Он дошел до их старого убежища - полуразвалившегося сарая. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло плесенью, пылью и воспоминаниями. Здесь они прятались от дождя, здесь делили добычу, здесь строили свои наивные, глупые планы.
Он зажег спичку. Пламя осветило закопченные стены, груду хлама в углу. Он подошел к тому месту, где у него была своя «берлога» - несколько старых мешков, свернутых в подобие матраса. Там, в тайнике под половицей, он хранил свое небогатое имущество.
Он достал его. Старую, потертую кожаную куртку, в которой когда-то щголял, чувствуя себя королем мира. Пара фотографий. Одна - их общая, вся компания, снятая каким-то заезжим фотографом. Они стоят, обнявшись, улыбаются в камеру, в их глазах - дерзость и уверенность, что вся жизнь впереди. Больше ничего.
Он сложил куртку и фотографию в кучу, облил бензином из канистры, что валялась тут же, и поджег.
Огонь жадно охватил ткань, бумага вспыхнула и почернела. Он стоял и смотрел, как горит его молодость. Его дружба. Его прошлое. Пламя пожирало все, оставляя лишь пепел. Пепел, который ветер скоро разнесет по всему пустырю.
Когда огонь погас, он разбросал пепел ногой. Ничего не осталось. Ничего.
Он вышел из сарая. Начинался дождь. Мелкий, холодный, осенний. Он пошел, не зная куда. Его ноги несли его сами, по старой, мышечной памяти. Он шел через грязные переулки, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, сонно бредущих на работу. Они смотрели на него - высокого, угрюмого, в грязной, пропахшей дымом одежде - и спешили отвести глаза. Он был похож на призрака, на выходца с того света.
Он дошел до лужи, растекшейся посреди разбитой дороги. Дождь колотил по ее поверхности, создавая рябь. Он остановился и посмотрел вниз.
В темной, мутной воде отражалось его лицо. Но это было не его лицо. Черты были теми же - шрам на брови, сломанный нос, грубые скулы. Но за ними было ничего. Глаза, в которые он смотрел, были пусты. В них не было ни злобы, ни усталости, ни боли. Была лишь ровная, безразличная пустота, как у глубоководной рыбы, никогда не видевшей солнца.
Молодой Виктор Степанов, лидер, братан, парень с огоньком в глазах, умер в ту ночь на даче. Тот, кто смотрел на него из лужи, был кем-то другим. Кем-то, кто только что родился. Сторожем.
Он брел без цели, пока его ноги сами не принесли его к знакомым, ржавым воротам. Гаражный кооператив «Металлист». Место, где кончался город и начиналось царство ржавчины, разбитого асфальта и вечного запаха бензина.
Он стоял перед воротами, не в силах сделать шаг. Это место казалось ему сейчас единственным убежищем в целом мире. Убежищем для того, кем он стал. Здесь не нужно было притворяться человеком. Здесь можно было просто быть. Пустотой. Тенью.
Он увидел председателя кооператива, «дядю Мишу», который как раз открывал свой гараж. Тот, увидев его, нахмурился.
- Парень, тебе чего? - спросил он, оглядывая его грязную, помятую одежду и пустой взгляд. - Нездорово ты выглядишь.
Вик не сразу нашел слова. Его голосовые связки, казалось, заросли пылью за время молчания.
- Работа, - прохрипел он. - Сторожем. Мне все равно на деньги. Только… чтобы переночевать.
Дядя Миша смерил его взглядом. Он видел много всякого люда, но этот парень был особенным. От него веяло такой безысходностью и такой скрытой силой, что стало не по себе.
- Сторожка свободна, - сказал он после паузы, поколебавшись. - Но там ничего нет. Ни кровати, ни стола. И крыша течет.
- Ничего, - ответил Вик.
Дядя Миша покачал головой, достал из кармана связку ключей, снял один, старый и ржавый, и протянул ему.
- На, владей. Только без делов, ясно? Порядок блюди.
Вик взял ключ. Металл был холодным. Он кивнул и, не сказав больше ни слова, направился к крошечной, покосившейся сторожке на краю территории.
Он вставил ключ в замок. Скрипнуло. Он толкнул дверь, и та с визгом открылась, выдав облако пыли и запах затхлости.
Он зашел внутрь. Сторожка была крошечной. Голая, обшарпанная комната. Пыльный, заляпанный чьими-то следами пол. Одно маленькое, зарешеченное окно, через которое лился тусклый, серый свет. В углу - груда какого-то хлама, оставленного предыдущими сторожами.
Он закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Он повернул ключ, запершись изнутри.
Он обошел свою новую крепость. Четыре стены. Потолок. Пол. Больше ничего. Ничего, что могло бы напомнить ему о прошлом. О друзьях. О ней. Об ужасе. Это было идеально.
Он нашел в груде хлама старый, облезлый табурет. Поставил его посреди комнаты, спиной к двери, лицом к окну. И сел.
Он сидел неподвижно. Его руки лежали на коленях. Спина была прямой. Он смотрел в окно, но не видел ни ржавых гаражей, ни серого неба. Он видел то, что осталось у него внутри. Пустоту. Тишину.
Снаружи доносились звуки просыпающегося кооператива - скрип открывающихся ворот, голоса владельцев, лай собак, отдаленный гул города. Но он их не слышал. Он уже был там, в своем личном аду. В том самом подвале «Горячего Камня», который он запечатал, став его вечным стражем.
Он сидел так всю ночь. Не двигаясь. Не смыкая глаз. Не думая ни о чем. Он был пустым сосудом, готовым принять в себя лишь одно - вечный дозор. Его старая жизнь закончилась. Новая началась. И она не обещала ему ничего, кроме одиночества, тишины и тяжести вины, которую он будет нести до скончания веков.
Он был сторожем. И его первая ночь на посту только началась.
...Наши дни
Солнце вставало над «Металлистом», но для Виктора смена времени суток не имела значения. Его истинное существование протекало в ином измерении. Он сидел на краю койки, борясь с тяжестью век. Стоило ему закрыть глаза, как физический мир растворялся, и он полностью переходил в реальность «Камертона».
Не сон, не кошмар - параллельное бытие. Он снова стоял на черном уступе над бездной, где в центре зала пульсировал монолит «Камертона». Его душа, оставленная в залог, была вплетена в эту адскую нейросеть. Он чувствовал вечный гул поглощенных душ - Серого, Лиса, других - и собственное сознание, служившее стабилизирующим процессором для этой системы. Это была плата за освобождение Артема.
Он резко открыл глаза, возвращаясь в сторожку. Его тело было здесь, но часть сознания оставалась там, на вечном дежурстве. Это был уникальный ужас - существовать в двух мирах одновременно, не будучи полноценным обитателем ни одного из них.
Снаружи послышался звук, явно чужеродный в этой симфонии старых железок. Ровный, бархатистый гул хорошо отлаженного мотора. Машина медленно подкатила к сторожке и замерла. Вик не пошевелился. Не обернулся. Он знал. Он слышал этот мотор раньше. Это был Артем.
Стук в дверь был не таким, каким стучали местные - не громким, властным ударом кулака. Он был почти вежливым, неуверенным. Словно гость боялся потревожить хозяина.
- Входи, - прохрипел Вик, не оборачиваясь. Его голос прозвучал как скрежет камня по камню.
Дверь скрипнула. В сторожку, согнувшись, вошел Артем. Он нес в руках большой бумажный пакет из дорогого супермаркета. Парень выглядел… иначе. Не таким, каким Вик видел его в последний раз - бледным, изможденным, с лихорадочным блеском в глазах. Сейчас он казался просто уставшим. Очень уставшим. Его лицо было худым, но здоровый румянец начал понемногу возвращаться на щеки. Он был одет не в дорогой костюм, а в простые темные джинсы и толстый свитер, на котором даже была заметна какая-то ниточка, словно он одевался второпях, не глядя. Это был не бизнесмен, а просто молодой человек, пытающийся прийти в себя после тяжелой болезни.
- Здравствуйте, - сказал Артем, и его голос был тихим, почти подобострастным. Он поставил пакет на край стола, рядом с чашкой Вика. - Я… привез кое-что. Продукты. Мясо, колбаса, сыр. Хлеб свежий, только из пекарни. И фрукты.
Он замолчал, не зная, что сказать дальше. Его взгляд скользнул по убогой обстановке, по голым стенам, по жесткой койке, и в его глазах мелькнуло что-то - жалость? Неловкость? Вик поймал этот взгляд и внутренне сжался. Ему не нужна была жалость. Ему не нужно было ничего.
- Благодарствую, - отрывисто бросил Вик, отводя взгляд в сторону, в пыльное окно. Это прозвучало как формальность, как автоматическая реакция, лишенная всякого смысла.
Артем почувствовал ледяную стену и поспешил заполнить неловкую паузу.
- Я… я отзываю свой проект, - сказал он, переходя на деловой тон, который, однако, давался ему с трудом. - По сносу. Официально... Все договора уже расторгаются.
Вик медленно, очень медленно перевел на него взгляд. Его глаза, серые и глубоко посаженные, были похожи на два куска мокрого гранита.
- Это не ко мне, - произнес он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. - Твое дело. Решай сам.
- Я уже решил, - поспешно сказал Артем, словно боялся, что его перебьют. - Просто… я передумал. Здесь… - он сделал неопределенный жест рукой, оглядывая сторожку и, словно, весь «Металлист» за ее стенами, - здесь спокойно. Как-то так. После всего… хочется тишины.
Он говорил правду, и Вик это видел. Ад, через который прошел Артем, выжег в нем всю суету, все эти гонки за статусом и деньгами. Теперь он искал простоты. Покоя. И он нашел его здесь, среди ржавых гаражей и вечного запаха машинного масла. В этом была своя, горькая ирония.
Вик молча кивнул. Единственный, короткий кивок. Разговор был исчерпан. Артем постоял еще мгновение, понял, что ничего больше не скажут, и, пробормотав «Всего хорошего», развернулся и вышел. Вик слышал, как щелкнула дверь машины, как завелся мотор, и звук его медленно затих, растворяясь в привычном гуле кооператива.
Он остался один. С пакетом дорогих, ненужных ему продуктов на столе и с тяжелым, как свинец, знанием в груди. Его сын был жив. Он был спасен от чудовища, которого сам же, по неведению, пробудил. Он нашел в себе силы отказаться от пути разрушения. Казалось бы, это была победа. Крупица искупления в океане его вины. Но когда он смотрел на этот пакет, он не чувствовал ничего, кроме все той же, леденящей пустоты. Победа, оплаченная вечностью, на вкус была как пепел.
Она приехала через три дня. Ровно в полдень. Ее темный, отполированный до зеркального блеска автомобиль бесшумно подкатил к сторожке и замер, словно тень, пришедшая из прошлого. Она не выходила сразу. Вик, наблюдавший из окна, видел, как она сидит за рулем, неподвижная, ее руки сжимают баранку. Она собиралась с духом. Эта встреча была для нее такой же тяжелой, как и для него.
Наконец, дверь открылась, и она вышла. Анна Матвеевна Орлова. Все та же. Строгая, элегантная, несущая на себе отпечаток породы и воспитания, которые не смогли стереть ни годы, ни пережитый ужас. Ее темное пальто было безупречного кроя, волосы убраны в строгую, но изящную прическу. Она подошла к двери сторожки, и на ее лице не было ни страха, ни ненависти. Была лишь усталая решимость.
Она вошла без стука. Они стояли друг напротив друга в тесном, пропахшем старостью пространстве. Два полюса одной трагедии. Два берега реки, полной крови и слез.
- Он не будет знать, - произнесла она тихо. Ее голос был ровным, отточенным годами самоконтроля, но Вик, привыкший слышать малейшие нюансы, уловил в нем легкую, едва слышную дрожь. - Никогда.
Это не было вопросом. Это было утверждением. Подтверждением того молчаливого договора, который они заключили тридцать лет назад. Договора о тайне. О том, что они унесут с собой в могилу. Правда о том, кто его отец, сломала бы Артема. Разрушила бы тот хрупкий мир, который он начал выстраивать. Она разорвала бы его надвое, заставив ненавидеть часть самого себя. Некоторые истины слишком ядовиты для живых. Они должны умирать вместе с теми, кто их хранит.
Вик молча кивнул. Это был единственно возможный исход. Единственная форма искупления, которую он мог предложить, - это вечное молчание.
- Он… поправляется, - добавила Анна, и тут в ее голосе, столь тщательно выштукатуренном, пробилась трещина, сквозь которую проглянула та самая, единственная, неукротимая эмоция - материнская любовь. - Медленно, но… возвращается. Отзывает свой проект. Говорит, что здесь… находит покой.
- Я знаю, - хрипло ответил Вик. - Он был здесь.
Анна кивнула, и в ее глазах мелькнуло сложное чувство. Облегчение от того, что они могут говорить об этом, что эта страшная тайна хоть кем-то разделена. И одновременно - новая, острая боль. Боль от осознания, что ее сын, сама ее жизнь, теперь как-то связан с этим человеком, с этим молчаливым воплощением всего самого ужасного в ее прошлом.
Они снова замолчали. Слова были исчерпаны. Все, что можно было сказать, осталось там, в запечатанном подвале «Горячего Камня», в ту ночь, когда они вдвоем противостояли самому Аду. Теперь оставалось только прощание. Последнее в их жизни.
Анна посмотрела на него. Долгим, пронзительным, бездонным взглядом. В этом взгляде была вся их общая история - страх девушки-заложницы, ярость и отчаяние похитителей, странное, возникшее на грани смерти союзничество, и та нерасторжимая, жуткая связь, что возникает между людьми, прошедшими через горнило абсолютного ужаса вместе. Она видела не преступника. Не монстра. Она видела человека. Изломанного, проклятого, но совершившего последний, искупительный поступок. И в ее глазах читалась не благодарность - она не могла быть благодарна за то, что он спас сына ценой того, что сам его и обрек на опасность. В ее взгляде было нечто иное. Понимание. Горькое, трагическое, всеобъемлющее понимание цены, которую заплатили они все. И прощание.
Она развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Вик стоял, не двигаясь, и смотрел на грубые, крашеные масляной краской доски двери. Он слышал, как щелкнул замок машины, как завелся почти бесшумный мотор, как шины мягко зашуршали по щебню, увозя ее прочь.
Они снова были в разных мирах. Но теперь их разделяло не только прошлое, полное крови и боли. Их разделяло спасенное будущее. Будущее их сына. И эта стена, возведенная из молчания и самопожертвования, была самой прочной и самой одинокой из всех, что он когда-либо знал.
Вечер в «Металлисте» наступал всегда одинаково. Сначала солнце, багровое и усталое, пряталось за громадой заброшенного завода на горизонте, отливая кровью ржавые крыши гаражей. Потом небо из оранжевого становилось лиловым, потом глубоким синим, и, наконец, черным, усеянным редкими, неяркими звездами, пробивавшимися сквозь дымку городского света. Один за другим гасли огни в окнах, затихали голоса, хлопали дверцы машин, увозивших владельцев в мир, к семьям, к ужинам, к теплу. Кооператив засыпал, и на смену дневной суете приходила ночная тишина, нарушаемая лишь ветром, гулявшим в проулках, да редким перекличкой сторожевых псов.
Вик вышел из сторожки и опустился на свой привычный, истоптанный до блеска порог. Воздух был холодным, осенним, пахнущим прелой листвой, дымом и остывшим металлом.
Перед ним простиралось его царство. Ряды слепых, темных гаражей, похожих на каменные гробы забытой цивилизации. Лужи, в которых тускло отражались редкие звезды. Скелет сломанного фонаря. Его мир. Его крепость. Его последний и первый рубеж.
Виктор закрыл глаза, и полностью погрузился в свою вторую реальность. Здесь не было времени - только вечное настоящее «Камертона». Он ощущал каждую вибрацию системы, каждую душу в паутине. Его воля сдерживала хаос, не давая аномалии вырваться наружу.
Он зажег спичку. Пламя осветило закопченные стены, груду хлама в углу. Он подошел к тому месту, где у него была своя «берлога» - несколько старых мешков, свернутых в подобие матраса. Там, в тайнике под половицей, он хранил свое небогатое имущество.
Он достал его. Старую, потертую кожаную куртку, в которой когда-то щголял, чувствуя себя королем мира. Пара фотографий. Одна - их общая, вся компания, снятая каким-то заезжим фотографом. Они стоят, обнявшись, улыбаются в камеру, в их глазах - дерзость и уверенность, что вся жизнь впереди. Больше ничего.
Он сложил куртку и фотографию в кучу, облил бензином из канистры, что валялась тут же, и поджег.
Огонь жадно охватил ткань, бумага вспыхнула и почернела. Он стоял и смотрел, как горит его молодость. Его дружба. Его прошлое. Пламя пожирало все, оставляя лишь пепел. Пепел, который ветер скоро разнесет по всему пустырю.
Когда огонь погас, он разбросал пепел ногой. Ничего не осталось. Ничего.
Он вышел из сарая. Начинался дождь. Мелкий, холодный, осенний. Он пошел, не зная куда. Его ноги несли его сами, по старой, мышечной памяти. Он шел через грязные переулки, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, сонно бредущих на работу. Они смотрели на него - высокого, угрюмого, в грязной, пропахшей дымом одежде - и спешили отвести глаза. Он был похож на призрака, на выходца с того света.
Он дошел до лужи, растекшейся посреди разбитой дороги. Дождь колотил по ее поверхности, создавая рябь. Он остановился и посмотрел вниз.
В темной, мутной воде отражалось его лицо. Но это было не его лицо. Черты были теми же - шрам на брови, сломанный нос, грубые скулы. Но за ними было ничего. Глаза, в которые он смотрел, были пусты. В них не было ни злобы, ни усталости, ни боли. Была лишь ровная, безразличная пустота, как у глубоководной рыбы, никогда не видевшей солнца.
Молодой Виктор Степанов, лидер, братан, парень с огоньком в глазах, умер в ту ночь на даче. Тот, кто смотрел на него из лужи, был кем-то другим. Кем-то, кто только что родился. Сторожем.
Он брел без цели, пока его ноги сами не принесли его к знакомым, ржавым воротам. Гаражный кооператив «Металлист». Место, где кончался город и начиналось царство ржавчины, разбитого асфальта и вечного запаха бензина.
Он стоял перед воротами, не в силах сделать шаг. Это место казалось ему сейчас единственным убежищем в целом мире. Убежищем для того, кем он стал. Здесь не нужно было притворяться человеком. Здесь можно было просто быть. Пустотой. Тенью.
Он увидел председателя кооператива, «дядю Мишу», который как раз открывал свой гараж. Тот, увидев его, нахмурился.
- Парень, тебе чего? - спросил он, оглядывая его грязную, помятую одежду и пустой взгляд. - Нездорово ты выглядишь.
Вик не сразу нашел слова. Его голосовые связки, казалось, заросли пылью за время молчания.
- Работа, - прохрипел он. - Сторожем. Мне все равно на деньги. Только… чтобы переночевать.
Дядя Миша смерил его взглядом. Он видел много всякого люда, но этот парень был особенным. От него веяло такой безысходностью и такой скрытой силой, что стало не по себе.
- Сторожка свободна, - сказал он после паузы, поколебавшись. - Но там ничего нет. Ни кровати, ни стола. И крыша течет.
- Ничего, - ответил Вик.
Дядя Миша покачал головой, достал из кармана связку ключей, снял один, старый и ржавый, и протянул ему.
- На, владей. Только без делов, ясно? Порядок блюди.
Вик взял ключ. Металл был холодным. Он кивнул и, не сказав больше ни слова, направился к крошечной, покосившейся сторожке на краю территории.
Он вставил ключ в замок. Скрипнуло. Он толкнул дверь, и та с визгом открылась, выдав облако пыли и запах затхлости.
Он зашел внутрь. Сторожка была крошечной. Голая, обшарпанная комната. Пыльный, заляпанный чьими-то следами пол. Одно маленькое, зарешеченное окно, через которое лился тусклый, серый свет. В углу - груда какого-то хлама, оставленного предыдущими сторожами.
Он закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Он повернул ключ, запершись изнутри.
Он обошел свою новую крепость. Четыре стены. Потолок. Пол. Больше ничего. Ничего, что могло бы напомнить ему о прошлом. О друзьях. О ней. Об ужасе. Это было идеально.
Он нашел в груде хлама старый, облезлый табурет. Поставил его посреди комнаты, спиной к двери, лицом к окну. И сел.
Он сидел неподвижно. Его руки лежали на коленях. Спина была прямой. Он смотрел в окно, но не видел ни ржавых гаражей, ни серого неба. Он видел то, что осталось у него внутри. Пустоту. Тишину.
Снаружи доносились звуки просыпающегося кооператива - скрип открывающихся ворот, голоса владельцев, лай собак, отдаленный гул города. Но он их не слышал. Он уже был там, в своем личном аду. В том самом подвале «Горячего Камня», который он запечатал, став его вечным стражем.
Он сидел так всю ночь. Не двигаясь. Не смыкая глаз. Не думая ни о чем. Он был пустым сосудом, готовым принять в себя лишь одно - вечный дозор. Его старая жизнь закончилась. Новая началась. И она не обещала ему ничего, кроме одиночества, тишины и тяжести вины, которую он будет нести до скончания веков.
Он был сторожем. И его первая ночь на посту только началась.
...Наши дни
Солнце вставало над «Металлистом», но для Виктора смена времени суток не имела значения. Его истинное существование протекало в ином измерении. Он сидел на краю койки, борясь с тяжестью век. Стоило ему закрыть глаза, как физический мир растворялся, и он полностью переходил в реальность «Камертона».
Не сон, не кошмар - параллельное бытие. Он снова стоял на черном уступе над бездной, где в центре зала пульсировал монолит «Камертона». Его душа, оставленная в залог, была вплетена в эту адскую нейросеть. Он чувствовал вечный гул поглощенных душ - Серого, Лиса, других - и собственное сознание, служившее стабилизирующим процессором для этой системы. Это была плата за освобождение Артема.
Он резко открыл глаза, возвращаясь в сторожку. Его тело было здесь, но часть сознания оставалась там, на вечном дежурстве. Это был уникальный ужас - существовать в двух мирах одновременно, не будучи полноценным обитателем ни одного из них.
Снаружи послышался звук, явно чужеродный в этой симфонии старых железок. Ровный, бархатистый гул хорошо отлаженного мотора. Машина медленно подкатила к сторожке и замерла. Вик не пошевелился. Не обернулся. Он знал. Он слышал этот мотор раньше. Это был Артем.
Стук в дверь был не таким, каким стучали местные - не громким, властным ударом кулака. Он был почти вежливым, неуверенным. Словно гость боялся потревожить хозяина.
- Входи, - прохрипел Вик, не оборачиваясь. Его голос прозвучал как скрежет камня по камню.
Дверь скрипнула. В сторожку, согнувшись, вошел Артем. Он нес в руках большой бумажный пакет из дорогого супермаркета. Парень выглядел… иначе. Не таким, каким Вик видел его в последний раз - бледным, изможденным, с лихорадочным блеском в глазах. Сейчас он казался просто уставшим. Очень уставшим. Его лицо было худым, но здоровый румянец начал понемногу возвращаться на щеки. Он был одет не в дорогой костюм, а в простые темные джинсы и толстый свитер, на котором даже была заметна какая-то ниточка, словно он одевался второпях, не глядя. Это был не бизнесмен, а просто молодой человек, пытающийся прийти в себя после тяжелой болезни.
- Здравствуйте, - сказал Артем, и его голос был тихим, почти подобострастным. Он поставил пакет на край стола, рядом с чашкой Вика. - Я… привез кое-что. Продукты. Мясо, колбаса, сыр. Хлеб свежий, только из пекарни. И фрукты.
Он замолчал, не зная, что сказать дальше. Его взгляд скользнул по убогой обстановке, по голым стенам, по жесткой койке, и в его глазах мелькнуло что-то - жалость? Неловкость? Вик поймал этот взгляд и внутренне сжался. Ему не нужна была жалость. Ему не нужно было ничего.
- Благодарствую, - отрывисто бросил Вик, отводя взгляд в сторону, в пыльное окно. Это прозвучало как формальность, как автоматическая реакция, лишенная всякого смысла.
Артем почувствовал ледяную стену и поспешил заполнить неловкую паузу.
- Я… я отзываю свой проект, - сказал он, переходя на деловой тон, который, однако, давался ему с трудом. - По сносу. Официально... Все договора уже расторгаются.
Вик медленно, очень медленно перевел на него взгляд. Его глаза, серые и глубоко посаженные, были похожи на два куска мокрого гранита.
- Это не ко мне, - произнес он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. - Твое дело. Решай сам.
- Я уже решил, - поспешно сказал Артем, словно боялся, что его перебьют. - Просто… я передумал. Здесь… - он сделал неопределенный жест рукой, оглядывая сторожку и, словно, весь «Металлист» за ее стенами, - здесь спокойно. Как-то так. После всего… хочется тишины.
Он говорил правду, и Вик это видел. Ад, через который прошел Артем, выжег в нем всю суету, все эти гонки за статусом и деньгами. Теперь он искал простоты. Покоя. И он нашел его здесь, среди ржавых гаражей и вечного запаха машинного масла. В этом была своя, горькая ирония.
Вик молча кивнул. Единственный, короткий кивок. Разговор был исчерпан. Артем постоял еще мгновение, понял, что ничего больше не скажут, и, пробормотав «Всего хорошего», развернулся и вышел. Вик слышал, как щелкнула дверь машины, как завелся мотор, и звук его медленно затих, растворяясь в привычном гуле кооператива.
Он остался один. С пакетом дорогих, ненужных ему продуктов на столе и с тяжелым, как свинец, знанием в груди. Его сын был жив. Он был спасен от чудовища, которого сам же, по неведению, пробудил. Он нашел в себе силы отказаться от пути разрушения. Казалось бы, это была победа. Крупица искупления в океане его вины. Но когда он смотрел на этот пакет, он не чувствовал ничего, кроме все той же, леденящей пустоты. Победа, оплаченная вечностью, на вкус была как пепел.
Она приехала через три дня. Ровно в полдень. Ее темный, отполированный до зеркального блеска автомобиль бесшумно подкатил к сторожке и замер, словно тень, пришедшая из прошлого. Она не выходила сразу. Вик, наблюдавший из окна, видел, как она сидит за рулем, неподвижная, ее руки сжимают баранку. Она собиралась с духом. Эта встреча была для нее такой же тяжелой, как и для него.
Наконец, дверь открылась, и она вышла. Анна Матвеевна Орлова. Все та же. Строгая, элегантная, несущая на себе отпечаток породы и воспитания, которые не смогли стереть ни годы, ни пережитый ужас. Ее темное пальто было безупречного кроя, волосы убраны в строгую, но изящную прическу. Она подошла к двери сторожки, и на ее лице не было ни страха, ни ненависти. Была лишь усталая решимость.
Она вошла без стука. Они стояли друг напротив друга в тесном, пропахшем старостью пространстве. Два полюса одной трагедии. Два берега реки, полной крови и слез.
- Он не будет знать, - произнесла она тихо. Ее голос был ровным, отточенным годами самоконтроля, но Вик, привыкший слышать малейшие нюансы, уловил в нем легкую, едва слышную дрожь. - Никогда.
Это не было вопросом. Это было утверждением. Подтверждением того молчаливого договора, который они заключили тридцать лет назад. Договора о тайне. О том, что они унесут с собой в могилу. Правда о том, кто его отец, сломала бы Артема. Разрушила бы тот хрупкий мир, который он начал выстраивать. Она разорвала бы его надвое, заставив ненавидеть часть самого себя. Некоторые истины слишком ядовиты для живых. Они должны умирать вместе с теми, кто их хранит.
Вик молча кивнул. Это был единственно возможный исход. Единственная форма искупления, которую он мог предложить, - это вечное молчание.
- Он… поправляется, - добавила Анна, и тут в ее голосе, столь тщательно выштукатуренном, пробилась трещина, сквозь которую проглянула та самая, единственная, неукротимая эмоция - материнская любовь. - Медленно, но… возвращается. Отзывает свой проект. Говорит, что здесь… находит покой.
- Я знаю, - хрипло ответил Вик. - Он был здесь.
Анна кивнула, и в ее глазах мелькнуло сложное чувство. Облегчение от того, что они могут говорить об этом, что эта страшная тайна хоть кем-то разделена. И одновременно - новая, острая боль. Боль от осознания, что ее сын, сама ее жизнь, теперь как-то связан с этим человеком, с этим молчаливым воплощением всего самого ужасного в ее прошлом.
Они снова замолчали. Слова были исчерпаны. Все, что можно было сказать, осталось там, в запечатанном подвале «Горячего Камня», в ту ночь, когда они вдвоем противостояли самому Аду. Теперь оставалось только прощание. Последнее в их жизни.
Анна посмотрела на него. Долгим, пронзительным, бездонным взглядом. В этом взгляде была вся их общая история - страх девушки-заложницы, ярость и отчаяние похитителей, странное, возникшее на грани смерти союзничество, и та нерасторжимая, жуткая связь, что возникает между людьми, прошедшими через горнило абсолютного ужаса вместе. Она видела не преступника. Не монстра. Она видела человека. Изломанного, проклятого, но совершившего последний, искупительный поступок. И в ее глазах читалась не благодарность - она не могла быть благодарна за то, что он спас сына ценой того, что сам его и обрек на опасность. В ее взгляде было нечто иное. Понимание. Горькое, трагическое, всеобъемлющее понимание цены, которую заплатили они все. И прощание.
Она развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Вик стоял, не двигаясь, и смотрел на грубые, крашеные масляной краской доски двери. Он слышал, как щелкнул замок машины, как завелся почти бесшумный мотор, как шины мягко зашуршали по щебню, увозя ее прочь.
Они снова были в разных мирах. Но теперь их разделяло не только прошлое, полное крови и боли. Их разделяло спасенное будущее. Будущее их сына. И эта стена, возведенная из молчания и самопожертвования, была самой прочной и самой одинокой из всех, что он когда-либо знал.
Вечер в «Металлисте» наступал всегда одинаково. Сначала солнце, багровое и усталое, пряталось за громадой заброшенного завода на горизонте, отливая кровью ржавые крыши гаражей. Потом небо из оранжевого становилось лиловым, потом глубоким синим, и, наконец, черным, усеянным редкими, неяркими звездами, пробивавшимися сквозь дымку городского света. Один за другим гасли огни в окнах, затихали голоса, хлопали дверцы машин, увозивших владельцев в мир, к семьям, к ужинам, к теплу. Кооператив засыпал, и на смену дневной суете приходила ночная тишина, нарушаемая лишь ветром, гулявшим в проулках, да редким перекличкой сторожевых псов.
Вик вышел из сторожки и опустился на свой привычный, истоптанный до блеска порог. Воздух был холодным, осенним, пахнущим прелой листвой, дымом и остывшим металлом.
Перед ним простиралось его царство. Ряды слепых, темных гаражей, похожих на каменные гробы забытой цивилизации. Лужи, в которых тускло отражались редкие звезды. Скелет сломанного фонаря. Его мир. Его крепость. Его последний и первый рубеж.
Виктор закрыл глаза, и полностью погрузился в свою вторую реальность. Здесь не было времени - только вечное настоящее «Камертона». Он ощущал каждую вибрацию системы, каждую душу в паутине. Его воля сдерживала хаос, не давая аномалии вырваться наружу.
