Но безумно жалко выбрасывать. Попросту рука не поднимается, ведь на них я потратила деньги, а средств не так много осталось, и они тают с каждым днем все больше и больше. А все, потому что на работе я в вынужденном отпуске, который заставили меня взять.
Никогда не забуду, как унизительно все происходило: как холодно и отстраненно говорил начальник, как с шепотками и кривыми усмешками меня провожали сослуживицы. Удар по гордости пришелся ниже пояса.
Нежданно возникшее воспоминание о работе резануло ножом остро, болезненно, но не сколько из-за позорного ухода в отпуск без содержания, с которым уже успела смириться и затолкать на задворки памяти, как очередной свой провал и неудачу, а сколько из-за мамы…
Мама в больнице. Уже пару месяцев.
Она не выдержала обвинительного приговора папе и брату и слегла с подозрением на инфаркт, хотя еще не настолько стара для настолько страшного диагноза. Но, видимо, сердце не вынесло унижения, страха за любимых – всего этого стресса, кошмара наяву, и оно просто-напросто сломалось, закоротилось, как механизм, залитый водой.
Поэтому сейчас мама никак и ничем не может мне помочь. Ни деньгами – работать она не в состоянии, ни активной или хотя бы моральной поддержкой – она себя не способна вытащить из пучины отчаяния, подтачивающее ее силы так же неутомимо, как и болезнь. Ей сейчас совершенно не до меня.
Поэтому все заботы о семье, точнее об ее остатках легли на мои хрупкие плечи.
Попытаться спасти папу и брата остается только мне. Но как показали последние события, все мои чаяния за все эти месяцы по всем городским отделам РКВД оказались абсолютно напрасными.
А ведь я опрометчиво пообещала маме, что сегодня навещу ее в больнице, обнадежила ее лишний раз, поклялась подробно рассказать, как пройдет встреча в отделе РКВД, на успех которой, хоть и не желаю себе в этом признаваться, так надеялась.
И что теперь? Все кончено. Как я ей расскажу, что папа и брат умрут и что больше ничего поделать нельзя? Это конец…
А она так слаба сейчас, и к тому же меня крайне беспокоит ее психологическое состояние.
Мама… Сможет ли она вынести правду? А если она умрет, что я тогда буду делать? Я останусь совсем одна в этом мире.
На глаза наворачиваются слезы, что накапливались внутри целый день, превращая эмоции в топкое гнилое болото, и они наконец грозятся излиться в рыданиях. Но я лишь громко шмыгаю носом и не позволяю ни слезинки сорваться с ресниц.
Да, конечно, лучше поплакать, чем глушить, давить все чувства внутри, сжимая их в скользкий гадкий комок, и вытеснять на задворки подсознания. Но гордость не позволяет показывать слабость, ведь слезы – это признак слабости.
И откуда только взялась странная, пустая гордость у мелкого ничтожного человека, чьи родственники оказались столь невезучи, что по нелепой случайности оказались в опале у нынешней власти?
Из-за глухого, вязкого, липкого страха, что придется все-таки рассказать маме правду, насколько ужасной она ни была, я никак не могу заставить себя встать и поехать в больницу. Потерянная, растерянная, в спутанных чувствах все сижу и сижу на лавочке, прижимая к груди авоську, будто она последняя преграда между мной и миром, будто она может хоть как-то защитить от невзгод.
Родившись в мире, что всегда был жесток, я лишь закрывала на это глаза, легкомысленно полагая, что меня никак не касается борьба за выживание, в которой сражаются и бесславно гибнут тысячи живых существ.
Верно, и как я могла позабыть, что я далеко не исключение из правил? Но урок никак не идет в прок. Так хочется наивно верить, что все будет хорошо. Глупая надежда продолжает терзать меня, точит, как червь мертвую плоть, как ржа железо. Я постоянно хватаюсь за нее, как утопающий хватается за спасительную соломинку, хотя пора бы уже сдаться и перестать надеяться на лучшее, ведь весь опыт последних месяцев говорит об обратном…
Я оттаптывала пороги, обращалась за помощью ко всем и к тому только можно. Но все близкие друзья как отца, так и семьи, оказались не друзьями, а так, знакомыми, а то и вообще незнакомцами. Как занимать деньги, то они были в первых рядах – самые лучшие и преданные люди. Чуть не родственники, а по факту оказались предателями, трусами, чья рубашка ближе к телу и чья хата стоит с краю.
Либо я натыкалась на закрытую дверь. Либо попросту не брали трубку. Либо отводили глаза и блеяли, что очень и очень торопятся, прямо время утекает сквозь пальцы и их бабушки уже лежат на смертном орде. Либо принимали с распростертыми объятиями, пели с три короба, что помогут, и исчезали в тумане. А при звонке им – говорилось, что абонент не абонент, то есть не доступен, или что вас отправили в черный список.
Короче говоря, никто так и не пожелал помочь ни словом, ни делом. И я оказалась один на один с собственной бедой, бессильная, лишенная всяческой поддержки и опоры, с невозможностью ни на что повлиять и ничего изменить.
К тому же тогда, после заседания суда, я только и делала, что препиралась с врачами, ругалась с ними. Отвлеклась на этих ублюдков, что не желали лечить маму, и не успела напоследок переброситься хотя бы парой слов с папой и братом, даже не попрощалась с ними.
Если бы я только знала, что больше их никогда не увижу…
Когда именно я последний раз беседовала с папой или с братом? О чем был наш разговор, и какое слово было произнесено самым последним?
Я не помню… Не запомнила…
Никогда не знаешь, какое слово, сказанное тебе человеком, может оказаться последним в жизни – финальным аккордом, реквиемом…
Глаза на секунду опять нестерпимо защипало. Кажется, что вот-вот расплачусь, вот-вот горе выплеснется наружу жгучей, соленой водой. Но облегчения так не последовало, слезы так и не потекли. Словно я давным-давно высохла изнутри и мумифицировалась.
А, знаете, что самое смешное в этой патовой ситуации, в которой я завязла не по своей воле, как трясине?!
Мои родные ни в чем не виноваты! Совершенно! Дело-то сфабриковано! Причем полностью…
Тогда, когда якобы папа получал деньги за продажу и перевод через границу запрещенных к экспорту продукции через якобы созданный им офшор, он был с семьей – с нами: со мной, братом и мамой.
Мы в тот день праздновали день рождения мамы!
Он физически не мог присутствовать там, где его о местонахождении прописали дознаватели и следователи!
Я читала дело, скрупулезно изучила каждый пункт обвинения, и все даты не соответствовали действительности. Абсолютно все!
Но доказать свою правоту я не в силах.
Родные не имеют права проходить как свидетели, оттого наши слова ничего не значат, и законодательству РССР мы считаемся потенциальными соучастниками. Так-то!
Преступления еще не совершил, а уже преступник по праву рождения. Родился – будь готов сесть в тюрьму. Без вины виноват. Именно такого философского кредо непоколебимо придерживаются псины из РКВД и не отступают от него ни на шаг в своих неустанных поисках предателей Родины.
И всех, кто проходил по статье предателей Родины и получил высшую степень наказания, уничтожали без права на обжалования, без права на амнистию.
Да и по мнению партийных деятелей не было больше у таких, впавших в немилость, несчастных людей даже каких-либо общечеловеческих прав. Предателей Родины не дают захоронить по-человечески, не отдают тела родным и даже не дают попрощаться с ними напоследок.
Конечно, всегда можно попробовать направить апелляцию, чтобы протянуть агонию на полгода, попытаться сменить казнь на высылку в трудовой лагерь, что тоже ненамного лучше смерти. Но смысла в этом было немного, мне ясно дали понять тщетность стараний и борьбы против государственной системы наказаний.
И как только приведут приговор в исполнение: отец с братом окажутся в земле, а я и мама – на улице.
После расстрела у нас, у выживших членов семьи Шиловых, заберут все, буквально все! Конфискуют жилье, отнимут нажитое добро, прикарманят себе все скопленные средства. До трусов разденут, да и те заберут – в уплату греха, которого никто из нас не совершал.
Проклятые социалисты, поганые коммунисты! Гребаные воры, грабители, убийцы! Вся их суть – отнимать чужое, честно нажитое, и присваивать себе. Паразиты на теле человечества!
Но и это не самое страшное. Все же пока ты жив – надежда есть, даже оказавшись без средств к существованию. Но, к сожалению, и меня, и маму тоже ждет незавидный конец.
Ведь остальные родственники из семей несчастных, что попали в опалу, так еще и по такой расстрельной статье №357, как Предательство Родины, тоже потихоньку уничтожались, как неблагонадежные и мешающие строить светлое будущее коммунизма и социалистической утопии.
Если одним глазком взглянуть на печальную и достаточно пугающую статистику, то абсолютно все родственники, а иногда и близкие друзья и знакомые, тех, кого расстреляли, умирали в течении года от самых разных причин – самоубийство, ограбление, проблемы со здоровьем, возникшие на пустом месте, множество случайностей, которые далеко не случайны...
Одним словом, даже можно и не сомневаться, что по приказу государства полностью вырезался весь род почти до седьмого колена.
Зато квартиры в РССР бесплатно выдают…
Ага, но после работы на государство сорок лет, и после ее могут забрать просто так, обвинив на пустом месте, а еще при этом тебя и убивают, просто потому что не понравился какому-нибудь члену Партии.
Верно, причина всех страданий, что выпали на нашу долю, наверняка заключается в том, что мы стали кому-то неугодны, стали поперек, как кость в горле. Кому-то, кто летает высоко-высоко. Кому-то, кто сидит на заседаниях партии КПРС, и редко смотрит на насекомых, что ползают на земле, но уж если зоркий глаз заприметит глупого червя, то его судьба предрешена. Вот и нас заметили.
Но кто? Кому мы были нужны?! Бизнес отца и брата был настолько мал, что у нас вряд ли можно было назвать зажиточными, до среднего класса мы не дотягиваем совершенно, с какой стороны на это ни посмотри.
Невольно вспоминается давнишний разговор с единственным папиным другом, который согласился пойти на контакт: хотя бы встретится и переговорить…
…Георгий, папин друг, надвинул фуражку как можно ниже, чтобы скрыть лицо, и стоит так, чтобы его с видеокамер, если и было бы видно, то только со спины. Он долговязый, ссутулится, засунул руки в карманы. Вокруг грохочут и гудят поезда, окатывая нас то холодным, то разгоряченным ветром, пахнущим сухой землей.
— Неужели ничего, совсем ничего нельзя сделать? — спрашиваю я с надрывом, слезы и отчаяние дрожат в моем голосе, я больше не в силах скрывать их.
Папин друг молчит и задумчиво трет переносицу, но так и не дождавшись от него хотя бы слова, я снова спрашиваю, лишь бы только не молчать так:
— Может, обратиться к кому, и… — мой голос срывается, и я закашливаюсь до боли в груди.
— Я не знаю, к кому можно обратиться, — строго, даже немного грубовато осекает он меня, лишая надежды, но смягчившись и увидев мое плачевное, жалкое состояние, поясняет. — Но могу дать совет.
— Какой? — вопрос шелестит, как сминаемая бумага, и я сама не узнаю звуки своего голоса, ставшего будто чужим.
— Узнав причину, разберешься со следствием, — дает он некий многозначительный намек.
И я прекрасно понимаю, что он хочет сказать, ведь я тоже снова, снова и снова думала об этом – постоянно, неустанно, и днем, и ночью. И как бы не прокручивала в голове всю ситуацию, в которой оказалась моя семья, вывод напрашивается только один…
— Кто-то стоящий слишком высоко стоит за этим? Кто-то власть имущий? — настолько тихо шепчу я, что даже себя не слышу. Но все же папин друг разобрал мой беззвучный, словно ветер, крамольное, такое опасное предположение, и только лишь пожимает плечами, отчего я, не сдержавшись от возмущения, вскрикиваю:
— Но кому это надо? Мы даже до среднего класса не дотягиваем!
— Тише! — рявкает Георгий и испуганно оглядывается, хотя в метро, как обычно, очень шумно, но он все равно крайне сильно нервничает, и видимо, боится, что за нами следят или подслушивают. — Не знаю… Но так работают те, кто стоит на самых верхах Партии. Они фабрикуют дело и таким образом уничтожают тех, кто им невыгоден. Поэтому все, что могу посоветовать – это понять, кому твой отец или брат перешли дорогу.
— И? Что я тогда смогу сделать, когда узнаю? Чем это поможет? Я же ничего не могу… Лишь слабый ребенок, — из меня невольно вырываются инфантильные слова, наполненные обидой капризного, любимого, заласканного ребенка.
— Ну, вариантов много… Но я знаю парочку людей, которые смогли спасти близких, выйдя на тех, кто стал причиной обрушившихся на них несчастий, — тянет Георгий, кинув на меня равнодушный, но оценивающий взгляд. — И вообще, ты не ребенок, тебе уже давно за тридцать. Поэтому сама догадаешься, что ты можешь предложить, чтобы спасти Валентина, или нужно описывать подробности? Но так и быть, я, по доброте душевной, хочу посоветовать тебе бежать, и только с этим могу тебе помочь, и не забесплатно, конечно, но так хотя бы ты свою жизнь сможешь спасти… Но даже в таком случае я не гарантирую, что все пройдет в итоге благополучно, и ты выживешь.
— Я не буду убегать, понятно?! — гневно отказываюсь я, зашипев как кошка, встряхиваю волосами и с трудом подавляю желание послать матом папиного дружка. От столь щедрого предложения становится так погано на душе. Даже представить страшно, что с меня могут попросить за возможность сбежать в качестве оплаты…
Поэтому пробую снова, пытаясь воззвать и к дружеским чувствам между Георгием и папой, и к совести этого мужика, которой, судя по всему, у него нет и когда не было:
– Позволь напомнить, что ты многим обязан нашей семье. И даже если не хочешь отдавать долги, то помоги хотя бы своему другу. Он-то всегда тебя выручал! А я со своей стороны тоже все сделаю для того, чтобы вытащить папу и брата, все что угодно и…
— И хоть я должен вашей семье многим, но помочь ничем не смогу, — раздраженно перебивает меня Георгий. — Я не хочу потонуть вместе с вами. Каждый за себя. Мне мой кусок ближе. Поэтому больше не связывайся со мной и не проси ничего. С теми, кто даже как свидетель проходили по статье измены Родине, лучше никаких дел не иметь. Это все знают! Механизм репрессий может и меня затянуть!
А после молча разворачивается и уходит, не попрощавшись. Я же закрываю лицо руками, не в силах даже расплакаться, стоя посреди платформы.
Два одновременно вырвавшихся из двух тоннелей поезда закручивают ветер и бросают в лицо разгоряченный воздух и запах земли…
…С трудом вынырнув из неприятного воспоминания, я стискиваю себя руками, а после кладу на колени упавшую до этого на землю авоську и обнимаю ее.
Надо бы встать и пойти наконец уже к маме в больницу, но нет сил – ни моральных, ни физических. Хочется оттянуть нашу встречу как можно дольше. Никак не могу пересилить себя. Боюсь, что если расскажу маме, то она не выдержит и умрет. И я останусь совсем одна в этом враждебном мире.
Невидящим взглядом я скольжу по клумбе, где под солнечным светом качаются теплым летним ветерком цветы и травы. И невольно сравниваю себя с ними. Они – не я. Расти на улице для них привычно, выживать им привычно, а я же лишь домашний тепличный цветок, что тихо и мирно рос на подоконнике, никому не мешал, но затем его вышвырнули под холодные ветра, на улицу, и выжить теперь у него никаких шансов.
Никогда не забуду, как унизительно все происходило: как холодно и отстраненно говорил начальник, как с шепотками и кривыми усмешками меня провожали сослуживицы. Удар по гордости пришелся ниже пояса.
Нежданно возникшее воспоминание о работе резануло ножом остро, болезненно, но не сколько из-за позорного ухода в отпуск без содержания, с которым уже успела смириться и затолкать на задворки памяти, как очередной свой провал и неудачу, а сколько из-за мамы…
Мама в больнице. Уже пару месяцев.
Она не выдержала обвинительного приговора папе и брату и слегла с подозрением на инфаркт, хотя еще не настолько стара для настолько страшного диагноза. Но, видимо, сердце не вынесло унижения, страха за любимых – всего этого стресса, кошмара наяву, и оно просто-напросто сломалось, закоротилось, как механизм, залитый водой.
Поэтому сейчас мама никак и ничем не может мне помочь. Ни деньгами – работать она не в состоянии, ни активной или хотя бы моральной поддержкой – она себя не способна вытащить из пучины отчаяния, подтачивающее ее силы так же неутомимо, как и болезнь. Ей сейчас совершенно не до меня.
Поэтому все заботы о семье, точнее об ее остатках легли на мои хрупкие плечи.
Попытаться спасти папу и брата остается только мне. Но как показали последние события, все мои чаяния за все эти месяцы по всем городским отделам РКВД оказались абсолютно напрасными.
А ведь я опрометчиво пообещала маме, что сегодня навещу ее в больнице, обнадежила ее лишний раз, поклялась подробно рассказать, как пройдет встреча в отделе РКВД, на успех которой, хоть и не желаю себе в этом признаваться, так надеялась.
И что теперь? Все кончено. Как я ей расскажу, что папа и брат умрут и что больше ничего поделать нельзя? Это конец…
А она так слаба сейчас, и к тому же меня крайне беспокоит ее психологическое состояние.
Мама… Сможет ли она вынести правду? А если она умрет, что я тогда буду делать? Я останусь совсем одна в этом мире.
На глаза наворачиваются слезы, что накапливались внутри целый день, превращая эмоции в топкое гнилое болото, и они наконец грозятся излиться в рыданиях. Но я лишь громко шмыгаю носом и не позволяю ни слезинки сорваться с ресниц.
Да, конечно, лучше поплакать, чем глушить, давить все чувства внутри, сжимая их в скользкий гадкий комок, и вытеснять на задворки подсознания. Но гордость не позволяет показывать слабость, ведь слезы – это признак слабости.
И откуда только взялась странная, пустая гордость у мелкого ничтожного человека, чьи родственники оказались столь невезучи, что по нелепой случайности оказались в опале у нынешней власти?
Из-за глухого, вязкого, липкого страха, что придется все-таки рассказать маме правду, насколько ужасной она ни была, я никак не могу заставить себя встать и поехать в больницу. Потерянная, растерянная, в спутанных чувствах все сижу и сижу на лавочке, прижимая к груди авоську, будто она последняя преграда между мной и миром, будто она может хоть как-то защитить от невзгод.
Родившись в мире, что всегда был жесток, я лишь закрывала на это глаза, легкомысленно полагая, что меня никак не касается борьба за выживание, в которой сражаются и бесславно гибнут тысячи живых существ.
Верно, и как я могла позабыть, что я далеко не исключение из правил? Но урок никак не идет в прок. Так хочется наивно верить, что все будет хорошо. Глупая надежда продолжает терзать меня, точит, как червь мертвую плоть, как ржа железо. Я постоянно хватаюсь за нее, как утопающий хватается за спасительную соломинку, хотя пора бы уже сдаться и перестать надеяться на лучшее, ведь весь опыт последних месяцев говорит об обратном…
Я оттаптывала пороги, обращалась за помощью ко всем и к тому только можно. Но все близкие друзья как отца, так и семьи, оказались не друзьями, а так, знакомыми, а то и вообще незнакомцами. Как занимать деньги, то они были в первых рядах – самые лучшие и преданные люди. Чуть не родственники, а по факту оказались предателями, трусами, чья рубашка ближе к телу и чья хата стоит с краю.
Либо я натыкалась на закрытую дверь. Либо попросту не брали трубку. Либо отводили глаза и блеяли, что очень и очень торопятся, прямо время утекает сквозь пальцы и их бабушки уже лежат на смертном орде. Либо принимали с распростертыми объятиями, пели с три короба, что помогут, и исчезали в тумане. А при звонке им – говорилось, что абонент не абонент, то есть не доступен, или что вас отправили в черный список.
Короче говоря, никто так и не пожелал помочь ни словом, ни делом. И я оказалась один на один с собственной бедой, бессильная, лишенная всяческой поддержки и опоры, с невозможностью ни на что повлиять и ничего изменить.
К тому же тогда, после заседания суда, я только и делала, что препиралась с врачами, ругалась с ними. Отвлеклась на этих ублюдков, что не желали лечить маму, и не успела напоследок переброситься хотя бы парой слов с папой и братом, даже не попрощалась с ними.
Если бы я только знала, что больше их никогда не увижу…
Когда именно я последний раз беседовала с папой или с братом? О чем был наш разговор, и какое слово было произнесено самым последним?
Я не помню… Не запомнила…
Никогда не знаешь, какое слово, сказанное тебе человеком, может оказаться последним в жизни – финальным аккордом, реквиемом…
Глаза на секунду опять нестерпимо защипало. Кажется, что вот-вот расплачусь, вот-вот горе выплеснется наружу жгучей, соленой водой. Но облегчения так не последовало, слезы так и не потекли. Словно я давным-давно высохла изнутри и мумифицировалась.
А, знаете, что самое смешное в этой патовой ситуации, в которой я завязла не по своей воле, как трясине?!
Мои родные ни в чем не виноваты! Совершенно! Дело-то сфабриковано! Причем полностью…
Тогда, когда якобы папа получал деньги за продажу и перевод через границу запрещенных к экспорту продукции через якобы созданный им офшор, он был с семьей – с нами: со мной, братом и мамой.
Мы в тот день праздновали день рождения мамы!
Он физически не мог присутствовать там, где его о местонахождении прописали дознаватели и следователи!
Я читала дело, скрупулезно изучила каждый пункт обвинения, и все даты не соответствовали действительности. Абсолютно все!
Но доказать свою правоту я не в силах.
Родные не имеют права проходить как свидетели, оттого наши слова ничего не значат, и законодательству РССР мы считаемся потенциальными соучастниками. Так-то!
Преступления еще не совершил, а уже преступник по праву рождения. Родился – будь готов сесть в тюрьму. Без вины виноват. Именно такого философского кредо непоколебимо придерживаются псины из РКВД и не отступают от него ни на шаг в своих неустанных поисках предателей Родины.
И всех, кто проходил по статье предателей Родины и получил высшую степень наказания, уничтожали без права на обжалования, без права на амнистию.
Да и по мнению партийных деятелей не было больше у таких, впавших в немилость, несчастных людей даже каких-либо общечеловеческих прав. Предателей Родины не дают захоронить по-человечески, не отдают тела родным и даже не дают попрощаться с ними напоследок.
Конечно, всегда можно попробовать направить апелляцию, чтобы протянуть агонию на полгода, попытаться сменить казнь на высылку в трудовой лагерь, что тоже ненамного лучше смерти. Но смысла в этом было немного, мне ясно дали понять тщетность стараний и борьбы против государственной системы наказаний.
И как только приведут приговор в исполнение: отец с братом окажутся в земле, а я и мама – на улице.
После расстрела у нас, у выживших членов семьи Шиловых, заберут все, буквально все! Конфискуют жилье, отнимут нажитое добро, прикарманят себе все скопленные средства. До трусов разденут, да и те заберут – в уплату греха, которого никто из нас не совершал.
Проклятые социалисты, поганые коммунисты! Гребаные воры, грабители, убийцы! Вся их суть – отнимать чужое, честно нажитое, и присваивать себе. Паразиты на теле человечества!
Но и это не самое страшное. Все же пока ты жив – надежда есть, даже оказавшись без средств к существованию. Но, к сожалению, и меня, и маму тоже ждет незавидный конец.
Ведь остальные родственники из семей несчастных, что попали в опалу, так еще и по такой расстрельной статье №357, как Предательство Родины, тоже потихоньку уничтожались, как неблагонадежные и мешающие строить светлое будущее коммунизма и социалистической утопии.
Если одним глазком взглянуть на печальную и достаточно пугающую статистику, то абсолютно все родственники, а иногда и близкие друзья и знакомые, тех, кого расстреляли, умирали в течении года от самых разных причин – самоубийство, ограбление, проблемы со здоровьем, возникшие на пустом месте, множество случайностей, которые далеко не случайны...
Одним словом, даже можно и не сомневаться, что по приказу государства полностью вырезался весь род почти до седьмого колена.
Зато квартиры в РССР бесплатно выдают…
Ага, но после работы на государство сорок лет, и после ее могут забрать просто так, обвинив на пустом месте, а еще при этом тебя и убивают, просто потому что не понравился какому-нибудь члену Партии.
Верно, причина всех страданий, что выпали на нашу долю, наверняка заключается в том, что мы стали кому-то неугодны, стали поперек, как кость в горле. Кому-то, кто летает высоко-высоко. Кому-то, кто сидит на заседаниях партии КПРС, и редко смотрит на насекомых, что ползают на земле, но уж если зоркий глаз заприметит глупого червя, то его судьба предрешена. Вот и нас заметили.
Но кто? Кому мы были нужны?! Бизнес отца и брата был настолько мал, что у нас вряд ли можно было назвать зажиточными, до среднего класса мы не дотягиваем совершенно, с какой стороны на это ни посмотри.
Невольно вспоминается давнишний разговор с единственным папиным другом, который согласился пойти на контакт: хотя бы встретится и переговорить…
***
…Георгий, папин друг, надвинул фуражку как можно ниже, чтобы скрыть лицо, и стоит так, чтобы его с видеокамер, если и было бы видно, то только со спины. Он долговязый, ссутулится, засунул руки в карманы. Вокруг грохочут и гудят поезда, окатывая нас то холодным, то разгоряченным ветром, пахнущим сухой землей.
— Неужели ничего, совсем ничего нельзя сделать? — спрашиваю я с надрывом, слезы и отчаяние дрожат в моем голосе, я больше не в силах скрывать их.
Папин друг молчит и задумчиво трет переносицу, но так и не дождавшись от него хотя бы слова, я снова спрашиваю, лишь бы только не молчать так:
— Может, обратиться к кому, и… — мой голос срывается, и я закашливаюсь до боли в груди.
— Я не знаю, к кому можно обратиться, — строго, даже немного грубовато осекает он меня, лишая надежды, но смягчившись и увидев мое плачевное, жалкое состояние, поясняет. — Но могу дать совет.
— Какой? — вопрос шелестит, как сминаемая бумага, и я сама не узнаю звуки своего голоса, ставшего будто чужим.
— Узнав причину, разберешься со следствием, — дает он некий многозначительный намек.
И я прекрасно понимаю, что он хочет сказать, ведь я тоже снова, снова и снова думала об этом – постоянно, неустанно, и днем, и ночью. И как бы не прокручивала в голове всю ситуацию, в которой оказалась моя семья, вывод напрашивается только один…
— Кто-то стоящий слишком высоко стоит за этим? Кто-то власть имущий? — настолько тихо шепчу я, что даже себя не слышу. Но все же папин друг разобрал мой беззвучный, словно ветер, крамольное, такое опасное предположение, и только лишь пожимает плечами, отчего я, не сдержавшись от возмущения, вскрикиваю:
— Но кому это надо? Мы даже до среднего класса не дотягиваем!
— Тише! — рявкает Георгий и испуганно оглядывается, хотя в метро, как обычно, очень шумно, но он все равно крайне сильно нервничает, и видимо, боится, что за нами следят или подслушивают. — Не знаю… Но так работают те, кто стоит на самых верхах Партии. Они фабрикуют дело и таким образом уничтожают тех, кто им невыгоден. Поэтому все, что могу посоветовать – это понять, кому твой отец или брат перешли дорогу.
— И? Что я тогда смогу сделать, когда узнаю? Чем это поможет? Я же ничего не могу… Лишь слабый ребенок, — из меня невольно вырываются инфантильные слова, наполненные обидой капризного, любимого, заласканного ребенка.
— Ну, вариантов много… Но я знаю парочку людей, которые смогли спасти близких, выйдя на тех, кто стал причиной обрушившихся на них несчастий, — тянет Георгий, кинув на меня равнодушный, но оценивающий взгляд. — И вообще, ты не ребенок, тебе уже давно за тридцать. Поэтому сама догадаешься, что ты можешь предложить, чтобы спасти Валентина, или нужно описывать подробности? Но так и быть, я, по доброте душевной, хочу посоветовать тебе бежать, и только с этим могу тебе помочь, и не забесплатно, конечно, но так хотя бы ты свою жизнь сможешь спасти… Но даже в таком случае я не гарантирую, что все пройдет в итоге благополучно, и ты выживешь.
— Я не буду убегать, понятно?! — гневно отказываюсь я, зашипев как кошка, встряхиваю волосами и с трудом подавляю желание послать матом папиного дружка. От столь щедрого предложения становится так погано на душе. Даже представить страшно, что с меня могут попросить за возможность сбежать в качестве оплаты…
Поэтому пробую снова, пытаясь воззвать и к дружеским чувствам между Георгием и папой, и к совести этого мужика, которой, судя по всему, у него нет и когда не было:
– Позволь напомнить, что ты многим обязан нашей семье. И даже если не хочешь отдавать долги, то помоги хотя бы своему другу. Он-то всегда тебя выручал! А я со своей стороны тоже все сделаю для того, чтобы вытащить папу и брата, все что угодно и…
— И хоть я должен вашей семье многим, но помочь ничем не смогу, — раздраженно перебивает меня Георгий. — Я не хочу потонуть вместе с вами. Каждый за себя. Мне мой кусок ближе. Поэтому больше не связывайся со мной и не проси ничего. С теми, кто даже как свидетель проходили по статье измены Родине, лучше никаких дел не иметь. Это все знают! Механизм репрессий может и меня затянуть!
А после молча разворачивается и уходит, не попрощавшись. Я же закрываю лицо руками, не в силах даже расплакаться, стоя посреди платформы.
Два одновременно вырвавшихся из двух тоннелей поезда закручивают ветер и бросают в лицо разгоряченный воздух и запах земли…
***
…С трудом вынырнув из неприятного воспоминания, я стискиваю себя руками, а после кладу на колени упавшую до этого на землю авоську и обнимаю ее.
Надо бы встать и пойти наконец уже к маме в больницу, но нет сил – ни моральных, ни физических. Хочется оттянуть нашу встречу как можно дольше. Никак не могу пересилить себя. Боюсь, что если расскажу маме, то она не выдержит и умрет. И я останусь совсем одна в этом враждебном мире.
Невидящим взглядом я скольжу по клумбе, где под солнечным светом качаются теплым летним ветерком цветы и травы. И невольно сравниваю себя с ними. Они – не я. Расти на улице для них привычно, выживать им привычно, а я же лишь домашний тепличный цветок, что тихо и мирно рос на подоконнике, никому не мешал, но затем его вышвырнули под холодные ветра, на улицу, и выжить теперь у него никаких шансов.
