И он почувствовал тяжелое, свинцовое предчувствие. Глухой удар где-то в глубине души, предупреждение, которое он не мог проигнорировать. Если он пойдет на это, ничего хорошего не выйдет. Это чувство было таким же реальным, как земля под ногами. Но что он мог сделать? Остаться в одиночестве? Потерять всех? Или пойти с ними и попытаться хоть как-то контролировать этот безумный полет в пропасть?
Он закрыл глаза. Перед ним всплыли образы: они у костра, они смеются, они делят последнюю пачку сигарет… Его братья. Его единственная в жизни роскошь.
В сарае воцарилась тишина. Все замерли, затаив дыхание, наблюдая за Виком. Они видели, как он стоит с закрытыми глазами, и по напряженным мышцам его лица понимали - идет борьба. Исход которой решит их судьбу.
Серый не выдержал тишины.
- Ну? - выдохнул он, и в его голосе уже не было злобы, только отчаянная надежда.
Вик медленно открыл глаза. Он обвел взглядом своих друзей. Серого - с его тупой, прямолинейной силой. Костлявого - вечно сомневающегося и испуганного. Лиса - холодного и расчетливого. Малого - юркого и трусливого. Его братство. Его крест.
И он понял, что выбора у него нет. Он не может их бросить. Он должен вести их, даже если этот путь ведет в ад. Возможно, именно его присутствие, его расчет смягчит последствия. Возможно, ему удастся их вытащить.
Он испытывал тяжелое, давящее предчувствие, словно на его плечи взгромоздили многотонную плиту. Каждое слово, которое он сейчас произнесет, будет даваться с невероятным усилием.
- Ладно, - наконец выдавил он из себя. Звук был хриплым, чужим.
В сарае наступила мертвая тишина, а затем ее разорвал ликующий вопль Серого. Он подбросил в воздух свою кепку.
- Ура! Братва! Респект, Вик! Я знал!
Костлявый расплылся в счастливой, глупой улыбке. Лис удовлетворенно кивнул и снова открыл свой блокнот, чтобы делать пометки. Даже Малой в углу перестал съеживаться и смотрел на Вика с облегчением.
Но Вик не улыбался. Он поднял руку, требуя тишины. Восторг стих так же быстро, как и возник. Они снова смотрели на него, но теперь их взгляды были полны ожидания и готовности к действию.
- Но только на моих условиях, - продолжил Вик, и его голос зазвучал с прежней, железной твердостью. - Первое: никого не трогать. Ни одного человека. Ни охранников, ни служанок, ни горничных или кто там у него еще в доме есть.
- Садовник - выпалил Малой. Все одновременно перевели на него непонимающие взгляды в, - У богатых людей в усадьбах еще садовники должны быть.
Никто не нашелся как прокомментировать слова Малого. Вик продолжил.
- Мы - призраки. Второе: только артефакт. Никаких цацек, никаких трофеев, ничего лишнего. Берем только «Камертон» и все. Третье: уходим быстро. Десять минут. Не секунды больше. Я засекаю время.
Он сделал паузу, чтобы убедиться, что его поняли. Потом добавил, и в его глазах вспыхнула стальная искра, заставившая всех внутренне содрогнуться.
- Один шорох - малейший звук, который покажется мне подозрительным, - и мы сливаемся. Бросаем все и уходим. Ясно?
Они закивали, как один. Их лица были серьезны. Они понимали. Правила игры были установлены.
- Ясно, Вик! - хором ответили они.
- Все будет чисто, как слеза!
- Ты главный, мы тебя слушаемся.
Друзья, ликуя, соглашались. Они были счастливы. Они получили то, чего хотели. Они видели в его согласии победу, разрешение на авантюру, билет в лучшую жизнь. Они не видели обреченности в его глазах. Они не видели, что их лидер, их каменная стена, только что подписал им всем смертный приговор, и сам это прекрасно понимал. Они не слышали того зловещего звона, того похоронного перезвона, который звучал теперь в его собственной душе. Для них это было начало большой игры. Для него - начало конца.
Вик посмотрел на их оживленные, воодушевленные лица, словно пытаясь запечатлеть их в памяти такими - живыми, полными надежд и веры в будущее. Потом он резко дернул головой, гася последние угрызения совести.
- Ладно, - повторил он, на этот раз с ледяной решимостью. - Готовьтесь. Завтра узнаем у Цемента детали.
Он развернулся и вышел из сарая, оставив их праздновать свою мнимую победу. Он вышел в прохладный ночной воздух, но тот не принес облегчения. Где-то вдали выла собака, и этот звук сливался с воем в его собственной душе. Он поднял голову к небу, усеянному холодными, безразличными звездами. Он чувствовал, как тяжелая, невидимая дверь захлопнулась за его спиной. Обратного пути не было. Поезд тронулся, и он вез его и всех, кто был ему дорог, прямиком в самое пекло. И все, что ему оставалось, - это крепче держаться за рычаги управления, отчаянно надеясь, что ему хватит сил вывести их из этого ада живыми. Но надежда эта была призрачной и таяла с каждой секундой, уступая место леденящему душу предчувствию неминуемой катастрофы.
...Наши дни
День для собрания Артем выбрал с холодным, расчетливым цинизмом. Это была суббота, ближе к полудню - время, когда большинство владельцев гаражей по старой, укоренившейся привычке приезжали в «Металлист»: кто поковыряться в моторе, кто просто посидеть с соседями, пропуская стопку-другую, кто разобрать или собрать какой-нибудь хлам. Кооператив был полон людьми как никогда, и это было именно то, что нужно.
Он не стал арендовать зал или ставить шатер. Местом для своего выступления он избрал саму территорию кооператива, прямо в его сердцевине - на центральном проезде, где сходились все аллеи. Это был театр, а зрители находились прямо на сцене, среди декораций из ржавого железа и разлитого мазута. Артем стоял, отставив ногу назад, опираясь на капот своего автомобиля, который сиял чужеродным блеском среди всеобщей разрухи. Рядом с ним на легкой алюминиевой стойке был закреплен планшет с заранее подготовленными графиками и цифрами.
Люди собирались медленно, неохотно, с видимым недоверием. Они стояли кучками, перешептывались, исподлобья поглядывая на молодого щеголя в дорогом пальто, который выглядел так, будто заблудился по дороге на международный экономический форум. Пришли почти все: и старики-автолюбители, для которых гараж был последним пристанищем и мужским клубом; и молодые парни, видевшие в своем боксе лишь бесплатную стоянку и склад ненужного хлама; и немногочисленные автомеханики, для которых «Металлист» был и мастерской, и источником скудного, но стабильного заработка.
Когда собралось человек тридцать, Артем оттолкнулся от капота и сделал несколько шагов вперед. Он не повышал голос - он говорил четко, размеренно, его голос, поставленный на тренингах по ораторскому искусству, легко перекрывал негромкий гул толпы.
- Уважаемые собственники! - начал он, и это обрашение прозвучало настолько неестественно в устах этого места, что многие насторожились еще сильнее. - Я рад возможности обратиться к вам напрямую. Меня зовут Артем, я представляю интересы инвестиционного фонда «Капитал-Развитие».
Он сделал небольшую паузу, давая представиться.
- Я понимаю, что это место для многих из вас - больше, чем просто квадратные метры. Это - история. Это - вложение сил и времени.
Он говорил гладко, убедительно, его речь была лишена эмоций, но отточена до блеска. Он не пытался давить на жалость или играть на ностальгии. Он говорил на языке цифр, и этот язык был безжалостен.
- Но давайте посмотрим правде в глаза, - он взял в руки планшет и жестом, привлекающим внимание, показал на первый график. - Экономическая эффективность использования этой территории стремится к нулю. Коммунальные платежи растут. Инфраструктура разрушается. Рыночная стоимость ваших гаражей, с учетом износа и локации, не превышает, а зачастую и ниже, стоимости металлолома, который в них находится.
Он щелкнул по экрану, выведя схематичный план территории.
- Мы предлагаем вам не просто продать. Мы предлагаем вам обменять прошлое на будущее. Наш фонд готов выкупить все земельные паи и права на строения по цене, которая на сорок процентов превышает текущую рыночную оценку.
В толпе прошел одобрительный ропот, в основном среди молодежи и тех, кто редко появлялся в кооперативе.
- Но и это не все, - продолжил Артем, чувствуя, что зацепил аудиторию. - После выкупа и сноса гаражей, на этом месте будет возведен современный торгово-развлекательный комплекс с подземной парковкой на два уровня. И каждый из вас, нынешний владелец, получит право на бесплатное парковочное место на этой парковке сроком на три года. Мы не просто покупаем вашу землю. Мы предлагаем вам стать частью нового, развивающегося района. Мы даем вам возможность избавиться от балласта и получить реальные, работающие активы - деньги и парковку в современном комплексе.
Он сыпал цифрами, процентами, сроками окупаемости, рисуя радужные картины светлого будущего. Он говорил о новых рабочих местах, о благоустройстве территории, о росте стоимости соседней недвижимости. Его речь была идеальным образцом корпоративного гипноза, рассчитанного на алчность и лень. Он не предлагал им сохранить их мир - он предлагал им его с выгодой обменять на нечто безликое, но комфортное и прибыльное.
И пока он говорил, его глаза, холодные и аналитические, скользили по лицам собравшихся, выискивая слабину, отмечая тех, на кого его слова производят впечатление, и тех, кто смотрит на него со скепсисом и скрытой злобой. Он видел, как загораются глаза у молодого парня в спортивном костюме, как сомнительно качает головой седой старик в промасленной спецовке. Он видел, как его слова раскалывают некогда монолитную стену сопротивления. И он знал, что его главный противник, тот, чье молчание было громче любых слов, наблюдает за этим где-то из тени. И этот мысленный поединок придавал его выступлению особый, острый привкус.
Речь Артема закончилась, и в воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина, которая была красноречивее любых аплодисментов или возражений. Затем тишину взорвал хаотичный гул голосов. Собрание мгновенно распалось на несколько групп, каждая из которых бурно и эмоционально обсуждала услышанное.
Раскол, который Артем предсказывал и на который рассчитывал, проявился мгновенно и ярко.
Молодые владельцы, те, кто видел в гараже лишь обузу, и те, кто редко здесь появлялся, сбились в оживленную кучку. Их глаза горели.
- Слышал? Сорок процентов сверху! И парковка! - восклицал парень с лихими закрученными усами. - Да я здесь второй раз за год! Мне он нахрен не упал!
- Я эти деньги в крипту вложу! В десять раз оберну!
- Наконец-то с этой ржавой дырой можно будет развязаться! Я уже лет пять продать не могу!
Их поддерживали те, для кого гараж не был сердцем. Они видели в предложении Артема манну небесную, единственный шанс избавиться от груза и получить за это неплохие деньги.
Но им противостояла другая группа - ядро «Металлиста». Седые, видавшие виды автомеханики с руками, навсегда испачканными в машинном масле, и старики-автолюбители, чьи лица были изрезаны морщинами, как карта их нелегкой жизни. Они стояли мрачной, сплоченной громадой. Их лица были хмурыми, глаза полными подозрения и обиды.
- Парковка? - с презрением фыркнул один из них, дядя Миша, тот самый, что недавно пытался отблагодарить Вика. - А где я свой мотор разбирать буду? На парковке? Под камерой наблюдения?
- Они все скупят, все снесут, а нас, старых чертей, нафиг выкинут! - поддержал другой, низенький и коренастый, по имени Николай. - Обещали ведь уже в девяностые… Ничего не будет! Обманут!
- Это мой гараж! Я его тридцать лет назад своими руками строил! - с дрожью в голосе сказал третий, и в его глазах стояли слезы. - Здесь мой отец «Москвича» чинил… Здесь я сына учил… Это не металлолом! Это моя жизнь!
Их гнев был глухим, обреченным, но оттого не менее сильным. Они были людьми дела, а не слов. Они верили в то, что можно пощупать руками - в исправный двигатель, в верного товарища, в крепкий замок на двери. Эти бумажки, эти проценты, эти радужные перспективы были для них пустым звуком, дымовой завесой, за которой скрывалось желание вышвырнуть их с их же земли.
И в этот момент, когда страсти накалились до предела, когда крики и споры готовы были перерасти во что-то большее, все взгляды, словно по незримой команде, непроизвольно обратились в одну сторону.
К сторожке.
К фигуре, стоявшей поодаль, в тени, отбрасываемой углом здания.
Виктор Степанов не подошел к толпе. Он не встал в круг. Он наблюдал. Он стоял неподвижно, его руки были скрещены на груди, его лицо, изрезанное шрамами, не выражало ровным счетом ничего. Он был как скала, о которую разбивались волны людских эмоций.
Но его молчаливое присутствие было ощутимо физически. Оно висело в воздухе тяжелым свинцовым грузом. Никто не спрашивал его мнения вслух. Не нужно было. Его мнение - невысказанное, но известное абсолютно всем, - было тем стержнем, вокруг которого вращались все их мысли. Что скажет Вик? Что решит Сторож? Его нейтралитет, его отстраненность парадоксальным образом ощущались как самая мощная сила на этом поле боя. Пока он молчал, ничто не могло быть решено окончательно. Он был совестью этого места, его последним арбитром. И все, от яростных сторонников сделки до ее непримиримых противников, в глубине души ждали именно его вердикта.
Артем, закончив свою речь, тоже смотрел на Вика. Он стоял среди разваливающейся на глазах толпы, но его внимание было полностью приковано к одинокой фигуре вдали. Он чувствовал, что все его выверенные аргументы, все цифры и перспективы, были всего лишь прелюдией. Истинная битва только начиналась, и противник в ней был один.
Он видел, как старики с надеждой смотрят на Степанова, а молодые - со страхом и нетерпением. Он понимал, что этот угрюмый, молчаливый сторож обладает здесь такой властью, которую не купить ни за какие деньги. Властью, основанной на чем-то первобытном - на страхе, уважении и, как это ни парадоксально, на доверии.
И вот, под гул толпы, Виктор Степанов, наконец, сдвинулся с места.
Он не спеша, с своей обычной, немного раскачивающейся походкой, направился к собравшимся. Не к Артему, а к ним. Толпа расступилась перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем, образуя узкий коридор. Воцарилась абсолютная тишина. Слышно было, как где-то далеко каркает ворона.
Виктор прошел сквозь толпу, его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по знакомым лицам. Он видел надежду в глазах стариков и алчность в глазах молодых. Он видел страх и неуверенность. Он видел, как его молчание уже раскололо их мир. И он понимал, что любое его слово, любой жест, теперь будет иметь вес, сравнимый с ударом гильотины.
Он дошел примерно до центра образовавшегося круга и остановился. Он стоял, повернувшись спиной к Артему, игнорируя его, как будто того и не существовало. Он смотрел на своих - на этих людей, которых он тридцать лет охранял от внешнего мира, и которые теперь сами привели этого мира посланца в свое сердце.
Все замерли, затаив дыхание. Дядя Миша сжал свои руки в кулаки. Молодой парень в спортивном костюме нервно переминался с ноги на ногу.
Виктор медленно повернул голову, еще раз окинув взглядом собравшихся. Казалось, он смотрел в душу каждому. Потом его губы, твердые и тонкие, едва заметно дрогнули.
Он произнес всего одну фразу. Тихим, хриплым голосом, который, однако, был слышен абсолютно всем. Фразу, обращенную не к Артему, не к старикам или молодым, а ко всем сразу.
Он закрыл глаза. Перед ним всплыли образы: они у костра, они смеются, они делят последнюю пачку сигарет… Его братья. Его единственная в жизни роскошь.
В сарае воцарилась тишина. Все замерли, затаив дыхание, наблюдая за Виком. Они видели, как он стоит с закрытыми глазами, и по напряженным мышцам его лица понимали - идет борьба. Исход которой решит их судьбу.
Серый не выдержал тишины.
- Ну? - выдохнул он, и в его голосе уже не было злобы, только отчаянная надежда.
Вик медленно открыл глаза. Он обвел взглядом своих друзей. Серого - с его тупой, прямолинейной силой. Костлявого - вечно сомневающегося и испуганного. Лиса - холодного и расчетливого. Малого - юркого и трусливого. Его братство. Его крест.
И он понял, что выбора у него нет. Он не может их бросить. Он должен вести их, даже если этот путь ведет в ад. Возможно, именно его присутствие, его расчет смягчит последствия. Возможно, ему удастся их вытащить.
Он испытывал тяжелое, давящее предчувствие, словно на его плечи взгромоздили многотонную плиту. Каждое слово, которое он сейчас произнесет, будет даваться с невероятным усилием.
- Ладно, - наконец выдавил он из себя. Звук был хриплым, чужим.
В сарае наступила мертвая тишина, а затем ее разорвал ликующий вопль Серого. Он подбросил в воздух свою кепку.
- Ура! Братва! Респект, Вик! Я знал!
Костлявый расплылся в счастливой, глупой улыбке. Лис удовлетворенно кивнул и снова открыл свой блокнот, чтобы делать пометки. Даже Малой в углу перестал съеживаться и смотрел на Вика с облегчением.
Но Вик не улыбался. Он поднял руку, требуя тишины. Восторг стих так же быстро, как и возник. Они снова смотрели на него, но теперь их взгляды были полны ожидания и готовности к действию.
- Но только на моих условиях, - продолжил Вик, и его голос зазвучал с прежней, железной твердостью. - Первое: никого не трогать. Ни одного человека. Ни охранников, ни служанок, ни горничных или кто там у него еще в доме есть.
- Садовник - выпалил Малой. Все одновременно перевели на него непонимающие взгляды в, - У богатых людей в усадьбах еще садовники должны быть.
Никто не нашелся как прокомментировать слова Малого. Вик продолжил.
- Мы - призраки. Второе: только артефакт. Никаких цацек, никаких трофеев, ничего лишнего. Берем только «Камертон» и все. Третье: уходим быстро. Десять минут. Не секунды больше. Я засекаю время.
Он сделал паузу, чтобы убедиться, что его поняли. Потом добавил, и в его глазах вспыхнула стальная искра, заставившая всех внутренне содрогнуться.
- Один шорох - малейший звук, который покажется мне подозрительным, - и мы сливаемся. Бросаем все и уходим. Ясно?
Они закивали, как один. Их лица были серьезны. Они понимали. Правила игры были установлены.
- Ясно, Вик! - хором ответили они.
- Все будет чисто, как слеза!
- Ты главный, мы тебя слушаемся.
Друзья, ликуя, соглашались. Они были счастливы. Они получили то, чего хотели. Они видели в его согласии победу, разрешение на авантюру, билет в лучшую жизнь. Они не видели обреченности в его глазах. Они не видели, что их лидер, их каменная стена, только что подписал им всем смертный приговор, и сам это прекрасно понимал. Они не слышали того зловещего звона, того похоронного перезвона, который звучал теперь в его собственной душе. Для них это было начало большой игры. Для него - начало конца.
Вик посмотрел на их оживленные, воодушевленные лица, словно пытаясь запечатлеть их в памяти такими - живыми, полными надежд и веры в будущее. Потом он резко дернул головой, гася последние угрызения совести.
- Ладно, - повторил он, на этот раз с ледяной решимостью. - Готовьтесь. Завтра узнаем у Цемента детали.
Он развернулся и вышел из сарая, оставив их праздновать свою мнимую победу. Он вышел в прохладный ночной воздух, но тот не принес облегчения. Где-то вдали выла собака, и этот звук сливался с воем в его собственной душе. Он поднял голову к небу, усеянному холодными, безразличными звездами. Он чувствовал, как тяжелая, невидимая дверь захлопнулась за его спиной. Обратного пути не было. Поезд тронулся, и он вез его и всех, кто был ему дорог, прямиком в самое пекло. И все, что ему оставалось, - это крепче держаться за рычаги управления, отчаянно надеясь, что ему хватит сил вывести их из этого ада живыми. Но надежда эта была призрачной и таяла с каждой секундой, уступая место леденящему душу предчувствию неминуемой катастрофы.
Глава 4.
...Наши дни
День для собрания Артем выбрал с холодным, расчетливым цинизмом. Это была суббота, ближе к полудню - время, когда большинство владельцев гаражей по старой, укоренившейся привычке приезжали в «Металлист»: кто поковыряться в моторе, кто просто посидеть с соседями, пропуская стопку-другую, кто разобрать или собрать какой-нибудь хлам. Кооператив был полон людьми как никогда, и это было именно то, что нужно.
Он не стал арендовать зал или ставить шатер. Местом для своего выступления он избрал саму территорию кооператива, прямо в его сердцевине - на центральном проезде, где сходились все аллеи. Это был театр, а зрители находились прямо на сцене, среди декораций из ржавого железа и разлитого мазута. Артем стоял, отставив ногу назад, опираясь на капот своего автомобиля, который сиял чужеродным блеском среди всеобщей разрухи. Рядом с ним на легкой алюминиевой стойке был закреплен планшет с заранее подготовленными графиками и цифрами.
Люди собирались медленно, неохотно, с видимым недоверием. Они стояли кучками, перешептывались, исподлобья поглядывая на молодого щеголя в дорогом пальто, который выглядел так, будто заблудился по дороге на международный экономический форум. Пришли почти все: и старики-автолюбители, для которых гараж был последним пристанищем и мужским клубом; и молодые парни, видевшие в своем боксе лишь бесплатную стоянку и склад ненужного хлама; и немногочисленные автомеханики, для которых «Металлист» был и мастерской, и источником скудного, но стабильного заработка.
Когда собралось человек тридцать, Артем оттолкнулся от капота и сделал несколько шагов вперед. Он не повышал голос - он говорил четко, размеренно, его голос, поставленный на тренингах по ораторскому искусству, легко перекрывал негромкий гул толпы.
- Уважаемые собственники! - начал он, и это обрашение прозвучало настолько неестественно в устах этого места, что многие насторожились еще сильнее. - Я рад возможности обратиться к вам напрямую. Меня зовут Артем, я представляю интересы инвестиционного фонда «Капитал-Развитие».
Он сделал небольшую паузу, давая представиться.
- Я понимаю, что это место для многих из вас - больше, чем просто квадратные метры. Это - история. Это - вложение сил и времени.
Он говорил гладко, убедительно, его речь была лишена эмоций, но отточена до блеска. Он не пытался давить на жалость или играть на ностальгии. Он говорил на языке цифр, и этот язык был безжалостен.
- Но давайте посмотрим правде в глаза, - он взял в руки планшет и жестом, привлекающим внимание, показал на первый график. - Экономическая эффективность использования этой территории стремится к нулю. Коммунальные платежи растут. Инфраструктура разрушается. Рыночная стоимость ваших гаражей, с учетом износа и локации, не превышает, а зачастую и ниже, стоимости металлолома, который в них находится.
Он щелкнул по экрану, выведя схематичный план территории.
- Мы предлагаем вам не просто продать. Мы предлагаем вам обменять прошлое на будущее. Наш фонд готов выкупить все земельные паи и права на строения по цене, которая на сорок процентов превышает текущую рыночную оценку.
В толпе прошел одобрительный ропот, в основном среди молодежи и тех, кто редко появлялся в кооперативе.
- Но и это не все, - продолжил Артем, чувствуя, что зацепил аудиторию. - После выкупа и сноса гаражей, на этом месте будет возведен современный торгово-развлекательный комплекс с подземной парковкой на два уровня. И каждый из вас, нынешний владелец, получит право на бесплатное парковочное место на этой парковке сроком на три года. Мы не просто покупаем вашу землю. Мы предлагаем вам стать частью нового, развивающегося района. Мы даем вам возможность избавиться от балласта и получить реальные, работающие активы - деньги и парковку в современном комплексе.
Он сыпал цифрами, процентами, сроками окупаемости, рисуя радужные картины светлого будущего. Он говорил о новых рабочих местах, о благоустройстве территории, о росте стоимости соседней недвижимости. Его речь была идеальным образцом корпоративного гипноза, рассчитанного на алчность и лень. Он не предлагал им сохранить их мир - он предлагал им его с выгодой обменять на нечто безликое, но комфортное и прибыльное.
И пока он говорил, его глаза, холодные и аналитические, скользили по лицам собравшихся, выискивая слабину, отмечая тех, на кого его слова производят впечатление, и тех, кто смотрит на него со скепсисом и скрытой злобой. Он видел, как загораются глаза у молодого парня в спортивном костюме, как сомнительно качает головой седой старик в промасленной спецовке. Он видел, как его слова раскалывают некогда монолитную стену сопротивления. И он знал, что его главный противник, тот, чье молчание было громче любых слов, наблюдает за этим где-то из тени. И этот мысленный поединок придавал его выступлению особый, острый привкус.
Речь Артема закончилась, и в воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина, которая была красноречивее любых аплодисментов или возражений. Затем тишину взорвал хаотичный гул голосов. Собрание мгновенно распалось на несколько групп, каждая из которых бурно и эмоционально обсуждала услышанное.
Раскол, который Артем предсказывал и на который рассчитывал, проявился мгновенно и ярко.
Молодые владельцы, те, кто видел в гараже лишь обузу, и те, кто редко здесь появлялся, сбились в оживленную кучку. Их глаза горели.
- Слышал? Сорок процентов сверху! И парковка! - восклицал парень с лихими закрученными усами. - Да я здесь второй раз за год! Мне он нахрен не упал!
- Я эти деньги в крипту вложу! В десять раз оберну!
- Наконец-то с этой ржавой дырой можно будет развязаться! Я уже лет пять продать не могу!
Их поддерживали те, для кого гараж не был сердцем. Они видели в предложении Артема манну небесную, единственный шанс избавиться от груза и получить за это неплохие деньги.
Но им противостояла другая группа - ядро «Металлиста». Седые, видавшие виды автомеханики с руками, навсегда испачканными в машинном масле, и старики-автолюбители, чьи лица были изрезаны морщинами, как карта их нелегкой жизни. Они стояли мрачной, сплоченной громадой. Их лица были хмурыми, глаза полными подозрения и обиды.
- Парковка? - с презрением фыркнул один из них, дядя Миша, тот самый, что недавно пытался отблагодарить Вика. - А где я свой мотор разбирать буду? На парковке? Под камерой наблюдения?
- Они все скупят, все снесут, а нас, старых чертей, нафиг выкинут! - поддержал другой, низенький и коренастый, по имени Николай. - Обещали ведь уже в девяностые… Ничего не будет! Обманут!
- Это мой гараж! Я его тридцать лет назад своими руками строил! - с дрожью в голосе сказал третий, и в его глазах стояли слезы. - Здесь мой отец «Москвича» чинил… Здесь я сына учил… Это не металлолом! Это моя жизнь!
Их гнев был глухим, обреченным, но оттого не менее сильным. Они были людьми дела, а не слов. Они верили в то, что можно пощупать руками - в исправный двигатель, в верного товарища, в крепкий замок на двери. Эти бумажки, эти проценты, эти радужные перспективы были для них пустым звуком, дымовой завесой, за которой скрывалось желание вышвырнуть их с их же земли.
И в этот момент, когда страсти накалились до предела, когда крики и споры готовы были перерасти во что-то большее, все взгляды, словно по незримой команде, непроизвольно обратились в одну сторону.
К сторожке.
К фигуре, стоявшей поодаль, в тени, отбрасываемой углом здания.
Виктор Степанов не подошел к толпе. Он не встал в круг. Он наблюдал. Он стоял неподвижно, его руки были скрещены на груди, его лицо, изрезанное шрамами, не выражало ровным счетом ничего. Он был как скала, о которую разбивались волны людских эмоций.
Но его молчаливое присутствие было ощутимо физически. Оно висело в воздухе тяжелым свинцовым грузом. Никто не спрашивал его мнения вслух. Не нужно было. Его мнение - невысказанное, но известное абсолютно всем, - было тем стержнем, вокруг которого вращались все их мысли. Что скажет Вик? Что решит Сторож? Его нейтралитет, его отстраненность парадоксальным образом ощущались как самая мощная сила на этом поле боя. Пока он молчал, ничто не могло быть решено окончательно. Он был совестью этого места, его последним арбитром. И все, от яростных сторонников сделки до ее непримиримых противников, в глубине души ждали именно его вердикта.
Артем, закончив свою речь, тоже смотрел на Вика. Он стоял среди разваливающейся на глазах толпы, но его внимание было полностью приковано к одинокой фигуре вдали. Он чувствовал, что все его выверенные аргументы, все цифры и перспективы, были всего лишь прелюдией. Истинная битва только начиналась, и противник в ней был один.
Он видел, как старики с надеждой смотрят на Степанова, а молодые - со страхом и нетерпением. Он понимал, что этот угрюмый, молчаливый сторож обладает здесь такой властью, которую не купить ни за какие деньги. Властью, основанной на чем-то первобытном - на страхе, уважении и, как это ни парадоксально, на доверии.
И вот, под гул толпы, Виктор Степанов, наконец, сдвинулся с места.
Он не спеша, с своей обычной, немного раскачивающейся походкой, направился к собравшимся. Не к Артему, а к ним. Толпа расступилась перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем, образуя узкий коридор. Воцарилась абсолютная тишина. Слышно было, как где-то далеко каркает ворона.
Виктор прошел сквозь толпу, его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по знакомым лицам. Он видел надежду в глазах стариков и алчность в глазах молодых. Он видел страх и неуверенность. Он видел, как его молчание уже раскололо их мир. И он понимал, что любое его слово, любой жест, теперь будет иметь вес, сравнимый с ударом гильотины.
Он дошел примерно до центра образовавшегося круга и остановился. Он стоял, повернувшись спиной к Артему, игнорируя его, как будто того и не существовало. Он смотрел на своих - на этих людей, которых он тридцать лет охранял от внешнего мира, и которые теперь сами привели этого мира посланца в свое сердце.
Все замерли, затаив дыхание. Дядя Миша сжал свои руки в кулаки. Молодой парень в спортивном костюме нервно переминался с ноги на ногу.
Виктор медленно повернул голову, еще раз окинув взглядом собравшихся. Казалось, он смотрел в душу каждому. Потом его губы, твердые и тонкие, едва заметно дрогнули.
Он произнес всего одну фразу. Тихим, хриплым голосом, который, однако, был слышен абсолютно всем. Фразу, обращенную не к Артему, не к старикам или молодым, а ко всем сразу.
