Перед ней раскинулось светлое пространство, испещренное тенями от нежных березовых листьев и заполненное детскими и спортивными площадками, дорожками, лавочками, ларьками.
В разгар дня, по-летнему теплого и солнечного, здесь гуляет куча народа. Вокруг стоит шум и гам, который нестерпимо, до боли, вклинивается в уши. Хочется зажать их ладонями, а еще зажмурить глаза, что я сперва малодушно и делаю, но потом, вдруг чего-то испугавшись, распахиваю глаза и снова судорожно озираюсь.
Да, я узнаю это место.
Мозг нехотя припоминает, что это лесопарк Сикейроса, рядом с моим домом. Отсюда как раз рукой подать до проспекта Демьяна Темного, где, возвышаясь над квартальной застройкой шестидесятых годов, полностью состоящей из низеньких кирпичных домов в пять этажей, свечкой застыла панельная новенькая многоэтажка.
В РССР существует обязательная программа обеспечения жильем молодежи, учащейся в университете либо выпустившейся из него, но при условии, что на работу устраиваешься только по направлению от Центра Комитета Трудовой Занятости Социалистического Гражданина или как в народе прозвали эту организацию – от ЦК ЗаГона.
Отказаться от участия в жилищной программе невозможно по определению. Она добровольно-принудительная, как и все остальное в коммунистическо-социалистическом обществе. Является одним из многих прямых и косвенных способов контроля населения членами партии КПРС, дабы люди не покупали квартиры за свой счет, ибо рыночная экономика у нас больше на бумаге прописана, чем существует по факту.
Казалось бы, радоваться надо, что халявная квартира задарма достается, а вот нет. Многие и хотели бы отвязаться от навязываемого жилья, однако, никого из власть имущих не интересует мнение отдельного индивида.
Нравится или нет предоставляемая квартира, устраивает ли район, нормальная ли транспортная доступность, нет ли рядом засилья криминальных элементов – тем, кто бездушным механизмом распределяют молодежь по жилищным ячейкам, глубоко и откровенно наплевать на такие маловажные и незначительные, по их мнению, детали.
Чиновник букву закона выполнил, а остальное его не волнует.
Жилье выдали? Выдали! Раз выдали, то иди-гуляй. Плыви, сосиска, выживай, как хочешь среди маргиналов и гопоты.
Спасибо, что хоть перестали направлять жить в другие города, а то и страны!
А про работу, на которую обязывает устроиться государство, вообще, как о мертвом, либо хорошо, либо ничего.
Находится она всегда в какой-нибудь жопе мира – промзоне, и ехать до нее не меньше четырех, а то и пяти часов за свой счет – никаких автобусов от предприятия. Жалкие копейки за нее платят. И ничему не обучают: учись как хочешь, опыт получай также самостоятельно методом проб и ошибок, и хорошо, если не помрешь в процессе. При этом еще постоянно треплют нервы, заставляют перерабатывать по три-четыре смены без оплаты, орут и вечно ругают. В общем, мука сплошная.
Но есть один плюс, что тянешь лямку на донной работе всего пять лет, а потом можно выбраться… то есть выбрать отрабатывать повинность за милостиво предоставленное жилье в более приличных организациях.
Вот, собственно, и я не избежала такой участи. С того самого момента, когда мне, как молодому специалисту, работающему на благо страны, выдали квартиру, я в панельной многоэтажке проживаю уже мало-помалу почти десять лет.
Повезло, что хоть дом – новостройка, да и район тут не самый худший, я бы даже сказала, лучший, особенно если сравнивать с тем, что многим несчастным студентам, моим ровесникам из университета, где обучалась я, достались хаты в Крупчино и в Мурчино.
И, как минимум, уже парочка одногруппников успели благополучно сыграть в ящик – прирезали какие-то отморозки вечером и даже не поздним. Видела некрологи в общем чате бывших студентов.
Вот такие вот пироги с котятками и компот с потрохами с этими вожделенными бесплатными квартирами. Весело, одним словом. С такими щедрыми подарочками от государства никаких тюрем и концентрационных лагерей не надо.
И вот, собственно, почему-то вместо того, чтобы отправиться к себе в квартиру, зализывать раны и погружаться в беспросветное отчаяние и безысходность, я в каком-то крайнем беспамятстве, в измученном, лихорадочном состоянии, почти в бреду добралась до парка, вернее, очнулась уже сидя на одной из лавочек, что полукругом опоясывают входную опушку с россыпью берез, кустарников и клумб.
И на вопрос, что я забыла в лесопарке Сикейроса, ответить не в силах, как и понять, что побудило меня прийти сюда. Здесь не самое лучшее место для прогулок, особенно сейчас.
Снаружи лесопарк выглядит как вполне обустроенная легкая парковая зона с реденькими деревьями по контуру и вдоль основной аллеи, но стоит свернуть на боковые тропинки или хоть чуточку углубиться, уйти дальше обустроенных зон, то там почти сразу же начинается настоящий, хардкорный лес с белками, совами и даже грибами – уж не знаю, насколько съедобными.
А еще в этом парке водятся алкаши, наркоманы и самые настоящие маньяки. Тут почти каждую неделю труп находят, а иногда и не один.
Также здесь не только в Праздник Труда, но и весь пятый месяц устраивают пикники на природе: бухают беспробудно, устаивая изредка поножовщину по пьяни, и жарят шашлыки, и это несмотря на строгий запрет на разведение костров. Но он, конечно, строгий, пока в карман кому надо не занесут и не положат, а там, как обычно это бывает, сразу же все можно. На что угодно глаза закроют. Тогда хоть весь парк поджигай – не почешутся.
Однако, прямо сейчас и не скажешь, что лесопарк настолько криминально опасен.
Вдалеке на детской площадке резвятся и смеются дети. Рядом с ними на скамейках сидят и болтают умиротворенные мамочки с колясками. В кустах обжимаются и хохочут парочки. Изредка по дорожкам пробегают спортсмены, проезжают велосипедисты, самокатчики.
А также полным-полно обычного люда, чинно и мирно гуляющего по аллеям и тропинкам. Самая настоящая жара нахлынула так внезапно, что застала врасплох всех, и особенно меня. Поэтому большинство из них вырядились в летнюю одежду, на ноги обули сандалии и босоножки.
И лишь некоторые помнят о печальном опыте, присущему каждому жителю северной столицы: сейчас-то тепло, а вечером наверняка прохладно станет. Оттого сверху, на плечи, на всякий случай накинули кофты, тонкие спортивные куртки, толстовки. А некоторые, несмотря на жару, еще и брюки надели, пусть и тонкие, но все же.
И так как столь жаркая погода здесь бывает нечасто, очень и очень редко, то глупо осуждать людей за вполне обоснованные опасения, за то, что они не доверяют неожиданному, по-летнему теплому подарку, что вдруг щедро отсыпал пятый месяц, пойдя против местного климата.
Ведь обычно в Петрбурге конец весны весьма прохладный, если не сказать, что по-зимнему холодный: частенько приходится в куртках и пальто щеголять, укутываться шарфами, накидывать на голову капюшоны и платки, натягивать шапки, чтобы не мерзли уши, и перчатки, чтобы руки не зябли.
А по ночам даже заморозки бывают, отчего рассада на дачах, слишком рано посаженая неопытными и нерасторопными садоводами, любит вянуть, кукожиться и дохнуть от холода, ведь снега, что мог бы утеплить несчастные растения, уже нет, а минусовая температура еще есть. Она не без злорадного удовольствия периодически случается, и никуда от нее не деться.
И вот почему сегодня, именно сегодня, как назло, выдался погожий денек?
Распогодился-то последний месяц весны на славу. Как специально!
Он словно издевается и усмехается надо мной, медленно и со вкусом пытает меня, когтями проводит по душевным ранам. Только сильнее обнажает ситуацию, в которой я оказалась. Не утешает, а лишь давит, уничтожает. Показывает, насколько моя беда, мое горе и мои страдания ничтожны для всего мира. И что я лишь жалкая песчинка в этом бушующем океане, не первая и не последняя, сгину и даже не заметят.
Нагретый солнцем воздух пахнет надеждой, верой и мечтами в прекрасное будущее, в то, что счастье и радость не за горами, а я лишь впадаю с каждой секундой во все большее отчаяние – глухое, безнадежное, тягучее. И никуда от него не скрыться и не спрятаться.
Ведь куда бы я ни посмотрела – покоя нет.
От солнечных пятен на траве и дорожках рябит в глазах. С каждым новым порывом нежного теплого ветра мерцание бликов, игра света и тени от листьев берез становятся просто невыносимыми.
Окружающие люди бесят своими беззаботными лицами, расслабленностью, спокойствием, смехом, разговорами. Они отдыхают, гуляют, довольны жизнью, их будущее безоблачно.
И они раздражают, бесконечно раздражают! Ненавижу их!
Я закрываю лицо руками, лишь бы не видеть счастье, радость, веселье и свободу вокруг. Невыносимо осознавать, что у них-то есть будущее, а вот у меня, у моей семьи его больше нет.
Но даже спрятавшись в темноте, закрывшись ладонями от всего мира, не удается забыться. Я все равно слышу веселые крики и смех детей на детской площадке, шум разговоров, неторопливые размеренные шаги людей, задорную музыку из колонок, далекие выстрелы по мишеням в тире, шелест шин велосипедов и самокатчиков, скрежет мелкой гравийки под кроссовками бегунов.
Поэтому отнимаю руки от лица, зажмуриваю глаза и тут же зажимаю ладонями уши из всех сил.
Вот только теперь я больше не сижу в блаженной темноте, потому что из-за яркого солнечного света под веками полыхает кровавое зарево, вспыхивают искорки, точки. Но хотя бы до моего слуха не долетает ни звука, и можно больше не мучаться от зависти к другим.
Хоть и удалось абстрагироваться от реального мира, малодушно закрыв от него пару органов чувств – зрение и слух, как две из трех знаменитых буддистских обезьянок, да вот только теперь горести и несчастья, что обрушились на меня тяжелым бременем за последний месяц, лишь сильнее обволакивают, затягивают в топкую трясину безысходности.
Мне больше не на что опереться, и я могу только тонуть, вязнуть, глотать воздух в надежде, что все обойдется… Но трепыхайся – не трепыхайся, а итог один. Рано или поздно, накроет с головой, и дыхание прервется, а с ним и сама жизнь.
Я осталась одна-одинешенька, и больше не сижу под крылышком у родителей, как желторотый птенчик. Они всегда любили меня, опекали, защищали от невзгод, хотя я уже давно была не ребенок. А теперь мне больше не на кого опереться и не к кому обратиться. Отныне я сама по себе, и никого не могу спасти. Никого из тех, кто мне дорог.
Будучи зависимой от родных, я оказалась совершенно не приспособлена к жизни. Постоянно нервничаю, не в силах решать взрослые проблемы и выходить из безвыходных ситуаций. Вялая, аморфная, апатичная, эмоционально нестабильная, незрелая, обидчива и злопамятна. Совсем не умею общаться с людьми. Тушуюсь и теряюсь, если нужно к кому-то обратиться за помощью или с просьбой. Создаю конфликты на пустом месте и не в состоянии их предотвратить, сдержав свой поганый характер.
Жизнь очень сурово обошлась со мной, наказала меня со всей строгостью закона.
За что мне все это? Какое такое зло я сделала, что должна так страдать?
За вышеперечисленное? Но я не самая худшая злодейка, что без цели и смысла топчет эту землю под луною… Быть инфантильной – не преступление. Есть люди и похуже, и получше меня, но наказание получила почему-то именно я… Отчего такая избирательность у провидения? Чем я хуже или лучше других? Ведь я всегда была самой настоящей посредственностью, ординарностью, бездарностью.
И вот на такого маленького, ничтожного человека свалился столь непомерный груз.
Я хожу по кругу в этом мраке и выхода не вижу.
Как спасти папу и брата? Как?! Неужели их и правда казнят…
Хочется выть, биться, рыдать, терзать свое тело в исступлении от собственного бессилия, которое ранило гордость так больно, но все, чего могу себе позволить, так это сидеть на лавочке и погружаться во все больший мрак и безысходность.
Из-за того, что ладони сдавливают уши, а под закрытыми веками горит кровавое марево, появляется ощущение будто я погружаюсь все глубже и глубже под воду, бурую и мутную, отчего чувствую себя весьма странно и жутко. В душе поднимается глубинный страх, древний неосознанный, первобытный, причины которого мне неизвестны.
Я на секунду убираю затекшие, уставшие руки от ушей, и шум голосов отдыхающих в парке обрушивается мощным потоком. Опешив от неожиданной громкости, разум становится ватным, впадает в оцепенение. Мысли плывут куда-то, путаются, уносятся, будто ведомые ветром.
Звуки становятся чрезвычайно резкими, звонкими и настолько острыми, что о них можно порезаться. Какофония из визгов, криков, смеха, разговоров, музыки сливается во что-то невообразимое, пока вдруг я не начинаю различать отдельные слова, звучащие далеко-далеко, гулко и глухо, как из глубины колодца…
— …Давненько такого не было…
— …Впаяли высшую меру наказания, Создатель Всемогущий …
— …Статья №357… Измена Родине…
— …Расстрел…
— …Да нет, не все так страшно, частенько заменяют на более мягкую степень наказания…
— …Верно, заменят пожизненным и отправят в Сосновки, но хоть не расстреляют…
— …Кто ж его знает, дело-то резонансное, вдруг апелляция не поможет…
— …Типун тебе на язык…
— …Да высылка в такой лагерь, как Сосновка, все равно что казнь. Там больше полгода не живут…
— …Тюрьма и то лучше. В колонии строгого режима хоть выжить можно, а там…
— …Смотря где. Вот мой брат в Белом Морже повесился…
— …Да его повесили, зуб даю! Убили…
— …А смысл это обсуждать уже…
— …Могут и в Треугольники определить…
— …Да что вы все делите шкуру неубитого медведя! Ничего еще не известно наверняка! Следствие еще идет…
Вокруг раздаются испуганные шепотки. Рваные, шуршащие, дробящиеся на осколки. Они обволакивают, ранят, режут, душат, уничтожают.
Хочется закрыть уши и убежать. Подальше от сочувствующих – искренних и притворных, подальше от злорадствующих – явных или скрытых. Подальше и от врагов, и от друзей – ото всех.
Хочется послать их куда подальше! Заткнуть им всем рты.
Проклятые ублюдки!
Как стервятники слетелись на кровь, ожидают пиршество, торжествуют, потирают руки в ожидании и в предвкушении, когда можно будет добить упавшего.
Никак не могу поверить в то, что произошло, оно попросту не укладывается в голове. Но отрицать реальность удается только до тех пор, пока под конвоем не выводят из зала суда двух человек с заломанными за спину руками, закованных в наручники.
Отца и брата.
Папа осунувшийся, с недельной щетиной и заплывшим глазом от побоев и пыток, которые к нему, не стесняясь, применяли дознаватели из РКВД. В его лихорадочном, невидящем взглядом застыло немое удивление.
На мгновение наши глаза встречаются, и я, невольно качнувшись, делаю шажок к папе, пока невесомый, робкий, еле заметный. Я колеблюсь, сомневаюсь, но с каждой секундой уверенность крепнет.
Благоразумие вступает в схватку с преданностью, привязанностью, любовью и проигрывает им по всем фронтам. Храбрость, желание защитить свое, безрассудство смешались в бешеный коктейль, и вот я уже готова ринуться вперед, расталкивая сотрудников РКВД, но все еще сдерживаюсь, не решаюсь.
Здравый смысл хоть и проиграл, но пока держит меня в своих тисках, тем и спасает, но надолго утихомирить меня не сможет. И я это знаю, как никто другой. Знаю, насколько дурной и глупой бываю, идя на поводу эмоций, а не разума.
В разгар дня, по-летнему теплого и солнечного, здесь гуляет куча народа. Вокруг стоит шум и гам, который нестерпимо, до боли, вклинивается в уши. Хочется зажать их ладонями, а еще зажмурить глаза, что я сперва малодушно и делаю, но потом, вдруг чего-то испугавшись, распахиваю глаза и снова судорожно озираюсь.
Да, я узнаю это место.
Мозг нехотя припоминает, что это лесопарк Сикейроса, рядом с моим домом. Отсюда как раз рукой подать до проспекта Демьяна Темного, где, возвышаясь над квартальной застройкой шестидесятых годов, полностью состоящей из низеньких кирпичных домов в пять этажей, свечкой застыла панельная новенькая многоэтажка.
В РССР существует обязательная программа обеспечения жильем молодежи, учащейся в университете либо выпустившейся из него, но при условии, что на работу устраиваешься только по направлению от Центра Комитета Трудовой Занятости Социалистического Гражданина или как в народе прозвали эту организацию – от ЦК ЗаГона.
Отказаться от участия в жилищной программе невозможно по определению. Она добровольно-принудительная, как и все остальное в коммунистическо-социалистическом обществе. Является одним из многих прямых и косвенных способов контроля населения членами партии КПРС, дабы люди не покупали квартиры за свой счет, ибо рыночная экономика у нас больше на бумаге прописана, чем существует по факту.
Казалось бы, радоваться надо, что халявная квартира задарма достается, а вот нет. Многие и хотели бы отвязаться от навязываемого жилья, однако, никого из власть имущих не интересует мнение отдельного индивида.
Нравится или нет предоставляемая квартира, устраивает ли район, нормальная ли транспортная доступность, нет ли рядом засилья криминальных элементов – тем, кто бездушным механизмом распределяют молодежь по жилищным ячейкам, глубоко и откровенно наплевать на такие маловажные и незначительные, по их мнению, детали.
Чиновник букву закона выполнил, а остальное его не волнует.
Жилье выдали? Выдали! Раз выдали, то иди-гуляй. Плыви, сосиска, выживай, как хочешь среди маргиналов и гопоты.
Спасибо, что хоть перестали направлять жить в другие города, а то и страны!
А про работу, на которую обязывает устроиться государство, вообще, как о мертвом, либо хорошо, либо ничего.
Находится она всегда в какой-нибудь жопе мира – промзоне, и ехать до нее не меньше четырех, а то и пяти часов за свой счет – никаких автобусов от предприятия. Жалкие копейки за нее платят. И ничему не обучают: учись как хочешь, опыт получай также самостоятельно методом проб и ошибок, и хорошо, если не помрешь в процессе. При этом еще постоянно треплют нервы, заставляют перерабатывать по три-четыре смены без оплаты, орут и вечно ругают. В общем, мука сплошная.
Но есть один плюс, что тянешь лямку на донной работе всего пять лет, а потом можно выбраться… то есть выбрать отрабатывать повинность за милостиво предоставленное жилье в более приличных организациях.
Вот, собственно, и я не избежала такой участи. С того самого момента, когда мне, как молодому специалисту, работающему на благо страны, выдали квартиру, я в панельной многоэтажке проживаю уже мало-помалу почти десять лет.
Повезло, что хоть дом – новостройка, да и район тут не самый худший, я бы даже сказала, лучший, особенно если сравнивать с тем, что многим несчастным студентам, моим ровесникам из университета, где обучалась я, достались хаты в Крупчино и в Мурчино.
И, как минимум, уже парочка одногруппников успели благополучно сыграть в ящик – прирезали какие-то отморозки вечером и даже не поздним. Видела некрологи в общем чате бывших студентов.
Вот такие вот пироги с котятками и компот с потрохами с этими вожделенными бесплатными квартирами. Весело, одним словом. С такими щедрыми подарочками от государства никаких тюрем и концентрационных лагерей не надо.
И вот, собственно, почему-то вместо того, чтобы отправиться к себе в квартиру, зализывать раны и погружаться в беспросветное отчаяние и безысходность, я в каком-то крайнем беспамятстве, в измученном, лихорадочном состоянии, почти в бреду добралась до парка, вернее, очнулась уже сидя на одной из лавочек, что полукругом опоясывают входную опушку с россыпью берез, кустарников и клумб.
И на вопрос, что я забыла в лесопарке Сикейроса, ответить не в силах, как и понять, что побудило меня прийти сюда. Здесь не самое лучшее место для прогулок, особенно сейчас.
Снаружи лесопарк выглядит как вполне обустроенная легкая парковая зона с реденькими деревьями по контуру и вдоль основной аллеи, но стоит свернуть на боковые тропинки или хоть чуточку углубиться, уйти дальше обустроенных зон, то там почти сразу же начинается настоящий, хардкорный лес с белками, совами и даже грибами – уж не знаю, насколько съедобными.
А еще в этом парке водятся алкаши, наркоманы и самые настоящие маньяки. Тут почти каждую неделю труп находят, а иногда и не один.
Также здесь не только в Праздник Труда, но и весь пятый месяц устраивают пикники на природе: бухают беспробудно, устаивая изредка поножовщину по пьяни, и жарят шашлыки, и это несмотря на строгий запрет на разведение костров. Но он, конечно, строгий, пока в карман кому надо не занесут и не положат, а там, как обычно это бывает, сразу же все можно. На что угодно глаза закроют. Тогда хоть весь парк поджигай – не почешутся.
Однако, прямо сейчас и не скажешь, что лесопарк настолько криминально опасен.
Вдалеке на детской площадке резвятся и смеются дети. Рядом с ними на скамейках сидят и болтают умиротворенные мамочки с колясками. В кустах обжимаются и хохочут парочки. Изредка по дорожкам пробегают спортсмены, проезжают велосипедисты, самокатчики.
А также полным-полно обычного люда, чинно и мирно гуляющего по аллеям и тропинкам. Самая настоящая жара нахлынула так внезапно, что застала врасплох всех, и особенно меня. Поэтому большинство из них вырядились в летнюю одежду, на ноги обули сандалии и босоножки.
И лишь некоторые помнят о печальном опыте, присущему каждому жителю северной столицы: сейчас-то тепло, а вечером наверняка прохладно станет. Оттого сверху, на плечи, на всякий случай накинули кофты, тонкие спортивные куртки, толстовки. А некоторые, несмотря на жару, еще и брюки надели, пусть и тонкие, но все же.
И так как столь жаркая погода здесь бывает нечасто, очень и очень редко, то глупо осуждать людей за вполне обоснованные опасения, за то, что они не доверяют неожиданному, по-летнему теплому подарку, что вдруг щедро отсыпал пятый месяц, пойдя против местного климата.
Ведь обычно в Петрбурге конец весны весьма прохладный, если не сказать, что по-зимнему холодный: частенько приходится в куртках и пальто щеголять, укутываться шарфами, накидывать на голову капюшоны и платки, натягивать шапки, чтобы не мерзли уши, и перчатки, чтобы руки не зябли.
А по ночам даже заморозки бывают, отчего рассада на дачах, слишком рано посаженая неопытными и нерасторопными садоводами, любит вянуть, кукожиться и дохнуть от холода, ведь снега, что мог бы утеплить несчастные растения, уже нет, а минусовая температура еще есть. Она не без злорадного удовольствия периодически случается, и никуда от нее не деться.
И вот почему сегодня, именно сегодня, как назло, выдался погожий денек?
Распогодился-то последний месяц весны на славу. Как специально!
Он словно издевается и усмехается надо мной, медленно и со вкусом пытает меня, когтями проводит по душевным ранам. Только сильнее обнажает ситуацию, в которой я оказалась. Не утешает, а лишь давит, уничтожает. Показывает, насколько моя беда, мое горе и мои страдания ничтожны для всего мира. И что я лишь жалкая песчинка в этом бушующем океане, не первая и не последняя, сгину и даже не заметят.
Нагретый солнцем воздух пахнет надеждой, верой и мечтами в прекрасное будущее, в то, что счастье и радость не за горами, а я лишь впадаю с каждой секундой во все большее отчаяние – глухое, безнадежное, тягучее. И никуда от него не скрыться и не спрятаться.
Ведь куда бы я ни посмотрела – покоя нет.
От солнечных пятен на траве и дорожках рябит в глазах. С каждым новым порывом нежного теплого ветра мерцание бликов, игра света и тени от листьев берез становятся просто невыносимыми.
Окружающие люди бесят своими беззаботными лицами, расслабленностью, спокойствием, смехом, разговорами. Они отдыхают, гуляют, довольны жизнью, их будущее безоблачно.
И они раздражают, бесконечно раздражают! Ненавижу их!
Я закрываю лицо руками, лишь бы не видеть счастье, радость, веселье и свободу вокруг. Невыносимо осознавать, что у них-то есть будущее, а вот у меня, у моей семьи его больше нет.
Но даже спрятавшись в темноте, закрывшись ладонями от всего мира, не удается забыться. Я все равно слышу веселые крики и смех детей на детской площадке, шум разговоров, неторопливые размеренные шаги людей, задорную музыку из колонок, далекие выстрелы по мишеням в тире, шелест шин велосипедов и самокатчиков, скрежет мелкой гравийки под кроссовками бегунов.
Поэтому отнимаю руки от лица, зажмуриваю глаза и тут же зажимаю ладонями уши из всех сил.
Вот только теперь я больше не сижу в блаженной темноте, потому что из-за яркого солнечного света под веками полыхает кровавое зарево, вспыхивают искорки, точки. Но хотя бы до моего слуха не долетает ни звука, и можно больше не мучаться от зависти к другим.
Хоть и удалось абстрагироваться от реального мира, малодушно закрыв от него пару органов чувств – зрение и слух, как две из трех знаменитых буддистских обезьянок, да вот только теперь горести и несчастья, что обрушились на меня тяжелым бременем за последний месяц, лишь сильнее обволакивают, затягивают в топкую трясину безысходности.
Мне больше не на что опереться, и я могу только тонуть, вязнуть, глотать воздух в надежде, что все обойдется… Но трепыхайся – не трепыхайся, а итог один. Рано или поздно, накроет с головой, и дыхание прервется, а с ним и сама жизнь.
Я осталась одна-одинешенька, и больше не сижу под крылышком у родителей, как желторотый птенчик. Они всегда любили меня, опекали, защищали от невзгод, хотя я уже давно была не ребенок. А теперь мне больше не на кого опереться и не к кому обратиться. Отныне я сама по себе, и никого не могу спасти. Никого из тех, кто мне дорог.
Будучи зависимой от родных, я оказалась совершенно не приспособлена к жизни. Постоянно нервничаю, не в силах решать взрослые проблемы и выходить из безвыходных ситуаций. Вялая, аморфная, апатичная, эмоционально нестабильная, незрелая, обидчива и злопамятна. Совсем не умею общаться с людьми. Тушуюсь и теряюсь, если нужно к кому-то обратиться за помощью или с просьбой. Создаю конфликты на пустом месте и не в состоянии их предотвратить, сдержав свой поганый характер.
Жизнь очень сурово обошлась со мной, наказала меня со всей строгостью закона.
За что мне все это? Какое такое зло я сделала, что должна так страдать?
За вышеперечисленное? Но я не самая худшая злодейка, что без цели и смысла топчет эту землю под луною… Быть инфантильной – не преступление. Есть люди и похуже, и получше меня, но наказание получила почему-то именно я… Отчего такая избирательность у провидения? Чем я хуже или лучше других? Ведь я всегда была самой настоящей посредственностью, ординарностью, бездарностью.
И вот на такого маленького, ничтожного человека свалился столь непомерный груз.
Я хожу по кругу в этом мраке и выхода не вижу.
Как спасти папу и брата? Как?! Неужели их и правда казнят…
Хочется выть, биться, рыдать, терзать свое тело в исступлении от собственного бессилия, которое ранило гордость так больно, но все, чего могу себе позволить, так это сидеть на лавочке и погружаться во все больший мрак и безысходность.
Из-за того, что ладони сдавливают уши, а под закрытыми веками горит кровавое марево, появляется ощущение будто я погружаюсь все глубже и глубже под воду, бурую и мутную, отчего чувствую себя весьма странно и жутко. В душе поднимается глубинный страх, древний неосознанный, первобытный, причины которого мне неизвестны.
Я на секунду убираю затекшие, уставшие руки от ушей, и шум голосов отдыхающих в парке обрушивается мощным потоком. Опешив от неожиданной громкости, разум становится ватным, впадает в оцепенение. Мысли плывут куда-то, путаются, уносятся, будто ведомые ветром.
Звуки становятся чрезвычайно резкими, звонкими и настолько острыми, что о них можно порезаться. Какофония из визгов, криков, смеха, разговоров, музыки сливается во что-то невообразимое, пока вдруг я не начинаю различать отдельные слова, звучащие далеко-далеко, гулко и глухо, как из глубины колодца…
***
— …Давненько такого не было…
— …Впаяли высшую меру наказания, Создатель Всемогущий …
— …Статья №357… Измена Родине…
— …Расстрел…
— …Да нет, не все так страшно, частенько заменяют на более мягкую степень наказания…
— …Верно, заменят пожизненным и отправят в Сосновки, но хоть не расстреляют…
— …Кто ж его знает, дело-то резонансное, вдруг апелляция не поможет…
— …Типун тебе на язык…
— …Да высылка в такой лагерь, как Сосновка, все равно что казнь. Там больше полгода не живут…
— …Тюрьма и то лучше. В колонии строгого режима хоть выжить можно, а там…
— …Смотря где. Вот мой брат в Белом Морже повесился…
— …Да его повесили, зуб даю! Убили…
— …А смысл это обсуждать уже…
— …Могут и в Треугольники определить…
— …Да что вы все делите шкуру неубитого медведя! Ничего еще не известно наверняка! Следствие еще идет…
Вокруг раздаются испуганные шепотки. Рваные, шуршащие, дробящиеся на осколки. Они обволакивают, ранят, режут, душат, уничтожают.
Хочется закрыть уши и убежать. Подальше от сочувствующих – искренних и притворных, подальше от злорадствующих – явных или скрытых. Подальше и от врагов, и от друзей – ото всех.
Хочется послать их куда подальше! Заткнуть им всем рты.
Проклятые ублюдки!
Как стервятники слетелись на кровь, ожидают пиршество, торжествуют, потирают руки в ожидании и в предвкушении, когда можно будет добить упавшего.
Никак не могу поверить в то, что произошло, оно попросту не укладывается в голове. Но отрицать реальность удается только до тех пор, пока под конвоем не выводят из зала суда двух человек с заломанными за спину руками, закованных в наручники.
Отца и брата.
Папа осунувшийся, с недельной щетиной и заплывшим глазом от побоев и пыток, которые к нему, не стесняясь, применяли дознаватели из РКВД. В его лихорадочном, невидящем взглядом застыло немое удивление.
На мгновение наши глаза встречаются, и я, невольно качнувшись, делаю шажок к папе, пока невесомый, робкий, еле заметный. Я колеблюсь, сомневаюсь, но с каждой секундой уверенность крепнет.
Благоразумие вступает в схватку с преданностью, привязанностью, любовью и проигрывает им по всем фронтам. Храбрость, желание защитить свое, безрассудство смешались в бешеный коктейль, и вот я уже готова ринуться вперед, расталкивая сотрудников РКВД, но все еще сдерживаюсь, не решаюсь.
Здравый смысл хоть и проиграл, но пока держит меня в своих тисках, тем и спасает, но надолго утихомирить меня не сможет. И я это знаю, как никто другой. Знаю, насколько дурной и глупой бываю, идя на поводу эмоций, а не разума.
