Малой.
Его товарищ. Вор и трус, обладавший обостренным, почти животным чутьем на опасность. Чутьем, которое в итоге не спасло его, а лишь сделало его страх самым чистым, самым громким сигналом для «Камертона». Он не погиб в ярости, как Серый, и не был поглощен знанием, как Лис. Он просто испугался. Сильнее всех. И за это был превращен в вечный памятник своему же собственному ужасу.
Вик стоял, глядя на это соленое изваяние, и внутри него что-то сжималось. Это была не просто боль утраты. Это было понимание, что каждый из них нес в себе семя своей собственной гибели. Серый - свою ярость. Лис - свою жажду знаний. Малой - свой страх. И «Камертон» лишь дал этим семенам прорасти в самых уродливых формах.
Он протянул руку, желая коснуться холодной, соленой поверхности, стереть этот белый налет с лица друга. Но остановился в сантиметре. Он боялся. Боялся, что прикосновение оживит тот самый страх, что скрыт внутри статуи. Боялся, что соль осыплется, и он увидит не окаменелость, а все еще живое, вечно страдающее лицо Малого.
Он уже хотел отойти, продолжить свой путь через этот ледяной ад, как статуя Малого пошевелилась.
Это было почти незаметно. Легкий, сухой хруст, словно ломался кристалл соли. Голова изваяния медленно, с скрежетом, повернулась. Белые, слепые глазницы уставились прямо на Вика.
И тогда он услышал голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в его сознании, тихий, прерывистый, полный той самой паники, что запечатлена в позе статуи.
Вик… - прошептал голос в его голове. - Это ты?
Вик застыл, не в силах пошевелиться. Голос Малого был таким же, каким он его помнил - немного визгливым, всегда на грани истерики.
Беги, Вик… - голос звучал настойчивее. - Пока не поздно… Беги, как я… Смотри…
Статуя медленно, с тем же ужасающим скрипом, подняла руку и указала пальцем вглубь Сада, в одну из бесчисленных аллей.
Там… выход… Видишь? Свет…
Вик посмотрел в указанном направлении. И в самом деле, в далекой перспективе, между рядами замерзших в агонии тел, мерцал слабый, теплый, золотистый свет. Он был так не похож на больной, желтый свет усадьбы и ледяное сияние этого места. Он выглядел как свет из окна родного дома в холодную, ненастную ночь. Он обещал тепло, покой, безопасность.
Они все хотели бороться… - голос Малого в его голове стал жалобным, плачущим. - Серый… хотел все сломать… Лис… все понять… А я… я просто хотел убежать… И знаешь что? Мой путь был самым верным…
Соблазн был невероятно сильным. Давящая атмосфера Сада, эти безмолвные крики тысяч заточённых душ, леденящая пустота - все это толкало его к тому единственному выходу, что ему показывали. Бегство. Простой, чистый, животный инстинкт. Бросить все. Оставить позади усадьбу, «Камертон», сына, вину, прошлое. Просто повернуться и побежать навстречу этому свету.
Здесь не больно… - убеждал его голос Малого, и теперь в нем слышались сладкие, гипнотические нотки. - Здесь тихо… Здесь нет страха… потому что ты и есть страх… Стань одним из нас, Вик… Остановись… Отдохни…
Вик почувствовал, как его ноги сами собой поворачиваются в сторону золотистого света. Его воля, закаленная в предыдущих испытаниях, начала таять, как соль на языке. Он устал. Он был измучен до предела. Мысль о том, чтобы все это прекратить, сдаться, стать просто еще одним немым криком в этой коллекции, была до невозможного притягательной.
Он видел себя со стороны - еще одна статуя в этом саду. Застывшая в позе вечного сторожа, с обрезом в окаменевшей руке, с лицом, обращенным к призрачному выходу, которого он так и не достиг. Разве это не закономерный конец? Разве не этого он заслуживал? Вечного дозора в аду собственного изготовления?
Он сделал шаг. Потом другой. Золотистый свет становился ближе, он казался таким теплым, таким реальным…
И в этот миг его взгляд упал на свою руку, сжимающую приклад обреза. Он увидел грубую кожу, шрамы, мозоли. Руку рабочего. Руку сторожа. Руку, которая тридцать лет охраняла чужое барахло, потому что у нее не было ничего своего. Руку, которая так и не поднялась, чтобы обнять сына.
Сын. Артем.
Образ его бледного, испуганного лица в гараже, как удар тока, пронзил мозг. Он не имел права на покой. Он не имел права на бегство. Его дозор еще не был окончен.
С невероятным усилием, словно отрывая ноги от липкого, смолистого дна, Вик остановился. Он с силой, до боли, впился пальцами в деревянный приклад, чувствуя, как знакомые шероховатости возвращают его к реальности. Он медленно, преодолевая могучую силу, тянувшую его к ложному свету, повернул голову и снова посмотрел на статую Малого.
- Нет, - сказал он вслух.
Его голос прозвучал в давящей тишине Сада оглушительно громко, как выстрел. Словно хрустальный колокол, оно разбило гипнотический шепот в его голове.
- Я не побегу, - продолжил Вик, и с каждым словом его голос становился тверже. Он говорил не статуе. Он говорил самому себе. «Камертону». Всей этой прогнившей насквозь усадьбе. - Я не стану твоим трофеем. Я не стану страхом.
Глупец! - голос Малого в его сознании взвизгнул, потеряв всякую слащавость, в нем зазвучали злоба и отчаяние. Умрешь! Сгоришь! Как они все!
- Возможно, - холодно ответил Вик. - Но я умру, идя вперед. А не убегая.
Он развернулся спиной к золотистому свету. И в тот же миг свет погас. Исчез. На его месте зияла еще одна темная, безысходная аллея, уставленная новыми соляными изваяниями. Это была иллюзия. Приманка. И он ее отверг.
Вокруг него что-то произошло. Давящая тишина Сада взорвалась. Со всех сторон послышался треск. Тысячи, миллионы трескающих кристаллов. Статуи вокруг него начали трескаться. Белый соляной налет осыпался с них, как скорлупа, обнажая то, что было внутри.
А внутри не было пустоты. Внутри был сам страх. Темный, жидкий, текучий ужас, который вырывался наружу, принимая формы кошмаров, персональных для каждой души. Из одной статуи вырвался клубок шипящих змей, из другой - пламя, которое не жгло, а замораживало, из третьей - тени с клыками и когтями. Весь накопленный, спрессованный страх Сада выплеснулся наружу, обрушился на него, как лавина.
Ад предлагал ему самый простой выход - бегство. И, получив отказ, показывал свое истинное лицо - лицо чистого, неконтролируемого кошмара.
Вик не сдвинулся с места. Он стоял, сжимая обрез, и смотрел на наступающую стену ужаса. Его лицо было каменным. Внутри него не было ни страха, ни ярости, ни отчаяния. Была лишь пустота. Та самая пустота, которую он так долго культивировал в себе. Пустота сторожа, который видит угрозу, но не позволяет ей проникнуть внутрь.
Он не стал стрелять. Не стал кричать. Он просто пошел. Вперед. Сквозь эту бушующую стихию страха.
Тени с клыками бросались на него, но их когти проходили сквозь него, не оставляя ран, лишь леденящий холод. Огненные языки лизали его одежду, но не поджигали ее, а покрывали инеем. Змеи обвивались вокруг его ног, но не кусали, а превращались в пыль от одного его прикосновения.
Он был невосприимчив. Он прошел через ярость, через знание, и теперь проходил через страх. И он понял главное правило «Камертона»: он питался тем, что ты ему отдавал. Если ты не отдаешь ему своих эмоций, он бессилен против тебя. Он может показывать кошмары, пугать, давить, но не может тебя уничтожить, если ты сам не предоставишь ему оружие - свой собственный ужас.
Он шел сквозь ад, и ад расступался перед ним. Соляные статуи, источающие кошмары, трескались и рассыпались в прах, не в силах выдержать его безразличия. Стена страха таяла, как мираж.
Он не знал, сколько времени прошел, бороздя этот бесконечный сад. Но в один момент кошмары стихли. Тени рассеялись. Огни погасли. Он стоял в абсолютно пустом, белом пространстве. Под ногами хрустела мелкая соль, больше ничего.
Позади него лежал развеянный им Сад Страха. Перед ним был лишь один-единственный проход - низкая, темная арка, ведущая вниз, в кромешную тьму.
Вик не оглядывался. Его страх, которым пытались его сломить, не сломал его, а закалил. Он стер его, как стирают пыль с брони. Он подошел к арке и, не колеблясь, шагнул в черноту. Он прошел испытание страхом. И в его сердце не осталось ничего, кроме холодной, безразличной решимости идти до конца.
...1992
После гибели Лиса снова вернулась тишина, и она снова была какой-то другой. Иной, не такой как после смерти Серого или расправы над людьми Орлова. Та тишина была оглушительной, взрывоопасной, наполненной отзвуками ярости и ужаса. Эта же была глухой, вязкой, как болотная трясина, медленно засасывающая последние остатки надежды.
Воздух в комнате стал тяжелым и спертым, словно его откачали и заменили инертным газом, непригодным для дыхания. Запахи - гари, крови, озона и того сладковатого разложения, что осталось от Лиса - смешались в одну удушливую, тошнотворную смесь. Казалось, сама атмосфера пропиталась смертью настолько, что жизнь здесь стала невозможна, кощунственна.
Вик стоял, прислонившись к стене, и его взгляд был пуст. Он переводил его с черного, обугленного пятна на полу, что когда-то было Лисом, на скрюченное тело Серого, на груду трупов в центре комнаты. Он чувствовал себя не человеком, а свидетелем. Свидетелем конца света, разворачивающегося в масштабах одной комнаты. Его собственная боль, его вина, его страх - все это оказалось настолько глобальным, что перестало ощущаться. Осталась лишь ледяная, всепоглощающая пустота.
Аня сидела в своем кресле, и ее лицо было влажным от слез, но новых слез уже не было. Она, казалось, выплакала все, что могла. Ее взгляд был прикован к телу отца, и в нем читалась сложная гамма чувств - горечь утраты, освобождение от его тиранической любви и леденящий ужас перед тем, что ждет их дальше.
И были Малой и Костлявый. Они сидели, прижавшись друг к другу в самом темном углу, как два перепуганных птенца, выброшенных из гнезда в бушующую стихию. Дрожь Малого передавалась Костлявому, и тот, в свою очередь, начинал мелко подрагивать, создавая порочный круг паники. Они видели все. Видели, как ярость Серого скрутила его в узел. Видели, как знание Лиса растворило его в черную пыль. Видели, как гнев Орлова обратился против него самого. И их собственный, животный, обостренный инстинкт самосохранения, который всегда был их главным компасом, сломался. Он указывал теперь только в одну сторону - в глухую, абсолютную панику.
Их страх был иным, чем у остальных. Он не был гневным, как у Серого. Не был интеллектуальным, как у Лиса. Он был чистым. Первозданным. Почти что физиологической реакцией организма на неминуемую гибель. Они не искали выхода, не пытались бороться, не строили теорий. Они просто боялись. Боялись так, как могут бояться только существа, лишенные когтей, клыков и разума, загнанные в угол всесильным хищником.
И этот страх, этот чистый, концентрированный, безотчетный ужас, стал самым мощным, самым «вкусным» сигналом для «Камертона» в этой комнате. Ярость Серого была вспышкой. Знание Лиса - сложным, многослойным блюдом. А их общий, синергетический страх - чистым нектаром, легкоусвояемой и невероятно питательной субстанцией.
Черный футляр на столе, до этого момента казавшийся почти инертным, снова подал признаки жизни. Он не загудел. Он начал... вибрировать. Тихо, почти неслышно. Но эта вибрация ощущалась не ушами, а всем существом. Она была похожа на низкочастотный резонанс, который входит в диссонанс с биением сердца, с пульсацией крови. Она вызывала тошноту, головокружение, чувство надвигающегося обморока.
Малой и Костлявый почувствовали это первыми. Их дрожь усилилась, перейдя в судорожные конвульсии. Они подняли головы, и их лица, бледные и испачканные слезами, исказили одинаковые гримасы немого вопля.
- Нет... - прохрипел Костлявый, впиваясь пальцами в руку Малого. - Нет... не смотри... не смотри на него!
Но Малый не мог отвести взгляд от футляра. Его глаза, широко раскрытые, безумные, были прикованы к черной коробке.
- Он... он нас видит... - прошептал Малый, и его голос был тихим, сорванным шепотом. - Обоих... сразу...
Они попытались вжаться в угол еще сильнее, словно надеясь провалиться сквозь стену, слиться с штукатуркой. Но невидимая сила, исходящая от «Камертона», уже начала формировать вокруг них кокон, отрезая от внешнего мира, готовя к трансформации.
- Боритесь! - хрипло крикнул Вик, делая шаг вперед, но снова наткнувшись на невидимую, упругую преграду. - Встаньте! Держитесь друг за друга!
Но его слова были бесполезны. Они были в своем собственном, сужающемся мире. Мире, где не было ничего, кроме всепоглощающего ужаса, который умножался, отражаясь от другого.
- Он идет... - захлебнулся Костлявый, уставившись в пустоту перед собой.
- За мной... он тянется... - всхлипнул Малой, пытаясь зарыться лицом в плечо товарища.
Их тела начали меняться одновременно. Сначала онемели пальцы, сцепленные в мертвой хватке. Онемение поползло вверх по их конечностям, холодная, тяжелая волна. Они попытались оттолкнуть друг друга, отползти, но не смогли пошевелить ни рукой, ни ногой. Паника достигла апогея, но не вырвалась наружу криком - она обратилась внутрь, кристаллизуясь.
- Не-не-не... - залепетал Малой, и в его голосе послышались слезы. - Не могу... не могу двигаться...
- Держи... меня... - простонал Костлявый, но его голосовые связки тоже начали костенеть. Из его горла вырвался лишь тихий, хриплый звук.
Их кожа, и без того бледная, начала приобретать серый, землистый оттенок. Она теряла эластичность, становилась шершавой, как наждачная бумага. Цвет уходил из их одежды. Ткань начала сереть, грубеть, сливаться с кожей. Казалось, сама материя их тел и одежд подвергалась одной и той же ускоренной, неестественной эрозии.
Они сидели, скрючившись, и их позы, полные беззащитности и отчаяния, начинали фиксироваться, застывать. Пальцы, впившиеся друг в друга, одеревенели, превратились в каменные когти. Спины сгорбились, зафиксировавшись в вечной попытке стать меньше. Их головы, прижатые друг к другу, больше не могли пошевелиться.
Вик и Аня смотрели на это, завороженные ужасом. Они видели, как их друзья, живые люди, превращаются в единый сросток статуй. Это был не мгновенный процесс, как с Лисом, и не взрывной, как с Серым. Это было медленное, неумолимое окаменение. Пытка, растянутая во времени, когда жертвы осознают каждый миг своей гибели.
На поверхности их кожи начали проступать белые, кристаллические разводы. Соль. Она выступала из пор, покрывая их тонким, искрящимся налетом, как иней на зимних ветках. Но этот иней был неестественно быстрым. Он покрывал их руки, спины, шеи. Их волосы побелели, превратились в соляные сталактиты.
Они были еще живы. Их глаза, единственное, что еще сохраняло подвижность, метались, полные такого ужаса, такой немой мольбы, что смотреть на это было невыносимо. Они смотрели на Вика, и в их взгляде было все: и просьба о помощи, и осознание ее невозможности, и проклятие за то, что тот не спас, и прощание.
Потом и их глаза начали сереть. Белки и радужные оболочки слились в одно мутное, серое пятно. Зрачки расширились, потеряли фокус, и в них застыло отражение комнаты - Вик, Аня, груды трупов и черный футляр на столе.
Последним застыло их дыхание. Груди, которые еще секунду назад судорожно вздымались, замерли. Легкие, наполненные кристаллизующимся воздухом, превратились в комки спрессованной соли.
Его товарищ. Вор и трус, обладавший обостренным, почти животным чутьем на опасность. Чутьем, которое в итоге не спасло его, а лишь сделало его страх самым чистым, самым громким сигналом для «Камертона». Он не погиб в ярости, как Серый, и не был поглощен знанием, как Лис. Он просто испугался. Сильнее всех. И за это был превращен в вечный памятник своему же собственному ужасу.
Вик стоял, глядя на это соленое изваяние, и внутри него что-то сжималось. Это была не просто боль утраты. Это было понимание, что каждый из них нес в себе семя своей собственной гибели. Серый - свою ярость. Лис - свою жажду знаний. Малой - свой страх. И «Камертон» лишь дал этим семенам прорасти в самых уродливых формах.
Он протянул руку, желая коснуться холодной, соленой поверхности, стереть этот белый налет с лица друга. Но остановился в сантиметре. Он боялся. Боялся, что прикосновение оживит тот самый страх, что скрыт внутри статуи. Боялся, что соль осыплется, и он увидит не окаменелость, а все еще живое, вечно страдающее лицо Малого.
Он уже хотел отойти, продолжить свой путь через этот ледяной ад, как статуя Малого пошевелилась.
Это было почти незаметно. Легкий, сухой хруст, словно ломался кристалл соли. Голова изваяния медленно, с скрежетом, повернулась. Белые, слепые глазницы уставились прямо на Вика.
И тогда он услышал голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в его сознании, тихий, прерывистый, полный той самой паники, что запечатлена в позе статуи.
Вик… - прошептал голос в его голове. - Это ты?
Вик застыл, не в силах пошевелиться. Голос Малого был таким же, каким он его помнил - немного визгливым, всегда на грани истерики.
Беги, Вик… - голос звучал настойчивее. - Пока не поздно… Беги, как я… Смотри…
Статуя медленно, с тем же ужасающим скрипом, подняла руку и указала пальцем вглубь Сада, в одну из бесчисленных аллей.
Там… выход… Видишь? Свет…
Вик посмотрел в указанном направлении. И в самом деле, в далекой перспективе, между рядами замерзших в агонии тел, мерцал слабый, теплый, золотистый свет. Он был так не похож на больной, желтый свет усадьбы и ледяное сияние этого места. Он выглядел как свет из окна родного дома в холодную, ненастную ночь. Он обещал тепло, покой, безопасность.
Они все хотели бороться… - голос Малого в его голове стал жалобным, плачущим. - Серый… хотел все сломать… Лис… все понять… А я… я просто хотел убежать… И знаешь что? Мой путь был самым верным…
Соблазн был невероятно сильным. Давящая атмосфера Сада, эти безмолвные крики тысяч заточённых душ, леденящая пустота - все это толкало его к тому единственному выходу, что ему показывали. Бегство. Простой, чистый, животный инстинкт. Бросить все. Оставить позади усадьбу, «Камертон», сына, вину, прошлое. Просто повернуться и побежать навстречу этому свету.
Здесь не больно… - убеждал его голос Малого, и теперь в нем слышались сладкие, гипнотические нотки. - Здесь тихо… Здесь нет страха… потому что ты и есть страх… Стань одним из нас, Вик… Остановись… Отдохни…
Вик почувствовал, как его ноги сами собой поворачиваются в сторону золотистого света. Его воля, закаленная в предыдущих испытаниях, начала таять, как соль на языке. Он устал. Он был измучен до предела. Мысль о том, чтобы все это прекратить, сдаться, стать просто еще одним немым криком в этой коллекции, была до невозможного притягательной.
Он видел себя со стороны - еще одна статуя в этом саду. Застывшая в позе вечного сторожа, с обрезом в окаменевшей руке, с лицом, обращенным к призрачному выходу, которого он так и не достиг. Разве это не закономерный конец? Разве не этого он заслуживал? Вечного дозора в аду собственного изготовления?
Он сделал шаг. Потом другой. Золотистый свет становился ближе, он казался таким теплым, таким реальным…
И в этот миг его взгляд упал на свою руку, сжимающую приклад обреза. Он увидел грубую кожу, шрамы, мозоли. Руку рабочего. Руку сторожа. Руку, которая тридцать лет охраняла чужое барахло, потому что у нее не было ничего своего. Руку, которая так и не поднялась, чтобы обнять сына.
Сын. Артем.
Образ его бледного, испуганного лица в гараже, как удар тока, пронзил мозг. Он не имел права на покой. Он не имел права на бегство. Его дозор еще не был окончен.
С невероятным усилием, словно отрывая ноги от липкого, смолистого дна, Вик остановился. Он с силой, до боли, впился пальцами в деревянный приклад, чувствуя, как знакомые шероховатости возвращают его к реальности. Он медленно, преодолевая могучую силу, тянувшую его к ложному свету, повернул голову и снова посмотрел на статую Малого.
- Нет, - сказал он вслух.
Его голос прозвучал в давящей тишине Сада оглушительно громко, как выстрел. Словно хрустальный колокол, оно разбило гипнотический шепот в его голове.
- Я не побегу, - продолжил Вик, и с каждым словом его голос становился тверже. Он говорил не статуе. Он говорил самому себе. «Камертону». Всей этой прогнившей насквозь усадьбе. - Я не стану твоим трофеем. Я не стану страхом.
Глупец! - голос Малого в его сознании взвизгнул, потеряв всякую слащавость, в нем зазвучали злоба и отчаяние. Умрешь! Сгоришь! Как они все!
- Возможно, - холодно ответил Вик. - Но я умру, идя вперед. А не убегая.
Он развернулся спиной к золотистому свету. И в тот же миг свет погас. Исчез. На его месте зияла еще одна темная, безысходная аллея, уставленная новыми соляными изваяниями. Это была иллюзия. Приманка. И он ее отверг.
Вокруг него что-то произошло. Давящая тишина Сада взорвалась. Со всех сторон послышался треск. Тысячи, миллионы трескающих кристаллов. Статуи вокруг него начали трескаться. Белый соляной налет осыпался с них, как скорлупа, обнажая то, что было внутри.
А внутри не было пустоты. Внутри был сам страх. Темный, жидкий, текучий ужас, который вырывался наружу, принимая формы кошмаров, персональных для каждой души. Из одной статуи вырвался клубок шипящих змей, из другой - пламя, которое не жгло, а замораживало, из третьей - тени с клыками и когтями. Весь накопленный, спрессованный страх Сада выплеснулся наружу, обрушился на него, как лавина.
Ад предлагал ему самый простой выход - бегство. И, получив отказ, показывал свое истинное лицо - лицо чистого, неконтролируемого кошмара.
Вик не сдвинулся с места. Он стоял, сжимая обрез, и смотрел на наступающую стену ужаса. Его лицо было каменным. Внутри него не было ни страха, ни ярости, ни отчаяния. Была лишь пустота. Та самая пустота, которую он так долго культивировал в себе. Пустота сторожа, который видит угрозу, но не позволяет ей проникнуть внутрь.
Он не стал стрелять. Не стал кричать. Он просто пошел. Вперед. Сквозь эту бушующую стихию страха.
Тени с клыками бросались на него, но их когти проходили сквозь него, не оставляя ран, лишь леденящий холод. Огненные языки лизали его одежду, но не поджигали ее, а покрывали инеем. Змеи обвивались вокруг его ног, но не кусали, а превращались в пыль от одного его прикосновения.
Он был невосприимчив. Он прошел через ярость, через знание, и теперь проходил через страх. И он понял главное правило «Камертона»: он питался тем, что ты ему отдавал. Если ты не отдаешь ему своих эмоций, он бессилен против тебя. Он может показывать кошмары, пугать, давить, но не может тебя уничтожить, если ты сам не предоставишь ему оружие - свой собственный ужас.
Он шел сквозь ад, и ад расступался перед ним. Соляные статуи, источающие кошмары, трескались и рассыпались в прах, не в силах выдержать его безразличия. Стена страха таяла, как мираж.
Он не знал, сколько времени прошел, бороздя этот бесконечный сад. Но в один момент кошмары стихли. Тени рассеялись. Огни погасли. Он стоял в абсолютно пустом, белом пространстве. Под ногами хрустела мелкая соль, больше ничего.
Позади него лежал развеянный им Сад Страха. Перед ним был лишь один-единственный проход - низкая, темная арка, ведущая вниз, в кромешную тьму.
Вик не оглядывался. Его страх, которым пытались его сломить, не сломал его, а закалил. Он стер его, как стирают пыль с брони. Он подошел к арке и, не колеблясь, шагнул в черноту. Он прошел испытание страхом. И в его сердце не осталось ничего, кроме холодной, безразличной решимости идти до конца.
...1992
После гибели Лиса снова вернулась тишина, и она снова была какой-то другой. Иной, не такой как после смерти Серого или расправы над людьми Орлова. Та тишина была оглушительной, взрывоопасной, наполненной отзвуками ярости и ужаса. Эта же была глухой, вязкой, как болотная трясина, медленно засасывающая последние остатки надежды.
Воздух в комнате стал тяжелым и спертым, словно его откачали и заменили инертным газом, непригодным для дыхания. Запахи - гари, крови, озона и того сладковатого разложения, что осталось от Лиса - смешались в одну удушливую, тошнотворную смесь. Казалось, сама атмосфера пропиталась смертью настолько, что жизнь здесь стала невозможна, кощунственна.
Вик стоял, прислонившись к стене, и его взгляд был пуст. Он переводил его с черного, обугленного пятна на полу, что когда-то было Лисом, на скрюченное тело Серого, на груду трупов в центре комнаты. Он чувствовал себя не человеком, а свидетелем. Свидетелем конца света, разворачивающегося в масштабах одной комнаты. Его собственная боль, его вина, его страх - все это оказалось настолько глобальным, что перестало ощущаться. Осталась лишь ледяная, всепоглощающая пустота.
Аня сидела в своем кресле, и ее лицо было влажным от слез, но новых слез уже не было. Она, казалось, выплакала все, что могла. Ее взгляд был прикован к телу отца, и в нем читалась сложная гамма чувств - горечь утраты, освобождение от его тиранической любви и леденящий ужас перед тем, что ждет их дальше.
И были Малой и Костлявый. Они сидели, прижавшись друг к другу в самом темном углу, как два перепуганных птенца, выброшенных из гнезда в бушующую стихию. Дрожь Малого передавалась Костлявому, и тот, в свою очередь, начинал мелко подрагивать, создавая порочный круг паники. Они видели все. Видели, как ярость Серого скрутила его в узел. Видели, как знание Лиса растворило его в черную пыль. Видели, как гнев Орлова обратился против него самого. И их собственный, животный, обостренный инстинкт самосохранения, который всегда был их главным компасом, сломался. Он указывал теперь только в одну сторону - в глухую, абсолютную панику.
Их страх был иным, чем у остальных. Он не был гневным, как у Серого. Не был интеллектуальным, как у Лиса. Он был чистым. Первозданным. Почти что физиологической реакцией организма на неминуемую гибель. Они не искали выхода, не пытались бороться, не строили теорий. Они просто боялись. Боялись так, как могут бояться только существа, лишенные когтей, клыков и разума, загнанные в угол всесильным хищником.
И этот страх, этот чистый, концентрированный, безотчетный ужас, стал самым мощным, самым «вкусным» сигналом для «Камертона» в этой комнате. Ярость Серого была вспышкой. Знание Лиса - сложным, многослойным блюдом. А их общий, синергетический страх - чистым нектаром, легкоусвояемой и невероятно питательной субстанцией.
Черный футляр на столе, до этого момента казавшийся почти инертным, снова подал признаки жизни. Он не загудел. Он начал... вибрировать. Тихо, почти неслышно. Но эта вибрация ощущалась не ушами, а всем существом. Она была похожа на низкочастотный резонанс, который входит в диссонанс с биением сердца, с пульсацией крови. Она вызывала тошноту, головокружение, чувство надвигающегося обморока.
Малой и Костлявый почувствовали это первыми. Их дрожь усилилась, перейдя в судорожные конвульсии. Они подняли головы, и их лица, бледные и испачканные слезами, исказили одинаковые гримасы немого вопля.
- Нет... - прохрипел Костлявый, впиваясь пальцами в руку Малого. - Нет... не смотри... не смотри на него!
Но Малый не мог отвести взгляд от футляра. Его глаза, широко раскрытые, безумные, были прикованы к черной коробке.
- Он... он нас видит... - прошептал Малый, и его голос был тихим, сорванным шепотом. - Обоих... сразу...
Они попытались вжаться в угол еще сильнее, словно надеясь провалиться сквозь стену, слиться с штукатуркой. Но невидимая сила, исходящая от «Камертона», уже начала формировать вокруг них кокон, отрезая от внешнего мира, готовя к трансформации.
- Боритесь! - хрипло крикнул Вик, делая шаг вперед, но снова наткнувшись на невидимую, упругую преграду. - Встаньте! Держитесь друг за друга!
Но его слова были бесполезны. Они были в своем собственном, сужающемся мире. Мире, где не было ничего, кроме всепоглощающего ужаса, который умножался, отражаясь от другого.
- Он идет... - захлебнулся Костлявый, уставившись в пустоту перед собой.
- За мной... он тянется... - всхлипнул Малой, пытаясь зарыться лицом в плечо товарища.
Их тела начали меняться одновременно. Сначала онемели пальцы, сцепленные в мертвой хватке. Онемение поползло вверх по их конечностям, холодная, тяжелая волна. Они попытались оттолкнуть друг друга, отползти, но не смогли пошевелить ни рукой, ни ногой. Паника достигла апогея, но не вырвалась наружу криком - она обратилась внутрь, кристаллизуясь.
- Не-не-не... - залепетал Малой, и в его голосе послышались слезы. - Не могу... не могу двигаться...
- Держи... меня... - простонал Костлявый, но его голосовые связки тоже начали костенеть. Из его горла вырвался лишь тихий, хриплый звук.
Их кожа, и без того бледная, начала приобретать серый, землистый оттенок. Она теряла эластичность, становилась шершавой, как наждачная бумага. Цвет уходил из их одежды. Ткань начала сереть, грубеть, сливаться с кожей. Казалось, сама материя их тел и одежд подвергалась одной и той же ускоренной, неестественной эрозии.
Они сидели, скрючившись, и их позы, полные беззащитности и отчаяния, начинали фиксироваться, застывать. Пальцы, впившиеся друг в друга, одеревенели, превратились в каменные когти. Спины сгорбились, зафиксировавшись в вечной попытке стать меньше. Их головы, прижатые друг к другу, больше не могли пошевелиться.
Вик и Аня смотрели на это, завороженные ужасом. Они видели, как их друзья, живые люди, превращаются в единый сросток статуй. Это был не мгновенный процесс, как с Лисом, и не взрывной, как с Серым. Это было медленное, неумолимое окаменение. Пытка, растянутая во времени, когда жертвы осознают каждый миг своей гибели.
На поверхности их кожи начали проступать белые, кристаллические разводы. Соль. Она выступала из пор, покрывая их тонким, искрящимся налетом, как иней на зимних ветках. Но этот иней был неестественно быстрым. Он покрывал их руки, спины, шеи. Их волосы побелели, превратились в соляные сталактиты.
Они были еще живы. Их глаза, единственное, что еще сохраняло подвижность, метались, полные такого ужаса, такой немой мольбы, что смотреть на это было невыносимо. Они смотрели на Вика, и в их взгляде было все: и просьба о помощи, и осознание ее невозможности, и проклятие за то, что тот не спас, и прощание.
Потом и их глаза начали сереть. Белки и радужные оболочки слились в одно мутное, серое пятно. Зрачки расширились, потеряли фокус, и в них застыло отражение комнаты - Вик, Аня, груды трупов и черный футляр на столе.
Последним застыло их дыхание. Груди, которые еще секунду назад судорожно вздымались, замерли. Легкие, наполненные кристаллизующимся воздухом, превратились в комки спрессованной соли.
