Да и вообще все его ученики. – «Голову высоко, спину прямо, на лице холодное равнодушие. Каждый встречный может оказаться твоим противником так или иначе.» Мастер, конечно, даже не представлял, насколько правдивы слова на счёт противников и каждых встречных в отношении меня и имел в виду совсем другое, но всё же…
Быстро собравшись, пересекла кабинет и остановилась метрах в двух от стола, держа жесткую дистанцию. И только потом перевела взгляд на того, кого все зовут моим отцом.
Какое-то время мы пристально рассматривали друг друга. Уверена, что не только я, но и он тоже чувствовал, как молчание становится всё более напряжённым. Не знаю, о чём думал этот страж, но я не могла не подмечать факт того, что Татьяна была права – я просто молодая копия отца с намёком на женственность. Но не только внешне. Гораздо более важным сейчас было другое сходство. А оно было во всём. Прямой холодный взгляд, едва уловимо, но очень упрямо вскинутый подбородок, осанка, будто рапиру проглотили оба, даже вечно слегка изогнутые в почти неуловимой кривой усмешке бледные сухие губы. Наша манера держаться была абсолютно идентична. Почему? Мы ведь не виделись двенадцать лет к ряду. И почему мне так не нравится это сходство?
- Алексей Николаевич сказал, что вы… что ты хотел меня видеть, - наконец произнесла я, когда молчание стало невыносимым даже для меня, что было очень редким явлением.
Позорная запинка заставила разозлиться на себя. Но, с другой стороны, откуда мне знать, как к нему обращаться. Вот вроде сидит передо мной совершенно чужой мне страж, а вроде и отец, на которого я феноменально похожа.
- Хотел, - спокойно кивнул отец и взгляд его едва уловимо потеплел. – Подойди хоть ближе и садись уже, а то стоишь как не родная.
Он кивнул на гостевое мягкое кресло, стоящее напротив его стола. Я лишь пожала плечами, но ближе подходить не стала, ответив ему твёрдым спокойным взглядом.
- А детское упрямство, которое я помню, похоже переросло в настоящее взрослое упорство, - со вздохом покачал головой отец. Ага, переросло. Вынуждено. Если бы не переросло, лежать бы мне давно уже в могиле. – Такое чувство, что ты меня опасаешься.
И испытующе прищурился на меня, пытаясь уловить хоть какую-нибудь реакцию на своё заявление. Опасалась ли я его? Пожалуй да. Нет, не потому что видела в нём опасность, но… Во-первых, я не знала, как вести себя с ним. Во-вторых, я не знала, чего от него ожидать. И в-третьих, я никак не могла понять наконец, как я к нему отношусь. Да и привычная настороженность по отношению ко всем и вся никуда не делась. Только вот показывать всего этого я не собиралась. А потому холодно заломила бровь и с ледяным сарказмом произнесла:
- Одна из самых дешёвых манипуляций, которые когда-либо пытались применить ко мне. Неужели ты думал, что не меня это подействует, отец?
Слово «отец» против воли получилось каким-то горько-насмешливым.
- Ты очень похожа на меня, — это что, ответная горечь в его усмешке? - А когда-то была вылитой матерью в плане характера и поведения. Почти. Теперь же... На твоём месте в твоём возрасте я бы ответил точно так же.
«А какой была мама?» - даже в голове едва не сорвавшийся с языка вопрос прозвучал как-то сипло и сдавленно. Вот как на это его изречение реагировать? А то я сама не заметила, что каким-то непонятным образом с возрастом превратилась в его копию, сама того до сегодняшнего дня не подозревая. Да вы прям не капитан Очевидность, а адмирал Ясен Пень, папенька!
- Дочери, наверное, должны быть похожи на своих родителей, - нейтрально пожала плечами я.
- Наверное, - кивнул отец. – Плохо, что я знаю, как такими становятся. Я должен извиниться.
Что? Мёрзлая маска безразличия едва не дала трещину. Что он сказал? Он правда признаёт свою вину?
Наверное, хорошая дочь должна сказать что-то вроде «Я понимаю причины твоего поступка и ни в чём не виню». И при этом и вправду не должна винить. Вот только я хорошей дочерью не могла быть никак. В моём случае это была бы ложь. Причём ложь не столько ему, сколько себе, и от того она была бы ещё более омерзительной. Нет, я бы не смогла убедить себя, что простила его. Но я солгала бы себе в том, что сказала всё правильно. И такой обман почему-то казался мне отвратительным.
- Я повёл себя как придурок, - я видела, что отец говорил искренне. – Думал, что оградил тебя от опасности, но ни разу, самонадеянный идиот, даже не подумал это проверить. Дебил! Сам ведь таким же из-за деда человека родился. Мог предугадать, что ты вполне могла просто оказаться как я. Но вбил себе в голову, что ты пошла в мать и ни единожды в этом не усомнился! Меня ведь тоже после гибели родителей в приют сдали, думая, что раз нет боевой формы, то я человек и должен расти среди своих. Я помню, чего мне стоила эта их ошибка. А теперь, когда у самого родилась такая дочь, обрёк тебя на то же самое. Потому что головой надо было думать, а не искать простейший выход. И я не знаю, сможешь ли ты мне это простить когда-нибудь.
Он говорил с такой болью и злостью на себя, что я… прониклась, да. Но не более. Его слова помогли мне наконец определить основное чувство, которое я испытываю по отношению к нему. Обида. Жгучая обида, болью тянущая давно уже очерствевшее сердце и горечью ощущающаяся на языке.
Я молчала. Долго молчала, пока отец ждал ответа. Нет, не из вредности. Просто понимала, что сейчас придётся много и долго говорить. А это всегда сильно меня выматывает. А тут ещё и ситуация, в которой даже будь я искуснейшим оратором, толку бы от этого не было. Как подобрать верные слова и не закричать их ему в лицо? Или не зарычать от боли, гнева и обиды подобно маленькой девочке, не умеющей держать себя в руках. Хотя маленькие девочки, кажется, в таких случаях рыдают. Но разница не велика.
«Сдержанность – вот твоя сила,» - прозвучал в голове голос мастера словно на яву. Я опустила голову и плотно прикрыла глаза, стараясь усмирить бурю рвущихся наружу эмоций. – «Ты очень хорошо умеешь себя контролировать, но и на стену твоего самоконтроля однажды может найтись свой таран. Если хочешь всегда побеждать, то эта стена должна быть настолько нерушима, чтобы даже трещины не имелось.» Да, я помню каждый его совет так, словно он был произнесён вчера. Потому что привыкла этим советам доверять. Единственное доверие, в котором я ни разу не разочаровалась.
А ещё я помнила наши с ним индивидуальные тренировки. Я была единственной, кто их удостоился из всех его учеников. Он называл меня лучшей из тех, чьей «огранкой», как он называл обучение, ему пришлось заниматься. И эти тренировки… О, я ненавидела их по началу. Он заставлял тренироваться меня почти до потери пульса, не пощадил ни разу и при этом постоянно выводил на эмоции. Выводил на эмоции, на самые разные, от страха и злости до веселья, но стоило мне их не сдержать, как физическая нагрузка удваивалась. Естественно, как сдерживать особенно сильные чувства он тоже учил. И сейчас действовать надо было точно так же, как на тренировке.
Выдохнуть. Медленно досчитать до десяти. Очень медленно и, самое главное, мысленно. Я знала, что отец видит мою борьбу с самой собой и знала, что это плохо. Усмирять свои чувства надо так, чтобы никто даже не подозревал о их наличии. И я круглая дура, раз позволила довести себя до такого состояния. В конце концов не двенадцать лет, пора бы освоить науку мастера в совершенстве, и я думала, что уже это сделала. Видимо не совсем. Но лучше так, чем вовсе сорваться.
Он извинился. Он признаёт свою вину. И ждёт моего ответа. Спокойного ответа разумного цивилизованного существа. И ответ должен быть именно таким. Когда я снова посмотрела на отца, лицо моё уже ничего не выражало, а голос, стоило заговорить, пусть и тих, но твёрд и спокоен:
- Я понимаю причины твоего поступка. Я знаю, что задним умом каждый хорош и все мы совершаем ошибки. Но знаешь, что ещё я поняла за время в детском доме?
Я вопросительно заломила бровь.
- Что же? – голос отца, как и мой, был очень тих, но в то же время задумчиво-печален.
Пристальный взгляд точно таких же, что и у меня, тёмно-синих глаз, таил на дне надежду, которую без должной внимательности заметить было невозможно. У меня было ощущение, что он пытается заглянуть мне в душу. Прости, отец, открытой книгой я никогда не была. Разве что как в старом дешёвом анекдоте: по ядерной физике, перевёрнутая, дак ещё и на китайском языке.
- Что единственная причина, по которой ребёнок может оказаться там, - всё так же тихо, но чеканя каждой обронённое слово продолжила я, мрачно глядя на него исподлобья, - и родители не будут в этом виноваты, это смерть самих родителей. Те из нас, сирот, кто не помнил или не знал своих родителей, часто любили о них фантазировать. За исключением единиц, конечно же. Что они обязательно добрые, хорошие люди, разлучённые со своими детьми не иначе, как волею злого Рока. И что они обязательно, непременно найдут их и заберут. Говоришь, ты жил в приюте? Значит, ты тоже это всё видел. Старшие этим не занимаются, но вот мои сверстники на тот момент… они были детьми, многим из которых жизненно необходимо было на что-то надеяться. Верить в какое-то чудо. Я же надеялась, что и ты, и мама мертвы. В моём детском сознании это было единственным вам двоим весомым оправданием. Я выросла и моё мнение не изменилось. Мы оба можем обмануть себя, оправдать тебя, но оба также будем знать: сотня оправданий не изменят правды. Ты мог меня навещать. Мог приходить и я бы знала, почему я там нахожусь. Хоть иногда. Тогда ты узнал бы обо всём вовремя, и я не жила бы семь лет в натуральном аду из страха, боли, войны за собственное существование и непонимания, что происходит, через который в своё время прошёл ты. Хотя нет... Не семь. Не семь, а все двенадцать, потому что я так и не могу ответить точно, кто страшнее и кому сложнее сопротивляться: чудовищам, которые убивают просто потому, что им тоже надо что-то кушать, или малолетние, сломанные детским домом мучители, которые издеваются лишь потому, что им нравится видеть чужие страдания. Ты и только ты виноват в том, что был слишком самоуверен для того, чтобы хоть на миг усомниться в своём решении. Задумайся ты хотя бы на долю секунды, усомнись, проверь и не было бы в моей жизни столько боли и страха. Ты и сам это понимаешь. И как бы я ни старалась, я не могу тебе этого простить. И вряд ли когда-нибудь смогу. Знаю, как дочь я должна понять, принять, оправдать и простить. Но дочь из меня выходит, откровенно говоря, паршивая. В этом виновата уже я сама и оправданий себе искать не стану. Тяжёлая жизнь не оправдывает моего эгоизма. Но меняться я необходимости не вижу. Как не вижу и убедительных причин простить тебя. Твоё «я хотел тебя защитить», уж прости, таковой причиной не является. Для меня по крайней мере.
И снова молчание. Ещё более тяжёлое, давящее и гнетущее, чем в самом начале. Но я точно знала, что сказала всё правильно. Потому что честно. Нет и не будет ничего правильнее честности, это в мою голову тоже вбил мастер. Я как-то соврала ему и слова, которые он сказал тогда, засели в моей голове намертво. Лучше, чем другие его слова. «Всегда будь честна с тем, кто честен с тобой. ВСЕГДА. Исключение составляют случаи, когда честность может поставить под угрозу жизнь, твою или тех, кто тебе дорог.» Отец был со мной честен. Значит и я должна была ответить тем же.
- Я понимаю, - наконец тяжело уронил отец. – И ты в своём праве. Я бы тоже не простил. Но я приложу все усилия, которые потребуются для того, чтобы заслужить твоё прощение.
- Зачем? – не поняла я. – Я не знала тебя двенадцать лет, ты не знал меня столько же. Мы абсолютно чужие друг для друга люд… существа. Так на кой же ляд тебе моё прощение.
- Потому что это я для тебя чужой и слово «отец» для тебя пустой звук. Иначе ты меня бы так не называла, — произнёс он. – Но ты моя дочь. Некоторые из разумных существ других видов легко расторгают отношения со своими детьми, бросают их, расстаются с ними. У стражей такого не бывает. Без каких-либо исключений. Я прекрасно помню, как тяжело было оставлять тебя в детском доме, но тогда это казалось мне единственно-верным решением. Двенадцать лет упорно убеждал себя, что ты в безопасности и моё присутствие рядом эту безопасность может нарушить. Только этим и останавливал себя от того, чтобы плюнуть на всё. Теперь же… Я не смогу спокойно наблюдать, как ты относишься ко мне как к чужаку.
С тем, что слово «отец» для меня едва ли больше, чем пустой звук он угадал. Как и слово «сестра». Они для меня максимум определение степени кровного родства, ничего более. Если бы эти слова затрагивали мою душу хоть немного, то вряд ли я смогла бы называть так его и Татьяну. Я вовсе не ощущаю их «своими». Ничего не помню о Татьяне и не чувствую ничего больше, чем обида, к этому стражу. Чужие, а «сестра» и «отец» - лишь обезличенный формальный набор звуков.
— Ну значит, покой тебе вряд ли когда-нибудь грозит, - тяжело вздохнула я.
Упрямство – явно наша семейная черта. Достав из сумки свой дневник, я прошла то расстояние, что отделяло меня от стола и положила перед отцом блокнот.
- Мой личный бестиарий, если это можно так назвать, - сменила я тему на более понятную и терпимую. – Алексей Николаевич просил отдать его вам двоим для изучения. Буду рада, если он чем-то поможет.
Формальный оборот вежливых фраз – этому учили и мастер, и Тоня. Вряд ли мне удастся полностью перейти с отцом на официально-деловой тон общения, ведь он достаточно упрям, чтобы этого не допустить, однако подобные вежливые фразочки были необходимы. «Запомни,» - говорил мастер, - «если не хочешь идти с человеком на сближение или вовсе намерена максимально ограничить общение с ним, но человек достаточно внимателен, чтобы заметить словесные игры, то есть способ ненавязчиво показать это своё отношение. Не будь подчёркнуто вежлива, так как это слишком явно и более крайняя мера, но в спокойной беседе вворачивай в свою речь официально-вежливые, сухие и чисто формальные фразочки. Только для начала убедись, что твоему собеседнику достаточно внимательности, чтобы уловить манёвр.»
Отцу внимательности, что-то мне подсказывает, хватит. Конечно, он и так знает о моём к нему отношении, но у меня слишком вредный характер для того, чтобы я не подчеркнула своё намерение держать максимальную дистанцию в отношениях с ним.
Отец хмыкнул и открыл мой дневник. Пробежался беглым взглядом по паре десятков страниц так, что если бы не реакции, отражающиеся у него на лице, можно было подумать, что он вовсе не вникает в написанное и лишь мельком оценивает масштаб работ, и криво усмехнулся, подняв взгляд на меня:
- Ольга, я всё могу понять, мои гены и прочая ерунда, но чтоб настолько… Серьёзно? «Мент», «Сучок», «Старушенция»? «Хрень какая-то»? «Тварь сложноубиваемая»?
- Я же не знала, как их правильно называть, - с сарказмом, скрывающим несвойственное мне чувство смущения, ответила я. – Да, я приколистка. Да - настолько.
На самом деле подобные названия я давала тварям не только исходя из незнания того, как называть их правильно, но и для избавления от страха. Старый как мир приём: хочешь не бояться чего-то страшного – высмей это. Дай забавное прозвище, убеди себя в том, что действия того, что так пугает, глупы и нелепы и так далее.
Быстро собравшись, пересекла кабинет и остановилась метрах в двух от стола, держа жесткую дистанцию. И только потом перевела взгляд на того, кого все зовут моим отцом.
Какое-то время мы пристально рассматривали друг друга. Уверена, что не только я, но и он тоже чувствовал, как молчание становится всё более напряжённым. Не знаю, о чём думал этот страж, но я не могла не подмечать факт того, что Татьяна была права – я просто молодая копия отца с намёком на женственность. Но не только внешне. Гораздо более важным сейчас было другое сходство. А оно было во всём. Прямой холодный взгляд, едва уловимо, но очень упрямо вскинутый подбородок, осанка, будто рапиру проглотили оба, даже вечно слегка изогнутые в почти неуловимой кривой усмешке бледные сухие губы. Наша манера держаться была абсолютно идентична. Почему? Мы ведь не виделись двенадцать лет к ряду. И почему мне так не нравится это сходство?
- Алексей Николаевич сказал, что вы… что ты хотел меня видеть, - наконец произнесла я, когда молчание стало невыносимым даже для меня, что было очень редким явлением.
Позорная запинка заставила разозлиться на себя. Но, с другой стороны, откуда мне знать, как к нему обращаться. Вот вроде сидит передо мной совершенно чужой мне страж, а вроде и отец, на которого я феноменально похожа.
- Хотел, - спокойно кивнул отец и взгляд его едва уловимо потеплел. – Подойди хоть ближе и садись уже, а то стоишь как не родная.
Он кивнул на гостевое мягкое кресло, стоящее напротив его стола. Я лишь пожала плечами, но ближе подходить не стала, ответив ему твёрдым спокойным взглядом.
- А детское упрямство, которое я помню, похоже переросло в настоящее взрослое упорство, - со вздохом покачал головой отец. Ага, переросло. Вынуждено. Если бы не переросло, лежать бы мне давно уже в могиле. – Такое чувство, что ты меня опасаешься.
И испытующе прищурился на меня, пытаясь уловить хоть какую-нибудь реакцию на своё заявление. Опасалась ли я его? Пожалуй да. Нет, не потому что видела в нём опасность, но… Во-первых, я не знала, как вести себя с ним. Во-вторых, я не знала, чего от него ожидать. И в-третьих, я никак не могла понять наконец, как я к нему отношусь. Да и привычная настороженность по отношению ко всем и вся никуда не делась. Только вот показывать всего этого я не собиралась. А потому холодно заломила бровь и с ледяным сарказмом произнесла:
- Одна из самых дешёвых манипуляций, которые когда-либо пытались применить ко мне. Неужели ты думал, что не меня это подействует, отец?
Слово «отец» против воли получилось каким-то горько-насмешливым.
- Ты очень похожа на меня, — это что, ответная горечь в его усмешке? - А когда-то была вылитой матерью в плане характера и поведения. Почти. Теперь же... На твоём месте в твоём возрасте я бы ответил точно так же.
«А какой была мама?» - даже в голове едва не сорвавшийся с языка вопрос прозвучал как-то сипло и сдавленно. Вот как на это его изречение реагировать? А то я сама не заметила, что каким-то непонятным образом с возрастом превратилась в его копию, сама того до сегодняшнего дня не подозревая. Да вы прям не капитан Очевидность, а адмирал Ясен Пень, папенька!
- Дочери, наверное, должны быть похожи на своих родителей, - нейтрально пожала плечами я.
- Наверное, - кивнул отец. – Плохо, что я знаю, как такими становятся. Я должен извиниться.
Что? Мёрзлая маска безразличия едва не дала трещину. Что он сказал? Он правда признаёт свою вину?
Наверное, хорошая дочь должна сказать что-то вроде «Я понимаю причины твоего поступка и ни в чём не виню». И при этом и вправду не должна винить. Вот только я хорошей дочерью не могла быть никак. В моём случае это была бы ложь. Причём ложь не столько ему, сколько себе, и от того она была бы ещё более омерзительной. Нет, я бы не смогла убедить себя, что простила его. Но я солгала бы себе в том, что сказала всё правильно. И такой обман почему-то казался мне отвратительным.
- Я повёл себя как придурок, - я видела, что отец говорил искренне. – Думал, что оградил тебя от опасности, но ни разу, самонадеянный идиот, даже не подумал это проверить. Дебил! Сам ведь таким же из-за деда человека родился. Мог предугадать, что ты вполне могла просто оказаться как я. Но вбил себе в голову, что ты пошла в мать и ни единожды в этом не усомнился! Меня ведь тоже после гибели родителей в приют сдали, думая, что раз нет боевой формы, то я человек и должен расти среди своих. Я помню, чего мне стоила эта их ошибка. А теперь, когда у самого родилась такая дочь, обрёк тебя на то же самое. Потому что головой надо было думать, а не искать простейший выход. И я не знаю, сможешь ли ты мне это простить когда-нибудь.
Он говорил с такой болью и злостью на себя, что я… прониклась, да. Но не более. Его слова помогли мне наконец определить основное чувство, которое я испытываю по отношению к нему. Обида. Жгучая обида, болью тянущая давно уже очерствевшее сердце и горечью ощущающаяся на языке.
Я молчала. Долго молчала, пока отец ждал ответа. Нет, не из вредности. Просто понимала, что сейчас придётся много и долго говорить. А это всегда сильно меня выматывает. А тут ещё и ситуация, в которой даже будь я искуснейшим оратором, толку бы от этого не было. Как подобрать верные слова и не закричать их ему в лицо? Или не зарычать от боли, гнева и обиды подобно маленькой девочке, не умеющей держать себя в руках. Хотя маленькие девочки, кажется, в таких случаях рыдают. Но разница не велика.
«Сдержанность – вот твоя сила,» - прозвучал в голове голос мастера словно на яву. Я опустила голову и плотно прикрыла глаза, стараясь усмирить бурю рвущихся наружу эмоций. – «Ты очень хорошо умеешь себя контролировать, но и на стену твоего самоконтроля однажды может найтись свой таран. Если хочешь всегда побеждать, то эта стена должна быть настолько нерушима, чтобы даже трещины не имелось.» Да, я помню каждый его совет так, словно он был произнесён вчера. Потому что привыкла этим советам доверять. Единственное доверие, в котором я ни разу не разочаровалась.
А ещё я помнила наши с ним индивидуальные тренировки. Я была единственной, кто их удостоился из всех его учеников. Он называл меня лучшей из тех, чьей «огранкой», как он называл обучение, ему пришлось заниматься. И эти тренировки… О, я ненавидела их по началу. Он заставлял тренироваться меня почти до потери пульса, не пощадил ни разу и при этом постоянно выводил на эмоции. Выводил на эмоции, на самые разные, от страха и злости до веселья, но стоило мне их не сдержать, как физическая нагрузка удваивалась. Естественно, как сдерживать особенно сильные чувства он тоже учил. И сейчас действовать надо было точно так же, как на тренировке.
Выдохнуть. Медленно досчитать до десяти. Очень медленно и, самое главное, мысленно. Я знала, что отец видит мою борьбу с самой собой и знала, что это плохо. Усмирять свои чувства надо так, чтобы никто даже не подозревал о их наличии. И я круглая дура, раз позволила довести себя до такого состояния. В конце концов не двенадцать лет, пора бы освоить науку мастера в совершенстве, и я думала, что уже это сделала. Видимо не совсем. Но лучше так, чем вовсе сорваться.
Он извинился. Он признаёт свою вину. И ждёт моего ответа. Спокойного ответа разумного цивилизованного существа. И ответ должен быть именно таким. Когда я снова посмотрела на отца, лицо моё уже ничего не выражало, а голос, стоило заговорить, пусть и тих, но твёрд и спокоен:
- Я понимаю причины твоего поступка. Я знаю, что задним умом каждый хорош и все мы совершаем ошибки. Но знаешь, что ещё я поняла за время в детском доме?
Я вопросительно заломила бровь.
- Что же? – голос отца, как и мой, был очень тих, но в то же время задумчиво-печален.
Пристальный взгляд точно таких же, что и у меня, тёмно-синих глаз, таил на дне надежду, которую без должной внимательности заметить было невозможно. У меня было ощущение, что он пытается заглянуть мне в душу. Прости, отец, открытой книгой я никогда не была. Разве что как в старом дешёвом анекдоте: по ядерной физике, перевёрнутая, дак ещё и на китайском языке.
- Что единственная причина, по которой ребёнок может оказаться там, - всё так же тихо, но чеканя каждой обронённое слово продолжила я, мрачно глядя на него исподлобья, - и родители не будут в этом виноваты, это смерть самих родителей. Те из нас, сирот, кто не помнил или не знал своих родителей, часто любили о них фантазировать. За исключением единиц, конечно же. Что они обязательно добрые, хорошие люди, разлучённые со своими детьми не иначе, как волею злого Рока. И что они обязательно, непременно найдут их и заберут. Говоришь, ты жил в приюте? Значит, ты тоже это всё видел. Старшие этим не занимаются, но вот мои сверстники на тот момент… они были детьми, многим из которых жизненно необходимо было на что-то надеяться. Верить в какое-то чудо. Я же надеялась, что и ты, и мама мертвы. В моём детском сознании это было единственным вам двоим весомым оправданием. Я выросла и моё мнение не изменилось. Мы оба можем обмануть себя, оправдать тебя, но оба также будем знать: сотня оправданий не изменят правды. Ты мог меня навещать. Мог приходить и я бы знала, почему я там нахожусь. Хоть иногда. Тогда ты узнал бы обо всём вовремя, и я не жила бы семь лет в натуральном аду из страха, боли, войны за собственное существование и непонимания, что происходит, через который в своё время прошёл ты. Хотя нет... Не семь. Не семь, а все двенадцать, потому что я так и не могу ответить точно, кто страшнее и кому сложнее сопротивляться: чудовищам, которые убивают просто потому, что им тоже надо что-то кушать, или малолетние, сломанные детским домом мучители, которые издеваются лишь потому, что им нравится видеть чужие страдания. Ты и только ты виноват в том, что был слишком самоуверен для того, чтобы хоть на миг усомниться в своём решении. Задумайся ты хотя бы на долю секунды, усомнись, проверь и не было бы в моей жизни столько боли и страха. Ты и сам это понимаешь. И как бы я ни старалась, я не могу тебе этого простить. И вряд ли когда-нибудь смогу. Знаю, как дочь я должна понять, принять, оправдать и простить. Но дочь из меня выходит, откровенно говоря, паршивая. В этом виновата уже я сама и оправданий себе искать не стану. Тяжёлая жизнь не оправдывает моего эгоизма. Но меняться я необходимости не вижу. Как не вижу и убедительных причин простить тебя. Твоё «я хотел тебя защитить», уж прости, таковой причиной не является. Для меня по крайней мере.
И снова молчание. Ещё более тяжёлое, давящее и гнетущее, чем в самом начале. Но я точно знала, что сказала всё правильно. Потому что честно. Нет и не будет ничего правильнее честности, это в мою голову тоже вбил мастер. Я как-то соврала ему и слова, которые он сказал тогда, засели в моей голове намертво. Лучше, чем другие его слова. «Всегда будь честна с тем, кто честен с тобой. ВСЕГДА. Исключение составляют случаи, когда честность может поставить под угрозу жизнь, твою или тех, кто тебе дорог.» Отец был со мной честен. Значит и я должна была ответить тем же.
- Я понимаю, - наконец тяжело уронил отец. – И ты в своём праве. Я бы тоже не простил. Но я приложу все усилия, которые потребуются для того, чтобы заслужить твоё прощение.
- Зачем? – не поняла я. – Я не знала тебя двенадцать лет, ты не знал меня столько же. Мы абсолютно чужие друг для друга люд… существа. Так на кой же ляд тебе моё прощение.
- Потому что это я для тебя чужой и слово «отец» для тебя пустой звук. Иначе ты меня бы так не называла, — произнёс он. – Но ты моя дочь. Некоторые из разумных существ других видов легко расторгают отношения со своими детьми, бросают их, расстаются с ними. У стражей такого не бывает. Без каких-либо исключений. Я прекрасно помню, как тяжело было оставлять тебя в детском доме, но тогда это казалось мне единственно-верным решением. Двенадцать лет упорно убеждал себя, что ты в безопасности и моё присутствие рядом эту безопасность может нарушить. Только этим и останавливал себя от того, чтобы плюнуть на всё. Теперь же… Я не смогу спокойно наблюдать, как ты относишься ко мне как к чужаку.
С тем, что слово «отец» для меня едва ли больше, чем пустой звук он угадал. Как и слово «сестра». Они для меня максимум определение степени кровного родства, ничего более. Если бы эти слова затрагивали мою душу хоть немного, то вряд ли я смогла бы называть так его и Татьяну. Я вовсе не ощущаю их «своими». Ничего не помню о Татьяне и не чувствую ничего больше, чем обида, к этому стражу. Чужие, а «сестра» и «отец» - лишь обезличенный формальный набор звуков.
— Ну значит, покой тебе вряд ли когда-нибудь грозит, - тяжело вздохнула я.
Упрямство – явно наша семейная черта. Достав из сумки свой дневник, я прошла то расстояние, что отделяло меня от стола и положила перед отцом блокнот.
- Мой личный бестиарий, если это можно так назвать, - сменила я тему на более понятную и терпимую. – Алексей Николаевич просил отдать его вам двоим для изучения. Буду рада, если он чем-то поможет.
Формальный оборот вежливых фраз – этому учили и мастер, и Тоня. Вряд ли мне удастся полностью перейти с отцом на официально-деловой тон общения, ведь он достаточно упрям, чтобы этого не допустить, однако подобные вежливые фразочки были необходимы. «Запомни,» - говорил мастер, - «если не хочешь идти с человеком на сближение или вовсе намерена максимально ограничить общение с ним, но человек достаточно внимателен, чтобы заметить словесные игры, то есть способ ненавязчиво показать это своё отношение. Не будь подчёркнуто вежлива, так как это слишком явно и более крайняя мера, но в спокойной беседе вворачивай в свою речь официально-вежливые, сухие и чисто формальные фразочки. Только для начала убедись, что твоему собеседнику достаточно внимательности, чтобы уловить манёвр.»
Отцу внимательности, что-то мне подсказывает, хватит. Конечно, он и так знает о моём к нему отношении, но у меня слишком вредный характер для того, чтобы я не подчеркнула своё намерение держать максимальную дистанцию в отношениях с ним.
Отец хмыкнул и открыл мой дневник. Пробежался беглым взглядом по паре десятков страниц так, что если бы не реакции, отражающиеся у него на лице, можно было подумать, что он вовсе не вникает в написанное и лишь мельком оценивает масштаб работ, и криво усмехнулся, подняв взгляд на меня:
- Ольга, я всё могу понять, мои гены и прочая ерунда, но чтоб настолько… Серьёзно? «Мент», «Сучок», «Старушенция»? «Хрень какая-то»? «Тварь сложноубиваемая»?
- Я же не знала, как их правильно называть, - с сарказмом, скрывающим несвойственное мне чувство смущения, ответила я. – Да, я приколистка. Да - настолько.
На самом деле подобные названия я давала тварям не только исходя из незнания того, как называть их правильно, но и для избавления от страха. Старый как мир приём: хочешь не бояться чего-то страшного – высмей это. Дай забавное прозвище, убеди себя в том, что действия того, что так пугает, глупы и нелепы и так далее.
