторону футляра. Жест был властным и не терпящим возражений.
- Где мой камертон? - спросил он просто, и в его тоне не было вопроса. Был приказ.
В этот миг, короткий, как вспышка молнии, сознание Вика пронзила ледяная догадка. Она была настолько чудовищной и очевидной одновременно, что на секунду перехватило дыхание. Он посмотрел на Аню. Их взгляды встретились. И в её широких, полных ужаса глазах он прочёл то же самое понимание, ту же самую леденящую душу истину.
Слишком всё было гладко. Слишком спокоен был Цемент. Он видел их состояние - перепуганных, затравленных, сидящих на пороховой бочке. Он видел привязанную заложницу. И вместо того, чтобы прийти в ярость, потребовать отчёта, попытаться хоть как-то разобраться в ситуации, он вёл себя так, будто всё идёт по плану. Его плану.
Он приехал не спасать ситуацию. Не выручать их. Он приехал зачищать. Забрать артефакт, ради которого всё и затевалось, и убрать всех свидетелей. Всех. И банду - этих наивных пацанов с пустыря, которые отработали своё. И заложницу - дочь Орлова. Чтобы когда Матвей Орлов хватится дочери, он нашёл бы лишь трупы виноватых - мёртвых похитителей и свою бедную, убитую дочь. И ничто - ни единая зацепка, ни один выживший свидетель - не связывало бы это дело с ним, Цементом. Он выходил сухим из воды. Он получал свой артефакт, избавлялся от ненадёжных исполнителей и снимал с себя всякую ответственность перед разъярённым отцом. Идеальный ход.
Эта мысль, чудовищная в своей циничной расчётливости, на мгновение парализовала Вика. Он смотрел на ухмыляющееся лицо авторитета, на его протянутую руку, и видел за этим не человека, а хладнокровного палача, пришедшего привести в исполнение их общий смертный приговор.
- Он… он на столе, - хрипло, срывающимся голосом проговорил Костлявый, не в силах выдержать тяжёлый, давящий взгляд Цемента и его людей.
Цемент кивком распорядился одному из своих головорезов - самому крупному, с шрамом через бровь. Тот, стараясь не смотреть по сторонам, быстрыми, уверенными шагами направился к ящику, где лежал чёрный футляр. Его рука, большая и мозолистая, уверенно потянулась к нему.
И в этот самый миг воздух в комнате снова затрепетал.
Сначала это был едва уловимый звук, похожий на звенящий гул высоковольтных проводов. Потом он нарастал, становился плотнее, физически ощутимым. Стёкла в уцелевших оконных рамах задребезжали. Пыль на полу зашевелилась, собравшись в странные, вихрящиеся узоры. Чёрный футляр словно вздохнул - его шипастая поверхность на мгновение показалась живой, пульсирующей.
Парень Цемента, уже почти коснувшийся футляра, вдруг замер. Его пальцы, находившиеся в сантиметре от холодного металла, неестественно дёрнулись, затем начали медленно, с противным, сухим хрустом, выкручиваться в обратную сторону. Он не закричал сразу - на его лице сначала отразилось лишь глубочайшее недоумение, будто он не понимал, что происходит с его собственным телом. Потом хруст стал громче, превратившись в отчётливый звук ломаемых костей. Его запястье выгнулось под невозможным углом, затем локоть, плечо. Тело его начало изгибаться, скручиваться, будто невидимый великан играл им, как тряпичной куклой. Только тогда из его горла вырвался короткий, захлёбывающийся вопль, мгновенно оборвавшийся, когда его шея с треском повернулась на 180 градусов. Его тело, уже бесформенное и перекошенное, с размаху шлёпнулось на пол, издав влажный, отвратительный звук.
В комнате на секунду воцарилась шоковая тишина, нарушаемая лишь нарастающим, теперь уже яростным гулом, исходящим от Камертона. Затем всё завертелось с калейдоскопической, кошмарной скоростью.
Второй головорез, стоявший ближе всех к своему павшему товарищу, с диким, животным воплем выхватил из-за пояса пистолет. Но прежде чем он успел направить его хоть на кого-то, ствол в его руке вдруг покраснел, затем побелел и начал плавиться, как свеча. Раскалённый металл зашипел, впиваясь в его ладонь и пальцы, пахнув палёной плотью. Он закричал, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя эту жидкую сталь, но та, словно живая, обвивала его руку, поднимаясь выше, к лицу. В тот же миг его собственная тень на стене позади него - чёткая и резкая в свете фар из-за двери - ожила. Она оторвалась от поверхности, сгустилась, обрела плотность и сомкнула свои длинные, чёрные, безликие пальцы вокруг его горла. Его крики превратились в хриплое, пузырящееся бульканье. Он упал на колени, царапая собственную шею, пытаясь оторвать то, что не было материей, но душило его с нечеловеческой силой.
Третий охранник, видя это, остолбенел. Его лицо исказилось маской абсолютного, парализующего ужаса. Из его открытого рта не вышло ни звука, лишь тонкая струйка слюны потекла по подбородку. Вдруг его тело затряслось в неконтролируемых, яростных конвульсиях. Он забился на месте, его конечности дёргались и выкручивались, голова с силой билась об пол. Изо рта пошла пена, сначала белая, потом с кровавыми прожилками. Его глаза закатились, оставив лишь белки, и через несколько секунд его тело обмякло, затихло, лишь изредка вздрагивая в посмертных спазмах.
Четвёртый, самый молодой из них, с перекошенным от паники лицом, вытащил из ножен длинный, зловещий финский нож. Но вместо того чтобы броситься на невидимого врага, он с диким, пронзительным криком, в котором смешались ужас и какое-то непостижимое исступление, вонзил его себе в живот. Он не остановился на одном ударе. С рычанием и рёвом, заливаясь кровью, он наносил удар за ударом, словно пытался вырезать из себя того демона, что вселился в него. Наконец, его силы оставили его, и он рухнул рядом со своими товарищами, обагряя пол тёмной, липкой лужей.
Всё это произошло за какие-то двадцать-тридцать секунд. Четверо крепких, вооружённых мужчин были уничтожены силой, которую нельзя было ни увидеть, ни понять, ни остановить. Их смерть была не просто смертью - это была изощрённая, театрализованная казнь, демонстрация абсолютной, безразличной мощи.
Цемент наблюдал за всем этим, не сдвинувшись с места. Его самодовольная ухмылка слетела с лица, сменившись сначала выражением глубочайшего изумления, а затем - животного, примитивного страха. Он, человек, построивший свою жизнь на расчёте, жестокости и понимании человеческой природы, столкнулся с чем-то, что не укладывалось ни в какие его рамки. Его маленькие глазки вылезли из орбит, следя за тем, как его люди умирают жуткими, необъяснимыми смертями. Он видел, как плавится сталь, как тень душит человека, как тела ломаются и крушат себя сами. Это была не перестрелка, не драка - это было нечто сродни стихийному бедствию, но направляемому неким разумом.
Его расчётливость, его врождённое трусливое самосохранение сработали мгновенно. Ни тени сожаления о погибших подельниках. Ни капли мысли о том, чтобы попытаться забрать Камертон или помочь своим. Единственной мыслью, яркой и чёткой, было: «Убраться отсюда. Немедленно».
Он даже не взглянул на Вика и его ребят. Он не посмотрел на Аню. Его взгляд на секунду задержался на чёрном футляре, который теперь словно излучал зловещее возмездие, и в его глазах читался уже не страх, а нечто большее - первобытный ужас перед непостижимым.
