Как вы понимаете, к тому моменту, когда мы наконец дошли до библиотеки, голова моя уже была изрядно загружена информацией, которую необходимо было переварить. А мне ещё предстояла пренеприятная встреча с призраком дражайшего дедушки. Почему-то в том, что она, как и сказала Всеслава, будет отвратительной, я не сомневалась. Как в прочем и в том, что мы со старым змеем скорее всего подружимся.
Библиотека меня не просто впечатлила, а восхитила. Огромный круглый зал был плотно уставлен десятками стеллажей, забитых до отказа старинными и не слишком книгами, а меж ними то тут, то там стояли потрёпанные мягкие кресла и небольшие круглые столики для читателей. Жадной до знаний мне это казалось настоящей сокровищницей. Меньше чем за мгновение я поняла, что какой бы сволочью ни был мой дед, всем этим заправляющий, здесь я пропадать буду очень часто.
— Опять грязной крови понабрали, — фыркнул призрачный старик как только увидел меня в компании Всеславы. — Всеслава, вот скажи, где они их находят?
Я криво усмехнулась. Что ж, ожидаемо. Ко мне и среди адхама зачастую относились с лёгким презрением, так как цыган по жизни мало кто любит. Особенно если эти цыгане каким-то чудом пробились в слои так называемого «высшего общества».
— Ну если для вас ваша кровь грязная, то что ж поделать, — с издевательской любезностью протянула я.
Призрак удивлённо вскинул брови, а я со всё той же любезной издёвкой продолжила:
— Прошу любить и жаловать, Ратори Воронова, дочь вашего старшего сына.
Удивление на лице призрака быстро сменилось ехидным любопытством. Вскинув призрачную руку ладонью вверх, он резко сжал кулак, перевернул его и прошипел на латыни:
— Il tormento! ***
Всеслава возмущённо ахнула. Тело вспыхнуло жуткой болью. На миг мне показалось, что каждая клеточка моего тела пылает незримым пламенем. Однако к боли я была давно уже привычна, а потому даже не дрогнула. В душе вспыхнул гнев. Да что меня сегодня всё проверяют и проверяют! Надоели! Я спать хочу! Движимая этим гневом, я с кривой усмешкой ровно произнесла в ответ на санскрите первое, что пришло в голову:
— Кави адв вартана тва дуккха прати тва.
В примерном переводе это означало «Умный да обратит твои страдания против тебя» и неожиданно это сработало! Боль схлынула волной, а в следующий миг деда от неожиданности скрутило пополам. Впервые я поняла фразу «санскрит бьёт латынь как шестёрка туза», которую так часто произносил дядя. Прохрипев «Evanescet»****, очевидно чтобы нейтрализовать собственное заклинание, призрак разогнулся и посмотрел на меня уже с гордостью, кивнув:
— Вот теперь верю, что Воронова. Значит, не шутил Владимир, когда говорил, что ты родилась вылитой цыганкой, как мать. Ладно, хоть и странно это, да всё ж с лица воду не пить. Выдам я вам учебники.
Пять минут, и мы вышли из библиотеки с огромной стопкой толстенных талмудов в кожаных переплётах для меня и какой-то книжкой с мудрёным названием для Всеславы.
— Ну ты даёшь, подруга, — протянула староста, пока я пыталась запихнуть учебники в уже изрядно потяжелевшую от одной только выданной Велесом книги сумку. — Без всяких заклинаний простой фразой на санскрите перебить колдовство третьего уровня! Теперь я, пожалуй, готова поверить во всё, что о тебе тут бают.
— И много бают? — слегка кряхтя в бою с застёжкой спросила я.
— Достаточно, — кивнула задумчиво Всеслава. — Полагаю, здесь каждый знает о тебе больше, чем ты о самой себе.
— Не удивлюсь, учитывая, что я сама о себе правду, и то частичную, узнала только сегодня, — хмыкнула я, победив в битве с физической невозможностью застегнуть переполненную сумку и закидывая её на плечо. — Ну что, пошли?
— Пошли, — кивнула Всеслава, странновато на меня косясь. — По дороге расскажу тебе об общежитиях.
И так, ещё один мысленный конспект. Жили здесь адепты в двух Теремах: Серебряном и Золотом. Тех самых, что я увидела ещё глядя вниз с дракона. Серебряный слева от входа во дворец, Золотой — справа. У теремов было тринадцать этажей. Первые этажи отведены под общую гостиную каждого Дома. Дальше девять этажей по одному на курс в порядке возрастания и три этажа для аспирантов. Ученические этажи представляли собой квадратные площадки с дверьми в стенах. Левая половина этажа — тридцать комнат для девушек, правая — тридцать комнат для парней. По пятнадцать из комнат девочек рассчитаны на двух человек, пятнадцать — на трех, у парней так же. Больше ста пятидесяти человек на курсе набиралось редко. Мне завхоз выдал ключ от двухместной комнаты. У аспирантов по комнате на человека. К каждой, и ученической, и аспирантской комнате прилагались отдельные ванна и санузел, что радовало. В каждой комнате есть по окну, по шкафу, по две односпальные кровати, по две прикроватных тумбочки, по два стула, по два круглых деревянных стола, по два книжных стеллажа, по три длинных полки над каждой кроватью, по одному будуару и по одному зеркалу. В трёхместных того, что в двухместных по два, естественно по три. В общем-то, весь тот минимум, что необходим для комфортной жизни, как выразилась Всеслава. Площадки каждого этажа не пустовали, а были обставлены как гостиные курса.
Серебряный Терем мне понравился. Серебряно-бело-голубая гамма, белые резные ставни, обилие серебряных кружев с жемчугом, чьи ряды на манер подоконников разделяли каждый этаж и украшали крышу с флюгером в виде серебряного петуха, делая дворец воздушным на вид, голубые узоры на белых стенах. Ах да, и герб Дома на резных дверях. Серебряная голова волка с серебряным символом коловрата над ней на синем фоне. У Волка самого Колдовороташерсть, как и коловрат, переливались и золотом, и серебром, а фон был тёмно-зелёным с золотыми и серебряными узорами.
— У Золотых всё то же самое, только цветовая гамма другая. Золото, красный и жёлтый, — бросила Всеслава, открывая дверь.
Я кивнула, уже предвкушая, как лягу в кровать и провалюсь в сон на ближайшие очень много часов, как вдруг на пути встало непредвиденное препятствие. Почему-то уже не спящие адепты, разбуженные, вероятно, каким-то событием, собрались толпою в круг, внутри которого судя по мерзкому гоготу, который я узнаю где угодно — так смеются над гнобимыми те, кто гнобит — происходило что-то далеко нелицеприятное.
— Да ну не-ет! — с досадой протянула Всеслава, как и я останавливаясь за спинами перегородившего путь столпотворения. — Опя-а-ать!
— Такое уже происходило? — ровно поинтересовалась я, чувствуя, как в душе медленно начинает пробуждаться не просто гнев, как после выходки деда, а настоящая ледяная ярость.
Если и было в этом мире, что я ненавидела бы лютой непримиримой ненавистью, то это травля. Я всей душой ненавидела и презирала шакалов, бросающихся на тех, кого выбрали жертвой, чтобы самоутвердиться за чужой счёт.
— Ну не прям такое… — отвела взгляд Всеслава. — У Ядде, дочери Яги, тоже с первого курса, с момента когда сюда будущие первокурсники заселились противостояние с сынком Верховного Старейшины. Он с чего-то прицепился к ней и никак не отстанет. Ядде-то тут почти всю жизнь из-за матери жила и колдовству у неё понемногу училась с малых лет, хоть так по понятным причинам и не принято, так что умеет несколько больше остальных с вашего курса, а Павел приехал, мажорчик такой, и никак не может смириться с тем, что кто-то его в чём-то превосходит. А мне их разборки разнимай! Надоели хуже горькой редьки! И ведь Ядде до него дела никакого нет, но она вспыльчива, эмоциональна, может проклясть так, что закачаешься, но вот драться совершенно не умеет. А он этой её вспыльчивостью пользуется. А я как староста что могу сделать? Это вроде и моя задача, с таким разбираться, пока речь не идёт о нарушениях Устава, но я даже наказание ему назначить не могу, не в моих полномочиях! Ладно, давай посмотрим, что там происходит в этот раз.
А происходила отвратительная вещь. На полу перед тремя ублюдками во главе с блондинистой смазливой мразью сидела, опираясь на выставленные назад руки, девушка с гривой рыжих кудрей, веснушчатым лицом, которое помимо белой кожи и зелёного цвета глаз ничем не отличалось от цыганского, и пестрящей яркими красками одеждой. На руках её «красовались» стальные браслеты. Каким-то образом мне не составило труда осознать, что и к чему. Логично было предположить, что браслеты эти блокируют этой Ядде силу, а встать мешает какое-то заклятие. Слова блондинистого придурка подтвердили мои догадки:
— Ну что, цыганьё? Без колдовства-то ты ничего не можешь?! Что и требовалось доказать. Без своих фокусов ты обычная баба!
Ха, так мразота наш ещё и расист, и сексист до кучи! Прелесть какая! Я таких на завтрак ем!
— Заткнись, придурок! — огрызнулась рыжая, интересно так картавя. «Р» у неё была не заменена на «г» или «л», а как будто грассировала, раскатывалась мягкими нотками по языку, иначе не назвать.
— А то что? — глумливо поинтересовался подонок. — Мамочку позовёшь?
Два его прихвостня заржали с ним на пару. Народ наблюдал, но не вмешивался. Картина, знакомая до отвращения.
— Вот гад! Это ведь противозаконно! — выругалась Всеслава, по всей видимости пытаясь решить, что ей делать.
У меня же уже созрело решение.
— Говоришь, физическая расправа Уставом не упоминается? Прекрасно.
Мне не было никакого дела до рыжего Барашка, сидящего на полу и гневно сверкающего глазами, но ярость требовала выхода. День едва начался, а меня уже довели, прекрасно!
Глубоко вздохнув и медленно выдохнув, чтобы не наворотить дел раньше времени, я перехватила сумку поудобнее, спустив её с плеча, и с самым невозмутимым видом вышла из толпы, делая вид, что направляюсь к лестнице и кольцо толпы мне по барабану. Расчёт оказался верным. С надменной издевательской усмешкой и самоуверенно скрещенными на груди руками мне преградили путь, поинтересовавшись:
— А ты куда это собралась?
— Спать, — ровно, но достаточно громко и чётко, так, чтобы окружающие услышали, проинформировала я, глядя прямо в нахальные карие глаза. — И советую тебе меня пропустить.
— Ой-ой-ой, а иначе ты карты раскинешь и мне страшное будущее предречёшь? — с противной сюсюкающей интонацией поинтересовались у меня, видимо по глупости сочтя меня ещё одной очень удобной жертвой.
— Ну, ближайшее твоё будущее я и без карт знаю. Лазарет, — с тем спокойствием, которое лучше любого крика подсказывало любому, у кого есть хоть одна извилина в голове, что от меня во имя сохранности стратегически важных конечностей пора бы отстать, произнесла я и бросила сумку на пол.
Холодная ярость овладела моим рассудком окончательно. Прилетевшее в пах колено заставило блондинчика согнуться от неожиданности, а в следующее мгновение он со сломанной — чтобы заклятие никакое не сплёл и просто для моего удовольствия — рукой висел в паре сантиметров от земли, пытаясь здоровой рукой разжать хватку моих пальцев у себя на глотке. Да, он был значительно крупнее и немного выше меня, однако в минуты, подобные этой, когда мной владеют эмоции, я становлюсь значительно сильнее, чем можно ожидать от хрупкой изящной девушки. В воздухе резко похолодало. По полу и стенам поползла ледяная корка. Эмоции заставили мою силу взбунтоваться и теперь её не могли сдержать никакие артефакты. И пусть пока что это и не приняло характер бедствия, мне следовало как можно скорее успокоиться, чтобы не навредить никому свыше необходимого для жизненного урока этому идиоту. Но мне было всё равно. Такого состояния я боюсь больше всего. Я редко теряю контроль над чувствами, очень редко, но когда всё же теряю я становлюсь опасной даже для самой себя. Если в минуты сильного страха я ещё понимаю, что происходит что-то не то, то ярость, такая, как сейчас, куда хуже — когда я охвачена ею мне всё нравится. Нравится моя сила и власть. И это делает меня монстром.
— Запомни, мразота, — процедила я, игнорируя испуганные шепотки окружающих и медленно сжимая пальцы всё сильнее, желая, чтобы на его шее по меньшей мере остались синяки. Паника в карем взгляде только подливала масло в огонь, доставляя мне ни с чем не сравнимое удовольствие. — Здесь нет твоего папочки, чтобы тебе всё прощалось. Зато здесь есть я. И сейчас я очень устала. Слишком устала, чтобы себя сдерживать. И очень хочу спать. И я очень не люблю, когда мне мешают делать то, что я хочу. А ещё я терпеть не могу таких мразей как ты, которые считают, что глумиться над кем-то это очень весело, и что им всё простят благодаря влиятельным родителям, которым не удалось воспитать нормального человека. Даже нарушение закона, на которое ты сейчас пошёл. И если я сейчас сломаю тебе твою жалкую куриную шейку, то ты сам будешь виноват. Так что в твоих интересах сейчас сделать то, что я скажу.
Повернувшись так, чтобы Павел оказался обращён своим перекошенным лицом к Ядде, я велела холодно и резко:
— Извинись перед ней.
О да, я прекрасно знала, как лучше всего унижать таких, как он.
— Нет, — попытался строить из себя храброго этот идиот.
Я резко усилила хватку.
— Ладно, ладно, больная психичка, — просипел он, очень смешно дрыгая ногами, и, переведя взгляд на Ядде, выдавил из себя. — Прости.
Но мне этого унижения было мало. Неизвестно, что я, совершенно не управляя собой, сделала бы дальше, если бы внезапно раздавшийся незнакомый мужской голос не привёл меня резко в чувства.
— Что здесь происходит? — голос был красивым, мягким, бархатистым, но он каким-то образом лучше удара по голове вернул меня в реальность и заставил ужаснуться самой себе. Однако лицо терять было нельзя.
Бросив Павла на пол так, чтобы он гарантированно ударился лицом и сломал в довесок к руке нос, я обернулась на голос и увидела незнакомого мне мужчину. Привычка мгновенно фиксировать в памяти внешность любого, кто участвует в моей жизни дольше трёх секунд, сработала и сейчас. Длинные, как и у всех увиденных мною здесь парней светло-каштановые волосы, сплетённые в косу, длинный нос с горбинкой, узкий подбородок, острые скулы, средней высоты лоб, бледная, судя по теням под глазами от недосыпа, кожа, чуть раскосые глаза, чёткая линия бледных губ, на вид лет сорок, но не больше. А глаза заслуживали отдельного рассмотрения. Медового тягучего цвета, они были очень умными и при этом какими-то очень добрыми. Такое редко встречается. Мужчина был красив, но почему-то настораживал, заставлял по неизвестной причине натянуться внутри струной в ожидании какого-то подвоха. И мне это не нравилось. Однако сейчас было не время с этим разбираться. Предположив, что это, судя по ненавязчивой требовательности тона и возрастной категории, скорее всего преподаватель, невесть зачем зашедший сюда в столь ранний час, я криво усмехнулась и вежливо, но не без лёгкого флёра жестокой тягучей насмешки — не над ним, конечно, над ситуацией — ответила:
— А происходит самая обыкновенная травля с намёком на нарушение закона, профессор. Это, — я кивнула в сторону скулящего на полу от боли в руке и в носу Павла, — возомнившее себя невесть кем с жиру бесящееся подобие существа человеческого рода надело на другую адептку наручи, блокирующие колдовство, и глумилось. Но ему не повезло — собранная им толпа мешала мне добраться до столь вожделенной мною постели.
