Макошь задумчиво кивнула, заканчивая с нитями, и надела на мою голову серебряный венок, который взяла невесть откуда — у неё даже карманов ведь не было! И вот честно, если бы не цвет серебра, я бы вполне могла принять ясенец, маки и пшеницу, из которых он будто бы был сплетён, за настоящие, такой уж искусной была работа!
— Я долго думала, какие цветы будут в твоём венке из лунного света, и наконец пришла к выводу, что эти цветы похожи на тебя больше всего, — произнесла она, приминая мои волосы так, чтобы венец не соскальзывал с моей гривы, что он норовил сделать даже несмотря на специальные удерживающие его зубчики, и бросила на меня хитрый взгляд.
Я хмыкнула. Это было хорошей шпилькой в мой адрес. Ясенец, который горит не сгорая и способен подарить химический ожог не только прикосновением, но и даже ароматом, и мак, надышавшись которым можно не проснуться. И оба этих цветка очень красивы. Сравнить меня с ними — очень тонко.
— Шпилька принята, — склонила я на пару мгновений голову, невольно улыбаясь. — Надеюсь, однажды смогу её вам вернуть.
— Вот нахалка! — одобрительно покачала головой снова развеселённая Макошь. — Венец этот не снимай даже когда спать ложишься. Жизнь в Колдовороте и тем более за его пределами полна огромного количества опасностей. Если однажды окажешься в ситуации, в которой не сможешь спастись сама, через этот венец я услышу тебя в любую минуту. Он не упадёт и его не снимут если ты сама того не захочешь даже если против тебя будет кто-нибудь из богов. То же самое с нитями. И последний оберег помимо вышивки, — всё также из ниоткуда она изящным жестом фокусницы вытащила короткое ожерелье из чередующихся серых и тёмно-синих жемчужин, в центре которого висела маленькая, но очень подробная фигурка самой Макоши.
— Его тоже не снимай, — велела она, застёгивая его на моей шее, после чего провела кончиками пальцев от моих висков и до скул, и по моей кожи от них по шее, рукам, да и, думаю, под рубахой по остальному телу, распустились серебряные узоры, не покрывавшие разве что большую часть лица — тонкие ветви с шипами и цветами, напоминающими цветение вишни.
А по бюсту, подолу и краям рукавов расцвели алым широкие полосы вышивки крестом — видимо, те самые обережные символы божества, о которых говорил Кощей. Даже интересно, почему Макошь решила не ограничиваться только ими? Она о всех своих избранных так печётся, или это нам с Ядде так «повезло», потому что наши жизни сильно важны? В прочем мне-то какое дело? Если Барашек будет укрыта лишним слоем защиты, то это ведь только лучше. Ну и мне не помешает тоже.
— Можешь возвращаться в себя, — разрешила богиня, поднимаясь на ноги. — Я закончила.
Вернувшись в тело также легко, как вышла из него, я тоже встала и мы нечаянно оказались слишком близко друг к другу — меньше шага. И меня вдруг накрыло от этой близости очень странным ощущением, до этого ни разу мной не испытанным. Было чувство, словно я в полной безопасности, словно я там, где я должна быть с той, с кем должна быть и не может быть ничего правильнее и лучше, чем стоять рядом с ней. Но какого-то воздействия извне, как в кабинете Велеса, я вовсе не чувствовала. Что-то во мне самой так реагировало на эту древнюю как мир женщину. Понимая, что чувства эти обманчивы и даже опасны для той, кому ни в коем случае нельзя кому-либо доверять, тем более настолько полно, я приняла единственно-верное решение — отступила на два шага, создавая дистанцию как бы ни сопротивлялось этому всё во мне. Не могу сказать, что обманчивое чувство ушло, но немного отпустило. Макошь почему-то грустно улыбнулась, но лишь сказала:
— Идём. Пора возвращать тебя миру живых. Долго быть «пограничным» существом не слишком полезно для здоровья.
В туман мы ступили молча, и пока шли по нему, не проронили ни слова. Признаю, увидеть за границей тумана пылающее озеро я не была готова. Но по воде действительно тот тут, то там плясал огонь, каким-то образом не сжигая прибившуюся к песчаному берегу длинную узкую лодочку. Дно этой лодочки было устлано белоснежной периной, а на скамеечке у носа, по другую сторону от нас, было сложено белое шёлковое покрывало и лежала горсть алых ягод, в которых я узнала рябину. Макошь протянула руки и покрывало с рябиной по воздуху проплыли в них.
— Ложись и руки скрести на груди, как мертвец, это имеет значение, — кивнула мне на лодочку богиня после этого. — Русалки доставят тебя к другому берегу. Озеро сегодня играет роль реки Смородины, переплыв через него станешь живой вновь.
Головы четырёх упомянутых ею русалок появились над водой по обе стороны от лодочки. Их пламя тоже не жгло. «А в другое время мы получили бы жареную рыбу из их хвостов. А, нет, у славянских русалок же ноги,» — подумала я и с трудом подавила смешок. Сказать честно, мне вовсе не хотелось отправляться к живым, где меня не ждёт ничего приятного, кроме еды. С гораздо большим удовольствием осталась бы с богиней навсегда. Но нельзя. А потому пришлось подчиниться. Поверх покрывала, которым меня накрыли, упали россыпью ягоды рябины. «Чтобы у русалок не возникло соблазна подчиниться инстинктам и утопить меня,» — поняла я, вспоминая, что рябина считается оберегом от нечисти, и прикрыла глаза. Теперь мне оставалось лишь ждать.
Кажется, я успела даже задремать — озеро было очень большим. В себя привёл тихий стук носа лодки о что-то деревянное, вероятно о помост, ознаменовавший остановку. Вместе с этим стуком до сознания дошёл и хор голосов, поющих что-то, на словах чего пока не удавалось сосредоточиться. Покрывало с меня сдёрнули.
— Поднимись, — велел мне голос Велеса.
Стоило мне встать на ноги в лодке, как моему взгляду открылась красивая картина. Ночь, толпа за спиной бога, встречающая меня хором какой-то ритуальной песни и пламя отдалённого костра, взвивающееся над его головой.
— Чья ты? — спросил он у меня.
Я знала, что следовало ответить «Я Макоши». Этого от меня ждали. Чтобы все слышали, кто меня избрал. Но с языка вместо этого раньше, чем я успела подумать, само собой сорвалось совсем иное, неправильное для них всех, но куда более честное:
— Я своя. Но я с Макошью.
Во взгляде Велеса быстрое удивление сменилось пониманием с кривой усмешкой в уголке губ.
— Пройди по углям и испей живого огня, — сказали мне. — Достойна быть колдуньей — не сгоришь, недостойного живое пламя обращает в пепел.
И, отступив в сторону, Велес открыл моему взору тропу из тлеющих углей и женский силуэт в её конце, стоящий совсем рядом с костром, держащий кубок, содержимое которого пылало. Но напрягало меня не это. Сила внутри меня клокотала, требуя выхода. Сумею ли сдержать? Помогут ли артефакты? Едва ли… Небо, пожалуйста, пусть не вырвется! Но подать виду, что что-то не так было нельзя, а потому я с со спокойным видом поднялась на помост и ступила на угли. Под ступнёй мгновенно расползлась корка льда. Хор голосов людей, ещё не узнавших, какая опасность им угрожает, торжественно взвился ввысь. Я незаметно выдохнула. Господи, пожалуйста… Пожалуйста, пусть коркой льда всё и обойдётся!
Но мне не везло. С каждым шагом, порывающим угли льдом, сила бушевала всё сильнее. Лёд расползался всё дальше. Люди, постепенно осознающие, что происходит, испуганно отступали, но песнопения не прерывали — видимо, было строго нельзя. Вокруг моих ступней начинала кружить позёмка. Я чувствовала нарастающий страх, отчаянно стараясь успокоиться и взять силу под контроль, то моля, то приказывая, но внешне продолжала делать вид, что ничего из ряда вон не происходит и ничего хуже лёгкой утраты контроля не будет. В стремлении успокоиться стала вглядываться в женщину, ожидающую меня, мысленно перечисляя всё, что в ней вижу. «Народный зелёный сарафан цвета хаки. Нос горбатый. Коричневый фартук с кружевами по краю. Зелёные глаза. Пшеничная коса. Острые скулы. Черты лица чуть грубоваты. Пышная грудь. Широкие плечи и бёдра. Чем-то похожа на Ядде лицом и телом, только Барашек мой на лицо изящнее всё-таки. Яга что ли? Хм, интересно, если отец Барашка цыган, а Яга светловолосая, то от кого рыжина? От бабушки или дедушки, наверное,» — способ отвлечения от проблемы не помогал. Маска и перчатки на руках и лице Яги, такие же, как у меня, только другого цвета, лишь добавляли нервозности, напоминая о проблеме. А потому пришлось от этой идеи отказаться. Но что-то делать было нужно, а что — в голову не приходило.
К концу дорожки сила взбунтовалась окончательно, вокруг ног кружила уже не позёмка, а настоящая пурга, и я чувствовала, что с минуты на минуту сорвусь. Залпом выпив огонь, я метнулась в сторону, намереваясь убежать как можно дальше от людей, которым могу навредить, и пережить срыв, ведь делать вид, что всё хорошо уже не получалось — мой главный страх вновь воплощался наяву. Народ шарахнулся от меня, давая проход. В глазах тех, кто как и я был в масках и перчатках я мельком замечала понимание, но легче от этого не становилось. Невесть откуда рядом возник Волков. Взяв меня за плечи, он повёл меня куда-то, говоря что-то успокаивающее, но я не могла разобрать слов. Душу захлёстывала знакомая паника, ведь единственным, кого и чего я действительно боялась в жизни, была я сама. И сейчас я вновь стала угрозой для всех, чувствуя себя жалким ничтожеством от того, что даже с собственной силой совладать не в состоянии.
В себя я немного пришла, начиная что-то осознавать, лишь когда мы оказались далеко от толпы, ближе к горам с лесной порослью на них. Ну как пришла… В мозг ударило осознание, что я представляю смертельную угрозу теперь уже для Волкова. Шарахнувшись от него к горам и выставив руки вперёд, чтобы не подходил, я судорожно проговорила:
— Отойдите. Уйдите, идите к ним, профессор. Я заморожу пару скал и срыв закончится, а так я рискую навредить вам! Пожалуйста, уходите, я не хочу причинить кому-либо вред!
Вокруг нас закручивалась вьюга, меня уже натурально трясло, а Волков всё никак не желал прислушаться к умному совету. С рук сорвался лёд и мне, невольно вскрикнувшей, едва удалось успеть направить его на землю, чтобы не заморозить мужчину, который мягко произнёс:
— Тише, Ратори. Всё хорошо. Я могу помочь вам, я умею купировать такие срывы. Вам нужно лишь подпустить меня ближе. Не бойтесь, происходящее поправимо! Такое бывает во время Посвящения даже у тех, кто не имеет проблем с контролем, это нормально! Но я вовсе не уверен, что если я уйду, в этот раз всё действительно обойдётся так легко, как вы говорите! Однако вам придётся позволить мне воздействовать на свой разум!
Его слова заставили на миг задуматься. Он прав… да, он прав… я не могу врать себе, что в этот раз, когда сила бунтует как никогда, всё точно обойдётся парой замороженных скал… Но подпустить кого-то к своему рассудку?! Я ещё не выжила и ума! А с другой стороны… есть ли у меня выбор?
Всё это пронеслось у меня за считанные мгновения, на которые я замерла, а потом пришлось медленно кивнуть, обнимая себя за плечи:
— Делайте. Я тоже… не уверена.
Не шарахнуться от и так настораживающего, а в таком состоянии и вовсе пугающего профессора стоило огромных усилий, но я сдержалась. Мягкие пальцы обхватили мои виски, а в следующее мгновение вдруг стало… легко. Так легко, словно моё тело ничего не весило, а сила не пыталась сломать мне рёбра изнутри, стремясь наружу! Не знаю, сколько времени мы так простояли, глядя друг другу в глаза, но моё колдовство, бушевавшее вокруг, стало постепенно успокаиваться, пока и лёд, и снег не исчезли вовсе.
— Ну вот, всё хорошо, — выдохнул облегчённо Волков, отступая от меня.
Меня напоследок передёрнуло, но паники уже тоже не было, как и буйства стихии внутри. Не знаю, что он сделал, но ему удалось сотворить чудо. На миг зажмурившись, чтобы до конца прийти в себя, я кивнула, соглашаясь с ним, и произнесла:
— Спасибо.
Всё ведь действительно хорошо, раз в этот раз обошлось без жертв.
— Не за что, — качнул головой Волков. — Пойдёмте. Можно возвращаться на праздник.
Возвращаться вовсе не хотелось, но что ещё делать?
— Что-то у меня в последнее время слишком часто нет никакого выбора, — зябко поёжившись, криво усмехнулась я и пошла за Волковым**.
— Что вы имеете в виду? — тут же заинтересовался профессор.
И тут до меня дошло, что и при ком я сказала. При психотерапевте обозначила одну из своих проблем. М-да, с контролем над словами тоже какие-то проблемы. Дядя был бы недоволен, если бы меня сейчас услышал. Видимо, слишком последние дни меня измотали…
— Забудьте, — мотнула головой я. — Лучше скажите, почему сила сорвалась с цепи моего самоконтроля именно сейчас, и почему вы говорили, что это нормально?
— Посвящение — это ещё и полное раскрытие резерва силы, — вздохнул Волков, видимо, понимая, что большего от меня не дождётся. — И иногда это приводит к подобным казусам. Вы такая не первая и, увы, не последняя, так что никто там не удивится.
Я лишь кивнула в ответ, не желая разговаривать. Мне было глубоко безразлично, чему удивится или не удивится толпа совершенно чужих мне людей. Главное, что они не были убиты буйством моей стихии. Я могу расколдовать после срыва, если заморозила что-то неживое, но с живым так почему-то не работает. Так что если бы кто-то по моей вине сегодня стал ледяной статуей, то остался бы ею навсегда. Мой лёд и снег даже не тают. Слова Волкова о том, что произошедшее сейчас для Посвящения дело обычное, пусть и не частое, меня не успокоили. Если бы я была сильнее, этого не произошло бы. Будь я сильнее, моё колдовство бы подчинялось мне. Но я слабачка, даже имея колдовскую силу больше, чем у всех богов. И это отвратительно.
— Вы вините себя, — вдруг тихо произнёс Волков. — Вините себя в том, в чём повинны лишь те, кто вас искалечил. Больше того, вы ненавидите себя за это. Почему?
Вот же… Забыла, что он видит всё, что я чувствую!
— Мы не на сеансе, чтобы я отвечала на ваши вопросы о моих чувствах, — ледяным властным тоном отрезала я, холодно посмотрев на него. — Скажите мне лучше другое. Теперь, когда моя сила раскрыта полностью, её станет контролировать ещё сложнее? Смогут ли с этим как и прежде справляться артефакты, учитывая то, насколько я сильна?
— Смогут, — кивнул Волков. — Артефакты, которые на вас, сделаны самими богами. И вряд ли она станет чаще бушевать, ведь теперь вы будете давать ей выход, учась колдовству. Но артефакты вам будет лучше не снимать, пока мы не решим вашу проблему. Вам не стоит относиться ко мне враждебно. Я всего лишь хочу вам помочь, не стоит воспринимать это в штыки.
Я на пару мгновений поджала губы. Не относиться к нему враждебно? Я и не относилась. Пока что он вёл себя как вполне себе неплохой человек, но чутьё подсказывало, что ему нельзя доверять. Он всё ещё настораживал меня одним лишь своим присутствием. Однако враждебности к нему как к личности я не испытывала. У меня было отторжение к идее пускать к себе в мозг кого угодно, а тем более того, кто вызывает у меня настороженность. Так что чувства он мои интерпретировал неправильно.
— Я ничего не имею против вас лично, — наконец произнесла я, качнув головой. — На данный момент я вам даже благодарна. Но не думайте, что я открою вам душу и подпущу к своему рассудку просто потому, что так приказал Велес, раз артефакты смогут продолжить меня спасать.
