Смерть у неё в руке…
— Разве похож он на плод, несущий грех? — Мисс Хилл помахала апельсином у меня перед лицом, и я отвернулась. — Этот сочный плод — источник витаминов, а не порока.
— Но… — Я запнулась, не находя слов.
— Так что, будешь апельсин или нет? Разве тебе не интересно узнать, что скрывается под этой кожурой? — Её голос прозвучал заговорщицки.
Я заломила пальцы и заёрзала на кушетке, не в силах справиться с бурей внутри. Апельсин! Греховный плод, несущий разрушение и ересь. Каждая ева и валла знает наизусть строки из Кодекса.
— «И тогда солнце восстало в гневе своём, и кожа земли обуглилась, и воды стали ядом, и чрево женское закрылось навеки… — Слова сами вырвались у меня из горла, и я едва не задохнулась от собственного страха. — Потому проклят плод оранжевый пред ликом Хозяина, и всякая ева, вкусившая его, да будет отвержена, ибо в сладости его скрыта погибель, а в аромате его — безумие».
Мисс Хилл склонила голову набок, внимательно глядя мне в глаза. По её лицу скользнула тяжёлая тень.
— Ты отлично запомнила эти строки, моя хорошая. — Она тяжело вздохнула и снова принялась медленно крутить апельсин в ладонях. — Но тебе никогда не приходила в голову мысль, что обычный цитрус не заслужил такого отношения? — Её пальцы мягко коснулись моей руки. — Знаешь, в Содомаре тоже растут апельсины. На нулевом уровне есть целые сады.
— Но… как? — выдохнула я.
— Цветок апельсина очень ценится. А вот плод… плод незаслуженно оклеветали. Но знаешь что? Сегодня мы не будем заниматься ничем греховным. Мы просто его съедим и насладимся вкусом. Я уверяю, тебе ничего не грозит.
Подавив страх, я снова взглянула на прекрасный оранжевый плод в её руке. И внутри будто что-то шевельнулось — странное, тёплое волнение в груди. Сдавшись этому чувству, я медленно кивнула.
Женщина достала из кармана халата маленький складной нож и принялась чистить яркий фрукт. Я никогда не видела апельсин вживую. На уроках ботаники мы изучали продукты, которые люди употребляли до ядерной войны, и дивились, сколь богат был их рацион. Сейчас же мы довольствовались синтетической едой. Конечно, в наших садах росли некоторые злаки, овощи и фрукты, но целый апельсин…
Я с подозрением наблюдала за мисс Хилл. Интересно, где она его достала? Из всего, что у нас выращивали, максимум — яблоки и сливы, из которых делали десерты для ев и валл. Иногда из Содомара привозили клубнику, и однажды мы даже пробовали замороженную малину, но она меня не впечатлила.
— Моя мама рассказывала, что до эпидемии у неё часто сбивался цикл, — сказала мисс Хилл, ловко орудуя ножом. — И она говорила, что несколько долек цитрусовых, особенно апельсинов или лимонов, помогают его наладить.
Воздух наполнился ярким, насыщенным ароматом. Удивительным и загадочным. Мне дико захотелось попробовать это лакомство. Усталость как рукой сняло, всё тело наполнилось энергией.
— На самом деле научно это не доказано, но я думаю, его вкус поднимет тебе настроение.
Мисс Хилл закончила чистить апельсин, разломила его на половинки, а затем на дольки и протянула мне. По её рукам стекал сок, а под ногти забилась ярко-жёлтая цедра.
У меня не было сил оторваться от этого фрукта, а внутри бушевала настоящая буря. Рациональная часть меня твердила, что, съев апельсин, я совершу грех. Но нечто другое, тёмное и глубинное, словно тень, пожирало мою рассудительность и настойчиво шептало: «Ты помнишь этот вкус. Попробуй!»
Помню вкус?
Я с опаской приняла загадочное лакомство. Сначала решила понюхать — и от одного аромата у меня потекли слюнки. Сердце забилось, словно испуганная пташка. А через мгновение внутри разлилось тепло, будто ко мне вернулось светлое воспоминание, забытое на долгие годы. Недолго думая, я сунула дольку в рот.
Мисс Хилл последовала моему примеру, и в следующую же секунду её лицо скривилось, а глаза зажмурились.
— О, святая! Какая же кислятина! — воскликнула она. — Да это не апельсин, а самый настоящий лимон!
По телу снова пробежали мурашки. С замиранием сердца я разжевала дольку. Во рту разлился резкий кислый вкус, и я невольно зажмурилась.
— Он и должен быть таким, мисс Хилл? — пробормотала я.
— Вообще-то, нет, — ответила женщина. — Он должен быть сладким… Ну и кислятина!
Мы смотрели друг на друга, корчась от кислоты, а потом тихо рассмеялись. Но продолжили есть апельсин, радуясь неожиданному угощению.
— Кожуру можно засушить, — сказала мисс Хилл, засовывая кусочек цедры мне в карман. — Она будет пахнуть и напоминать о море.
— О море?
— Да. Раньше люди жили у морей и выращивали много чудесных апельсинов. — Она похлопала меня по плечу. — Ну что? Чувствуешь своё грехопадение?
Я помотала головой. Щёки моментально загорелись от стыда и смущения. Она прошла к своему столу, оставив на нём планшет.
— Вот и не надо наговаривать на апельсин. — Женщина подмигнула мне. — Единственный грех этого фрукта в том, что он оказался таким кислым!
Мисс Хилл спрятала оставшуюся кожуру в свои карманы и повернулась ко мне. Теперь передо мной стояла не куратор, а близкая подруга, и на сердце растеклось приятное тепло.
— Так в чём дело, моё Солнышко? Я заметила, что ты расстроена, как только ты вошла.
Весь день я думала, стоит ли рассказывать мисс Хилл о случившемся. Ведь пришлось бы говорить не только о своих переживаниях, но и о странном поведении Евы-104. Я боялась навредить подруге.
Собравшись с духом, я всё же рассказала о том, что произошло в классе репродукции. Мисс Хилл молча слушала, и в её светло-серых глазах светилась бесконечная материнская любовь, которая всегда меня успокаивала. Выслушав, женщина поправила седые волосы, заплетённые в косу, и тяжело вздохнула.
— Теперь понимаю твоё волнение, — задумчиво сказала она. — Ева-104 всегда была бойкой. Но для её возраста это нормально. Пройдёт. Все мы в юности бунтуем и чувствуем себя частью чего-то большего.
— Но что же делать? — тихо спросила я. — Её слова были грубыми. А если она будет говорить так при других? Это повлияет на её рейтинг.
Мисс Хилл кивнула.
— Верно. Поэтому на завтрашней инвентаризации я обязательно поговорю с ней. Спасибо, что поделилась. Если об этом узнают другие кураторы, Еву-104 могут наказать. Ей нужно помочь вернуться на путь Истинной Жены.
С плеч будто свалилась тяжесть. Я с облегчением вздохнула, зная, что мисс Хилл позаботится о подруге.
— Но ты сама никогда не задумывалась о подобном? — Неожиданный вопрос заставил меня вздрогнуть. — Что ты можешь быть предназначена для другого? Что ты — не только ева третьего поколения? Слова Евы-104 вызвали у тебя какие-то эмоции?
Пристальный взгляд мисс Хилл заставил моё сердце трепетать. Я знала, зачем она это делает: задавая вопросы, она анализировала наше психическое состояние, выискивая малейшие отклонения. На уроках истории нам не раз повторяли, как в прошлом евы и валлы становились жертвами еретических сомнений. Именно поэтому в нашем поколении такое внимание уделяли чистоте мыслей. Всё недолжное уничтожалось в зародыше.
И теперь я с ужасом понимала, что мои собственные слова о подруге можно было расценить как прямое нарушение Кодекса. Меня обуял стыд и страх — я поддалась слабости, выболтала то, о чём следовало молчать. Но в этом страхе теплилась одна-единственная надежда: только мисс Хилл могла помочь.
Взгляд мисс Хилл смягчился. Она взяла меня за руку и погладила по кисти.
— Не бойся. Наши разговоры без записи остаются между нами.
Волнение понемногу отступило. Мисс Хилл словно читала мои мысли. Эта её удивительная способность всегда меня и восхищала, и пугала.
Собравшись с духом, я наконец решилась поделиться.
— Слова Евы-104… они вызвали у меня тревогу, — с трудом выдавила я. — Но… но было бы ложью сказать, что они не согрели меня. В смысле… — Я замотала головой, чувствуя, как жаром заливает щёки. — Я не о ереси! Не подумайте! Я о другом.
Мне нужно было выговориться, выложить свою догадку, которую я боялась даже сформулировать про себя.
— Просто многие ведь боятся не справиться с Посвящением. Боятся, что их… изымут из процесса. И тогда… — Я глубоко вдохнула, цепляясь за свою теорию как за оправдание. — Может, слова Четвёрочки — это просто её страх? Она ищет какую-то альтернативу, «запасной путь» на случай, если не пройдёт отбор? Вот и говорит такое… Я просто думаю, что её не стоит судить строго. Возможно, она просто очень боится.
Говорить это было невероятно трудно. Поведение подруги оправдать было почти невозможно — её дерзость переходила все границы. Будь на месте капитана Пейна кто-то менее снисходительный, Еву-104 уже увели бы в камеру депривации — приводить её буйный эмоциональный фон в норму. И я понимала: рассказать об этом я могу только мисс Хилл. Только она способна найти выход.
— Ты всегда была умной и чуткой, моё Солнышко, — произнесла она после долгой паузы. — Да, я согласна. Евой-104 движет страх. А значит, ей нужно помочь. Я изучу анализы других девушек, проверю, не делился ли кто-то из их кураторов похожими наблюдениями. Попробую вывести общую тенденцию и найти варианты. Не хотелось бы, чтобы её снова отправили в камеру… Она же боевая. Всегда такой была.
Мне захотелось броситься к ней на шею и расцеловать. Учёная не отвергла, не осудила — она поняла. И на душе сразу стало легче.
— Благодарю вас, — только и смогла я выдохнуть, не сдвинувшись с места.
— Но тебе стоит опасаться не её, а собственных сомнений. Ты понимаешь это? — Слова мисс Хилл задели что-то глубоко внутри. — Тебе нужно решить, что для тебя главное. Метания между двумя берегами могут разорвать тебя пополам. Придётся выбрать.
— О чём вы? — спросила я, не понимая.
— О том, — она наклонилась ко мне так близко, что её шёпот стал едва слышен, — что в жизни всегда придётся выбирать. Я видела, как тебе тяжело было выдать подругу. Но ты опиралась на принципы, на верность Кодексу. Не забывай только, что помимо догм существует ещё и сердце. И его тоже нужно слушать.
Женщина помолчала, будто взвешивая слова, затем поднялась с кушетки и встала прямо передо мной.
— Помни, ты должна быть сильной. И верь в себя. Ты ещё многое должна пройти. — Её взгляд стал твёрдым. — Я бы не хотела, чтобы ты свернула на кривую дорожку, как она…
В медотсеке повисла тишина. Я чувствовала — последняя фраза учёной связана не с моей подругой.
Мне не раз доводилось слышать от мисс Хилл эти намёки — упоминания о «ней». В детстве я думала, что речь о погибшей дочери. Многие натуральные женщины пережили подобное: эпидемии, смерти, потерю младенцев. Поэтому я никогда не решалась заговорить об этом. Когда я смотрела на её грустное, задумчивое лицо, всё внутри замирало. Словно сама вселенная требовала хранить молчание.
Покидая мисс Хилл, я чувствовала разлад внутри.
Беседа не помогла восстановить душевные силы, и последние слова оставили в душе трещину. Неприятное чувство, преследовавшее меня весь день, с новой силой накатило, едва я вышла из медотсека.
Теперь предстояло вернуться в жилой комплекс. Я могла пойти длинной дорогой вдоль Серебряного озера, но мне хотелось поскорее увидеться с Евой-104 и обсудить случившееся. Эта мысль придала мне сил. Быстро спустившись с второго этажа, я вышла через чёрный ход на узкую каменную дорожку и направилась к соседнему зданию.
Искусственный свет уже приглушили — час был поздний, и скоро должен был начаться комендантский. Оставалось надеяться, что получится успеть принять душ и переодеться до отключения центрального освещения. Мне не нравилась темнота, потому что она всегда вызывала липкий страх, несущий в себе что-то давно забытое и ужасное.
Здания в скинии Эдем-5 представляли собой стеклянные сооружения с бетонными и железными элементами, странным образом сочетавшими лёгкость и меланхолию.
Я поймала себя на мысли, что иногда чувствую себя точно такой же — отчуждённой, чужой. И теперь понимала: возможно, Ева-104 чувствует то же самое. Что-то гложет её изнутри, заставляя вести себя дерзко и агрессивно.
Был ли её мотив лишь страхом? А может, она уже потеряла надежду? Или разочаровалась в той миссии, что нам предначертана?.. Ересь всегда окутывала сердца предыдущих поколений. Не потому ли нашему, третьему, уделяют столько внимания, так тщательно заботятся о каждой нашей мысли?
Услышав шаги, я вздрогнула и замерла. Страх покрыл тело липкой плёнкой. Ноги сами понесли меня к ближайшему кусту жасмина слева от дорожки.
Уже сидя на земле, обхватив колени, я едва не рассмеялась — вела себя как в детстве, когда пугалась любого шороха в саду. Из груди вырвался вздох облегчения. Я решила выбраться и посмотреть, кто идёт, но тихий мужской голос заставил замереть.
— Пожалуйста, возьми себя в руки, — проговорил незнакомец.— Нам нужно продержаться ещё немного. Я не хочу, чтобы ты снова оказалась в камере.
Новая волна ужаса накатила на меня, когда в ответ раздался до боли знакомый голос.
— Хорошо… я постараюсь. Прости, что была сегодня так груба, — прошептала Ева-104. — Иногда мне просто тошно здесь находиться, и я не могу сдержать ярость.
Я вытянула шею и, стараясь не шуметь, попыталась разглядеть пару. В полумраке виднелись лишь два силуэта. Они держались за руки и продолжали перешёптываться. Сердце заколотилось, в ушах зазвенело, дышать стало трудно. Хотелось выскочить, но я не знала, что буду делать. Никогда не сталкивалась с подобным.
— Понимаю тебя, Аврора. Но, если всё вскроется, я не смогу тебя защитить.
— Ты… ты не бросишь меня после этого, правда? — почти плача, выдохнула она. — Я не хочу уезжать в Содомар. Не хочу!
— Я всегда буду рядом. Ты никуда не уедешь. Никогда.
Казалось, весь мир сжался до этих двух фигур в полумраке. Ева и мужчина, явно не её господин, стояли в нескольких шагах от меня, попирая все мыслимые правила.
Они смотрели друг на друга — так, как смотреть не дозволено. Говорили без присмотра. Прикасались. Моё сердце колотилось так, будто рвалось наружу, грозя выдать меня каждым своим ударом.
Высокий, крупный мужчина наклонился к еве и... нежно коснулся её губ своими. От увиденного во мне всё окаменело. Я судорожно прижала ладонь ко рту, заглушая готовый вырваться стон ужаса.
О, Святая Мать!
Я только что стала свидетельницей нарушений, за которые еву могли не просто изъять из репродуктивного цикла. За это полагалась смерть.
Ева-104 и мужчина разошлись. А я ещё долго сидела на холодной земле, пытаясь справиться с бурей внутри. Очнулась лишь тогда, когда планшет в кармане брюк тихо запищал, предупреждая о комендантском часе.
Я выскочила из кустов и бросилась к жилому корпусу. Краем глаза снова заметила: на КПП сегодня опять не было дронов. Почти всю технику перегнали в лаборатории и оранжереи — скоро сбор урожая, рабочих рук не хватало.
Едва успев принять душ до отбоя, я натянула ночное платье и побрела в свой бокс, словно на казнь. Меня разрывало надвое. Хотелось верить, что всё это — сон, выдумка, чья-то злая шутка. Пусть такое возможно, но только не здесь. Не с Евой-104. Не в нашей скинии. Где-то в другом, сказочном мире, где за подобное не наказывают.
Я замерла у серебристой двери, не в силах заставить себя войти. Уже поздно, большинство, наверное, спят. Но Ева-104 всегда засыпала одной из последних — она тщательно готовилась, мечтая попасть в первую десятку.
— Разве похож он на плод, несущий грех? — Мисс Хилл помахала апельсином у меня перед лицом, и я отвернулась. — Этот сочный плод — источник витаминов, а не порока.
— Но… — Я запнулась, не находя слов.
— Так что, будешь апельсин или нет? Разве тебе не интересно узнать, что скрывается под этой кожурой? — Её голос прозвучал заговорщицки.
Я заломила пальцы и заёрзала на кушетке, не в силах справиться с бурей внутри. Апельсин! Греховный плод, несущий разрушение и ересь. Каждая ева и валла знает наизусть строки из Кодекса.
— «И тогда солнце восстало в гневе своём, и кожа земли обуглилась, и воды стали ядом, и чрево женское закрылось навеки… — Слова сами вырвались у меня из горла, и я едва не задохнулась от собственного страха. — Потому проклят плод оранжевый пред ликом Хозяина, и всякая ева, вкусившая его, да будет отвержена, ибо в сладости его скрыта погибель, а в аромате его — безумие».
Мисс Хилл склонила голову набок, внимательно глядя мне в глаза. По её лицу скользнула тяжёлая тень.
— Ты отлично запомнила эти строки, моя хорошая. — Она тяжело вздохнула и снова принялась медленно крутить апельсин в ладонях. — Но тебе никогда не приходила в голову мысль, что обычный цитрус не заслужил такого отношения? — Её пальцы мягко коснулись моей руки. — Знаешь, в Содомаре тоже растут апельсины. На нулевом уровне есть целые сады.
— Но… как? — выдохнула я.
— Цветок апельсина очень ценится. А вот плод… плод незаслуженно оклеветали. Но знаешь что? Сегодня мы не будем заниматься ничем греховным. Мы просто его съедим и насладимся вкусом. Я уверяю, тебе ничего не грозит.
Подавив страх, я снова взглянула на прекрасный оранжевый плод в её руке. И внутри будто что-то шевельнулось — странное, тёплое волнение в груди. Сдавшись этому чувству, я медленно кивнула.
Женщина достала из кармана халата маленький складной нож и принялась чистить яркий фрукт. Я никогда не видела апельсин вживую. На уроках ботаники мы изучали продукты, которые люди употребляли до ядерной войны, и дивились, сколь богат был их рацион. Сейчас же мы довольствовались синтетической едой. Конечно, в наших садах росли некоторые злаки, овощи и фрукты, но целый апельсин…
Я с подозрением наблюдала за мисс Хилл. Интересно, где она его достала? Из всего, что у нас выращивали, максимум — яблоки и сливы, из которых делали десерты для ев и валл. Иногда из Содомара привозили клубнику, и однажды мы даже пробовали замороженную малину, но она меня не впечатлила.
— Моя мама рассказывала, что до эпидемии у неё часто сбивался цикл, — сказала мисс Хилл, ловко орудуя ножом. — И она говорила, что несколько долек цитрусовых, особенно апельсинов или лимонов, помогают его наладить.
Воздух наполнился ярким, насыщенным ароматом. Удивительным и загадочным. Мне дико захотелось попробовать это лакомство. Усталость как рукой сняло, всё тело наполнилось энергией.
— На самом деле научно это не доказано, но я думаю, его вкус поднимет тебе настроение.
Мисс Хилл закончила чистить апельсин, разломила его на половинки, а затем на дольки и протянула мне. По её рукам стекал сок, а под ногти забилась ярко-жёлтая цедра.
У меня не было сил оторваться от этого фрукта, а внутри бушевала настоящая буря. Рациональная часть меня твердила, что, съев апельсин, я совершу грех. Но нечто другое, тёмное и глубинное, словно тень, пожирало мою рассудительность и настойчиво шептало: «Ты помнишь этот вкус. Попробуй!»
Помню вкус?
Я с опаской приняла загадочное лакомство. Сначала решила понюхать — и от одного аромата у меня потекли слюнки. Сердце забилось, словно испуганная пташка. А через мгновение внутри разлилось тепло, будто ко мне вернулось светлое воспоминание, забытое на долгие годы. Недолго думая, я сунула дольку в рот.
Мисс Хилл последовала моему примеру, и в следующую же секунду её лицо скривилось, а глаза зажмурились.
— О, святая! Какая же кислятина! — воскликнула она. — Да это не апельсин, а самый настоящий лимон!
По телу снова пробежали мурашки. С замиранием сердца я разжевала дольку. Во рту разлился резкий кислый вкус, и я невольно зажмурилась.
— Он и должен быть таким, мисс Хилл? — пробормотала я.
— Вообще-то, нет, — ответила женщина. — Он должен быть сладким… Ну и кислятина!
Мы смотрели друг на друга, корчась от кислоты, а потом тихо рассмеялись. Но продолжили есть апельсин, радуясь неожиданному угощению.
— Кожуру можно засушить, — сказала мисс Хилл, засовывая кусочек цедры мне в карман. — Она будет пахнуть и напоминать о море.
— О море?
— Да. Раньше люди жили у морей и выращивали много чудесных апельсинов. — Она похлопала меня по плечу. — Ну что? Чувствуешь своё грехопадение?
Я помотала головой. Щёки моментально загорелись от стыда и смущения. Она прошла к своему столу, оставив на нём планшет.
— Вот и не надо наговаривать на апельсин. — Женщина подмигнула мне. — Единственный грех этого фрукта в том, что он оказался таким кислым!
Мисс Хилл спрятала оставшуюся кожуру в свои карманы и повернулась ко мне. Теперь передо мной стояла не куратор, а близкая подруга, и на сердце растеклось приятное тепло.
— Так в чём дело, моё Солнышко? Я заметила, что ты расстроена, как только ты вошла.
Весь день я думала, стоит ли рассказывать мисс Хилл о случившемся. Ведь пришлось бы говорить не только о своих переживаниях, но и о странном поведении Евы-104. Я боялась навредить подруге.
Собравшись с духом, я всё же рассказала о том, что произошло в классе репродукции. Мисс Хилл молча слушала, и в её светло-серых глазах светилась бесконечная материнская любовь, которая всегда меня успокаивала. Выслушав, женщина поправила седые волосы, заплетённые в косу, и тяжело вздохнула.
— Теперь понимаю твоё волнение, — задумчиво сказала она. — Ева-104 всегда была бойкой. Но для её возраста это нормально. Пройдёт. Все мы в юности бунтуем и чувствуем себя частью чего-то большего.
— Но что же делать? — тихо спросила я. — Её слова были грубыми. А если она будет говорить так при других? Это повлияет на её рейтинг.
Мисс Хилл кивнула.
— Верно. Поэтому на завтрашней инвентаризации я обязательно поговорю с ней. Спасибо, что поделилась. Если об этом узнают другие кураторы, Еву-104 могут наказать. Ей нужно помочь вернуться на путь Истинной Жены.
С плеч будто свалилась тяжесть. Я с облегчением вздохнула, зная, что мисс Хилл позаботится о подруге.
— Но ты сама никогда не задумывалась о подобном? — Неожиданный вопрос заставил меня вздрогнуть. — Что ты можешь быть предназначена для другого? Что ты — не только ева третьего поколения? Слова Евы-104 вызвали у тебя какие-то эмоции?
Пристальный взгляд мисс Хилл заставил моё сердце трепетать. Я знала, зачем она это делает: задавая вопросы, она анализировала наше психическое состояние, выискивая малейшие отклонения. На уроках истории нам не раз повторяли, как в прошлом евы и валлы становились жертвами еретических сомнений. Именно поэтому в нашем поколении такое внимание уделяли чистоте мыслей. Всё недолжное уничтожалось в зародыше.
И теперь я с ужасом понимала, что мои собственные слова о подруге можно было расценить как прямое нарушение Кодекса. Меня обуял стыд и страх — я поддалась слабости, выболтала то, о чём следовало молчать. Но в этом страхе теплилась одна-единственная надежда: только мисс Хилл могла помочь.
Взгляд мисс Хилл смягчился. Она взяла меня за руку и погладила по кисти.
— Не бойся. Наши разговоры без записи остаются между нами.
Волнение понемногу отступило. Мисс Хилл словно читала мои мысли. Эта её удивительная способность всегда меня и восхищала, и пугала.
Собравшись с духом, я наконец решилась поделиться.
— Слова Евы-104… они вызвали у меня тревогу, — с трудом выдавила я. — Но… но было бы ложью сказать, что они не согрели меня. В смысле… — Я замотала головой, чувствуя, как жаром заливает щёки. — Я не о ереси! Не подумайте! Я о другом.
Мне нужно было выговориться, выложить свою догадку, которую я боялась даже сформулировать про себя.
— Просто многие ведь боятся не справиться с Посвящением. Боятся, что их… изымут из процесса. И тогда… — Я глубоко вдохнула, цепляясь за свою теорию как за оправдание. — Может, слова Четвёрочки — это просто её страх? Она ищет какую-то альтернативу, «запасной путь» на случай, если не пройдёт отбор? Вот и говорит такое… Я просто думаю, что её не стоит судить строго. Возможно, она просто очень боится.
Говорить это было невероятно трудно. Поведение подруги оправдать было почти невозможно — её дерзость переходила все границы. Будь на месте капитана Пейна кто-то менее снисходительный, Еву-104 уже увели бы в камеру депривации — приводить её буйный эмоциональный фон в норму. И я понимала: рассказать об этом я могу только мисс Хилл. Только она способна найти выход.
— Ты всегда была умной и чуткой, моё Солнышко, — произнесла она после долгой паузы. — Да, я согласна. Евой-104 движет страх. А значит, ей нужно помочь. Я изучу анализы других девушек, проверю, не делился ли кто-то из их кураторов похожими наблюдениями. Попробую вывести общую тенденцию и найти варианты. Не хотелось бы, чтобы её снова отправили в камеру… Она же боевая. Всегда такой была.
Мне захотелось броситься к ней на шею и расцеловать. Учёная не отвергла, не осудила — она поняла. И на душе сразу стало легче.
— Благодарю вас, — только и смогла я выдохнуть, не сдвинувшись с места.
— Но тебе стоит опасаться не её, а собственных сомнений. Ты понимаешь это? — Слова мисс Хилл задели что-то глубоко внутри. — Тебе нужно решить, что для тебя главное. Метания между двумя берегами могут разорвать тебя пополам. Придётся выбрать.
— О чём вы? — спросила я, не понимая.
— О том, — она наклонилась ко мне так близко, что её шёпот стал едва слышен, — что в жизни всегда придётся выбирать. Я видела, как тебе тяжело было выдать подругу. Но ты опиралась на принципы, на верность Кодексу. Не забывай только, что помимо догм существует ещё и сердце. И его тоже нужно слушать.
Женщина помолчала, будто взвешивая слова, затем поднялась с кушетки и встала прямо передо мной.
— Помни, ты должна быть сильной. И верь в себя. Ты ещё многое должна пройти. — Её взгляд стал твёрдым. — Я бы не хотела, чтобы ты свернула на кривую дорожку, как она…
В медотсеке повисла тишина. Я чувствовала — последняя фраза учёной связана не с моей подругой.
Мне не раз доводилось слышать от мисс Хилл эти намёки — упоминания о «ней». В детстве я думала, что речь о погибшей дочери. Многие натуральные женщины пережили подобное: эпидемии, смерти, потерю младенцев. Поэтому я никогда не решалась заговорить об этом. Когда я смотрела на её грустное, задумчивое лицо, всё внутри замирало. Словно сама вселенная требовала хранить молчание.
Покидая мисс Хилл, я чувствовала разлад внутри.
Беседа не помогла восстановить душевные силы, и последние слова оставили в душе трещину. Неприятное чувство, преследовавшее меня весь день, с новой силой накатило, едва я вышла из медотсека.
Теперь предстояло вернуться в жилой комплекс. Я могла пойти длинной дорогой вдоль Серебряного озера, но мне хотелось поскорее увидеться с Евой-104 и обсудить случившееся. Эта мысль придала мне сил. Быстро спустившись с второго этажа, я вышла через чёрный ход на узкую каменную дорожку и направилась к соседнему зданию.
Искусственный свет уже приглушили — час был поздний, и скоро должен был начаться комендантский. Оставалось надеяться, что получится успеть принять душ и переодеться до отключения центрального освещения. Мне не нравилась темнота, потому что она всегда вызывала липкий страх, несущий в себе что-то давно забытое и ужасное.
Здания в скинии Эдем-5 представляли собой стеклянные сооружения с бетонными и железными элементами, странным образом сочетавшими лёгкость и меланхолию.
Я поймала себя на мысли, что иногда чувствую себя точно такой же — отчуждённой, чужой. И теперь понимала: возможно, Ева-104 чувствует то же самое. Что-то гложет её изнутри, заставляя вести себя дерзко и агрессивно.
Был ли её мотив лишь страхом? А может, она уже потеряла надежду? Или разочаровалась в той миссии, что нам предначертана?.. Ересь всегда окутывала сердца предыдущих поколений. Не потому ли нашему, третьему, уделяют столько внимания, так тщательно заботятся о каждой нашей мысли?
Услышав шаги, я вздрогнула и замерла. Страх покрыл тело липкой плёнкой. Ноги сами понесли меня к ближайшему кусту жасмина слева от дорожки.
Уже сидя на земле, обхватив колени, я едва не рассмеялась — вела себя как в детстве, когда пугалась любого шороха в саду. Из груди вырвался вздох облегчения. Я решила выбраться и посмотреть, кто идёт, но тихий мужской голос заставил замереть.
— Пожалуйста, возьми себя в руки, — проговорил незнакомец.— Нам нужно продержаться ещё немного. Я не хочу, чтобы ты снова оказалась в камере.
Новая волна ужаса накатила на меня, когда в ответ раздался до боли знакомый голос.
— Хорошо… я постараюсь. Прости, что была сегодня так груба, — прошептала Ева-104. — Иногда мне просто тошно здесь находиться, и я не могу сдержать ярость.
Я вытянула шею и, стараясь не шуметь, попыталась разглядеть пару. В полумраке виднелись лишь два силуэта. Они держались за руки и продолжали перешёптываться. Сердце заколотилось, в ушах зазвенело, дышать стало трудно. Хотелось выскочить, но я не знала, что буду делать. Никогда не сталкивалась с подобным.
— Понимаю тебя, Аврора. Но, если всё вскроется, я не смогу тебя защитить.
— Ты… ты не бросишь меня после этого, правда? — почти плача, выдохнула она. — Я не хочу уезжать в Содомар. Не хочу!
— Я всегда буду рядом. Ты никуда не уедешь. Никогда.
Казалось, весь мир сжался до этих двух фигур в полумраке. Ева и мужчина, явно не её господин, стояли в нескольких шагах от меня, попирая все мыслимые правила.
Они смотрели друг на друга — так, как смотреть не дозволено. Говорили без присмотра. Прикасались. Моё сердце колотилось так, будто рвалось наружу, грозя выдать меня каждым своим ударом.
Высокий, крупный мужчина наклонился к еве и... нежно коснулся её губ своими. От увиденного во мне всё окаменело. Я судорожно прижала ладонь ко рту, заглушая готовый вырваться стон ужаса.
О, Святая Мать!
Я только что стала свидетельницей нарушений, за которые еву могли не просто изъять из репродуктивного цикла. За это полагалась смерть.
Ева-104 и мужчина разошлись. А я ещё долго сидела на холодной земле, пытаясь справиться с бурей внутри. Очнулась лишь тогда, когда планшет в кармане брюк тихо запищал, предупреждая о комендантском часе.
Я выскочила из кустов и бросилась к жилому корпусу. Краем глаза снова заметила: на КПП сегодня опять не было дронов. Почти всю технику перегнали в лаборатории и оранжереи — скоро сбор урожая, рабочих рук не хватало.
Едва успев принять душ до отбоя, я натянула ночное платье и побрела в свой бокс, словно на казнь. Меня разрывало надвое. Хотелось верить, что всё это — сон, выдумка, чья-то злая шутка. Пусть такое возможно, но только не здесь. Не с Евой-104. Не в нашей скинии. Где-то в другом, сказочном мире, где за подобное не наказывают.
Я замерла у серебристой двери, не в силах заставить себя войти. Уже поздно, большинство, наверное, спят. Но Ева-104 всегда засыпала одной из последних — она тщательно готовилась, мечтая попасть в первую десятку.
