Она взяла их. Холод металла и гладкость дерева, живого и мёртвого, казались единственными реальными, верными точками в этом качающемся, готовом рассыпаться мире. Больше ей ничего не было нужно. Ни еды, ни воды, ни крова. Только они.
Сделав первый шаг, а потом второй, цепляясь за деревья, она выбралась из шалаша, из своего кровавого гнезда. Её босые, изуродованные, почерневшие ноги ступили на подёрнутый инеем, колючий снег. Боль была привычной, фоновой, как шум в ушах. Она подошла к невидимой границе, отмеченной когда-то соляной линией. Теперь от неё почти ничего не осталось — дожди и снег сделали своё дело, природа стирала её следы, помогая ей.
Она замерла, готовясь к удару. К знакомому, давящему чувству чужого, ненавидящего взгляда, к щекотке чужой магии на коже, к ледяному пальцу, тыкающему в спину. Она ждала крика, знака, любого проявления его воли, его гнева.
Ничего.
Было только великое, безразличное молчание леса: шелест голых, мокрых ветвей на ветру, далёкий, одинокий крик вороны. Никакого давления. Никакого внимания. Никакого «него».
Сработало… мысль была плоской, пустой, лишённой даже радости. Я… пустота. Его здесь нет.
Она сделала шаг вперёд. Потом другой. Она шла, не оглядываясь на своё убежище, на пепелище костра, на родник. Она шла прочь, пошатываясь, как больное, умирающее животное, покидающее логово, чтобы найти своё последнее пристанище.
Дорога к старому дубу-великану, некогда казавшаяся такой знакомой и короткой, теперь была мучительным, бесконечным марш-броском. Она останавливалась, опираясь о стволы деревьев, и хрипела, выплёвывая мокроту, чувствуя, как ноги подкашиваются, предают.
И вот он, дуб. Но не могучий и величественный страж, а израненный, истерзанный. Кора на нём была исцарапана глубокими, яростными бороздами, будто по нему били ножом, топором, когтями. Земля вокруг была взрыта, корни, могучие и древние, обнажены и порублены. Здесь бушевала слепая, немая ярость, не найдя цели, вымещая зло на бездушном дереве. Именно и стало разгадкой…
Алёна прислонилась к холодному, шершавому, израненному стволу, давая передохнуть сердцу, колотившемуся в горле, готовому выпрыгнуть. Её взгляд, остекленевший от боли и усталости, упал на камень у основания дуба — тот самый, на котором когда-то была вырезана стрелка, что привела её когда-то к артефакту для Эдуарда.
Стрелка… — мысль медленно, как тяжёлый, ржавый валун, покатилась в опустошённом сознании, — Она… она показывала не на тебя…
Она снова посмотрела на глубокие, слепые шрамы на коре, на следы бессильной ярости, что обрушилась на дерево-приманку.
Она показывала направление. Мимо. Дальше.
И, оттолкнувшись от дуба, от этого большого, глупого обмана, она пошла дальше. Туда, куда указывала стрелка. Туда, где, как она теперь понимала, прятался настоящий, мудрый и безжалостный хозяин этих мест. Последняя надежда. Или последняя ловушка.
Она шла, почти не видя дороги, ноги волочились по снегу, как чужие. Пять метров. Десять. Пятьдесят. Сто. Деревья вокруг стали реже, и в просвете, в самом сердце оврага, она увидела Его.
Это был молодой дуб. Стройный, невысокий, с гладкой, почти серебристой, чистой корой. И на одной из нижних веток, вопреки ноябрьским морозам, всему смыслу и логике, держался один-единственный, яркий, сочно-зелёный, живой лист. А под ним, словно только что сформировавшийся, висел крошечный, не больше мизинца, идеальный зелёный жёлудь.
Всё в нём было неправильно, нереально, невозможно. Слишком молодо для той титанической мощи, что исходила от этого места, что давила на виски, изменяя саму суть этого места. Слишком жизнелюбиво для мёртвого сезона, для всеобщего умирания.
Алёна остановилась напротив, едва переводя дух. Кашель снова подкатил к горлу, давящий и влажный, но она сглотнула его, вытирая губы тыльной стороной обугленной руки. Медленно, почти благоговейно, как прикасаются к святыне, она протянула руку и коснулась пальцами того единственного, невозможного листа. Он был прохладным, упругим и живым-живым-живым!
— Ну вот я тебя и нашла, — её голос был хриплым, разбитым шёпотом, но слова падали в лесную, затаившуюся тишь с неожиданной, пронзительной ясностью.
Она обвела взглядом дерево, и все осколки мозаики, все намёки, все обманы в её голове сложились в единую, ясную и гениальную картину.
— Ты не похож на того великана в моей деревне на болоте, что вырос на месте силы и щедро, по-глупому, делился ею со всеми подряд. Как щедрый, но глупый богач. — Она покачала головой, и её взгляд, зелёный и горящий, как тот лист, стал твёрже, острее. — Ты мудрее. Хитрее. Древнее. Настоящий!
Она сделала шаг ближе, совершенно голая, понизив голос до доверительного, интимного шёпота, как если бы рассказывала самую главную, самую страшную тайну в мире.
— Ты не место силы, ты дух, который тысячу лет назад обманул волхвов, не так ли? Указал им не то место для капища, отвёл их взгляд. Потом — церковников, и они построили свою церковь далеко отсюда, даже не подозревая, где настоящая сила, где бьётся сердце этого леса. А после… после ты создал тот дуб. — Она кивнула в сторону, откуда пришла. — Посадил его, вложил в него частичку себя, крошку силы, чтобы он за полтора века вырос так, словно стоит тут все пятьсот. Приманка. Отличная, красивая, мощная приманка для любого, кто ищет силу грубо и прямо, топором и кровью.
Её пальцы, обожжённые и окровавленные, сжали «нож» в кармане так, что пальцы онемели, забыв о боли.
— А сам… сам ты нашёл покой здесь. В этом вечно молодом, нестареющем, неприметном теле. Оградил себя такой силой незаметности, такой магией пустоты, что не даёт никакому колдовству, никакому взгляду найти тебя. Даже ему. Особенно ему.
Приступ кашля снова вырвался наружу, выгибая её тело, вышибая слезы из глаз. Она прислонилась лбом к холодной, гладкой, живой коре, чувствуя, как слабость подкашивает ноги, как земля уходит из-под них.
— Прости… — прохрипела она, когда кашель отпустил, оставив во рту вкус крови и тины. — Но мне придётся тебя разбудить. Мне нужна твоя сила. Не та, что у всех на виду…, а другая. Тайная. Тихая.
Она подняла голову, и её зелёные, лихорадочно горящие глаза встретились с неподвижным, древним, безмерно уставшим духом, скрывавшимся в облике юного, беззащитного дерева.
— Мне нужна твоя помощь. Кем бы ты ни был… Хозяин… Призрак… Демон… Дух… Да хоть сама Смерть… — её шёпот стал тише, но в нём зазвучала сталь, последняя сталь, что осталась у неё на дне души. — Просыпайся.
Алёна стояла, прижимая к груди холодный плащ, и ждала. Секунду. Две. В ушах стучала кровь, а в груди выл ледяной ветер. Но от дерева не исходило ничего — ни одобрения, ни гнева, ни простого любопытства. Только безмолвие, густое, как смола, и древнее, чем сами эти холмы.
Не отвечает…
Мысль пронеслась, пустая и беспомощная. Она отшатнулась, споткнулась о собственные ослабевшие ноги и едва удержалась, чтобы не рухнуть. Голова закружилась, в глазах поплыли тёмные пятна. Она зажмурилась, цепляясь за сознание.
Надо… надо вспомнить. Как общаться? Как договор заключать?
Она начала лихорадочно перебирать в памяти обрывки бабушкиных наущений. Домовой — ему кашу, монетку, ласковое слово. Банник — веник да чёрствую корочку. Всё это было не то. Здесь, в сердце спящего леса, правили другие законы.
Лесные духи… водяные… Им нужны подношения. И время… особенное время.
В мозгу, как на промокашке, проступили даты. Ночь на Ивана Купалу — сила трав, вода и огонь. Или полнолуние — пик мощи, когда грань между мирами истончалась. Но сейчас был конец ноября. Серое, мёртвое небо, убывающая луна. Никакой силы. Никакой помощи от календаря.
Отчаяние заставило её двигаться. Она, еле переставляя онемевшие ноги, поползла по снегу. Пальцы, посиневшие от холода, разгребали снежную крупу, натыкаясь на прошлогодние шишки, несколько сморщенных, замёрзших жёлудей. Она не решалась брать растущие, святотатствуя, и свой, зелёный, сжимала в кулаке как последний талисман. Нашла под снегом кустик брусники, ягоды были кислые и водянистые, но она собрала и их, срывая с мольбой прощения.
С этим жалким сокровищем она поплелась обратно к дубу. И снова приступ кашля вырвался из груди, сгибая её пополам. Руки разжались, шишки, желуди и ягоды рассыпались по снегу, как ненужный хлам.
Нет… нет!
Слёзы выступили на глазах, но она с яростью сгребла их обратно, отбирая из снега каждую ягодку, каждый желудь, сдувая с них белые крупинки. Аккуратно, с дрожью в пальцах, сложила всё в маленькую, убогую кучку прямо у самых корней, в месте, где земля встречалась с древней корой.
Она выпрямилась, делая огромное усилие, чувствуя, как напрягается каждая мышца спины. И начала говорить, и её голос, хриплый и прерывистый, рвался из пересохшего горла, но прозвучал неестественно громко в давящей тишине:
— О, славные и могучие духи лесного царства! С низким поклоном и чистым сердцем обращаюсь к вам, дочь леса, ищущая вашего благословения и помощи. Вошла я в чащу святую с помыслами светлыми и душой открытой, дабы договор честный заключить. В знак глубокого уважения и желания доброго сотрудничества оставляю вам подношение смиренное. Молю вас о защите от лиха страшного. Обещаю вам в ответ блюсти законы леса святые и чтить вас, духи могучие. Да будет наш договор нерушим, как древние скалы, и крепок, как булатная сталь. Да хранят его силы лесные, да пребудет в нём истина светлая.
Она замолкла, затаив дыхание. Вся её воля, всё её существо превратилось в один большой слух.
Но ничего не произошло.
Совсем ничего.
Лес молчал. Дерево молчало. Дары лежали у его подножия мёртвым грузом. Ни ветерка, ни шороха, ни намёка на присутствие. Только её собственная, нарастающая слабость и леденящая пустота в ответ.
Алёна чувствовала, как ей становится всё хуже. Холод, который раньше жёг кожу, теперь просочился внутрь, в самые кости, превратившись в тяжёлую, неумолимую усталость. Новый приступ кашля вырвался из глубины груди, сгибая её пополам. Её скрючило, выворачивая наизнанку. Она упала на колени, в снег, и всё её тело сотрясали конвульсии, пока она не откашляла что-то тёплое и липкое.
Когда мир перестал плыть перед глазами, она открыла их. Перед ней, на чистом белом снегу, растеклось алое, кощунственно-яркое пятно, усеянное мелкими пузырьками. Пенистая кровь. Резкий, металлический запах ударил в ноздри.
«Геморрагическая пневмония», — холодно, как на лекции, вспомнила симптомы Алёна. Быстрое, часто молниеносное развитие болезни. Наличие кровянистого экссудата в альвеолах. Выделение пенистой мокроты с кровью при кашле. Смерть через три-четыре дня.
Горькая, истеричная усмешка вырвалась из её пересохшего горла. — Ха-а-а-а-х! — её голос звучал чужим и разбитым. — Столько я могу и не прожить!
Возможно, ей показалось — от слабости, от горячки, — но краем глаза она уловила едва заметное движение. Тот самый зелёный лист на молодом дубе… он чуть дрогнул, словно от порыва ветра, которого не было.
Взгляд её снова упал на кровь. Алая роса забрызгала и снег, и, что важнее, тёмную кору у основания дерева.
Неужели бесы?.. Или демоны… — зашевелилась в голове чёрная, скользкая мысль. Кровавые ритуалы — их вотчина. Но в дубе… в дубе такого не должно быть.
Новый приступ кашля заставил её содрогнуться. И на этот раз она сделала это намеренно. Она наклонилась к дереву и, отхаркиваясь, выплюнула комок кровавой пены прямо на кору. Она ждала. Шага тени, рычания из-под земли, хоть чего-то.
Но реакции не последовало. Только тишина, давящая и насмешливая.
Она вновь засмеялась, и этот смех был похож на предсмертный хрип: — Я точно сошла с ума! Ха-ха!
И в тот же миг лист вздрогнул. Отчётливо. Уже не показалось. Теперь она была в этом практически уверена.
Она задумалась, позабыв про жуткий холод, но лишь на время. Её тело, в отличие от неё, уже сдавалось — ранам, болезни, истощению. Оно было готово к концу. Но не она.
— А знаешь… — её шёпот был хриплым, но твёрдым. — Кем бы ты ни был! Демоном, лешим, проклятым, призраком или духом. Я всё равно умру. Поэтому ответь мне!
Она посмотрела на лежащие рядом в снегу нож, «Родник» и зелёный желудь… Потом её взгляд упал на ту самую ветку с зелёным листом. Она схватилась за неё ослабевшей, дрожащей рукой. Движение было резким, отчаянным. Раздался тихий, но отчётливый хруст.
Она показательно бросила обломок с листом к своим ногам. В руке у неё осталась острая, как шило, часть ветки. Теперь, держа её, она чувствовала, что обломок невероятно твёрд и крепок, словно из стали. Почему же он поддался тогда? — мелькнула у неё смутная, странная мысль. Но она тут же выбросила её из головы. Это было неважно.
Не думая, почти не чувствуя страха, она приставила её к груди, в то место, где глухо и громко стучало, выпрыгивая, её сердце. Прижалась.
Острый конец вонзился в кожу. Укол. Тёплая капля крови выступила и потекла по дереву.
— Ответь мне! — громко, без всяких ритуалов и колдовства, проговорила она, насаживаясь сильнее.
Ветка вздрогнула в её руке, проникая глубже.
— Отвечай! — крикнула она, и в голосе уже слышались слёзы ярости и отчаяния. — Наша кровь смешалась! Ты обязан ответить!
И тогда она ощутила это. Не просто занозу, а нечто живое. Ветка пустила в ней корни. Тонкие, невидимые щупальца пробирались сквозь плоть, вглубь, к тому самому стучащему сердцу. Тело свело мучительной судорогой, но она не упала. Сама ветка, как стальной прут, поддерживала её, не давая рухнуть на землю.
— Значит, так? — уже крикнула она ослабевающим, но полным решимости голосом. — Я принимаю вызов!
И сама, резкими, отрывистыми толчками, стала насаживаться на ветку глубже. Вновь боль, острая и раздирающая. Она думала, что сейчас остриё коснётся сердца, пронзит его, и всё будет кончено. Но она не хотела умирать. Нет. Не сейчас. Не так.
Она вцепилась в торчащий из груди обломок двумя руками и, прижимаясь к нему со всей силы, закричала, вкладывая в крик всю свою ярость, всю боль, всю волю:
— Отдай мне силу! Отдай мне жизнь! Иначе я прокляну тебя всеми известными мне способами!
Последний, острый укол. Всё.
Она замерла, неестественно прогнувшись, поднявшись на носочки, с запрокинутой головой и широко открытым, беззвучным ртом… застыв в позе непереносимого ужаса и боли. Мир вокруг медленно погас, цвета сплылись в серую муть, а все звуки — шелест ветра, собственное хриплое дыхание — исчезли, похороненные в абсолютной тишине.
Она была нигде и никем.
Не было тела, не было веса, не было ощущения границ. Не было ни холода, ни боли. Не было ничего, кроме смутного осознания того, что «она» — это какая-то точка, пылинка в абсолютной пустоте. Она попробовала подумать о том, что умерла…, но не смогла даже думать. Мысль не формировалась, не облекалась в слова, рассыпаясь, как дым, прежде чем обрести смысл. У неё не получалось, словно она не была собой и себе не принадлежала. Она была лишь тихим, заблудившимся наблюдателем.
А дальше…
На неё накатило. То было тепло — уютное, обволакивающее, как в детском одеяле.
